Глава 28. Non rapaces regnum Dei possidebunt

Глава 28. Non rapaces regnum Dei possidebunt

***

      Вечерняя месса в день Святого Евстафия прошла совершенно обыденно. Архидьякон предвкушал, что проведёт остаток дня в обществе своих новых домочадцев. Он сам удивлялся тому, что стал так думать о пёстрой компании, которую волею случая приютил. Но иначе уже не получалось. Тысячу раз был прав старый брюзга Матье — видно, ему на роду написано подбирать всех нуждающихся и заботиться о них. К чему же идти против назначенного жребия?        Фролло не единожды думал о том, почему так выходит. Он долгое время был убеждён, что не любит людей, за редким исключением. Но вскоре понял, что не любит толпы. Толпа являлась средоточием всего самого отвратительного и порочного, что отличает человеческую натуру. Абсолютное большинство людей слабы, как умом, так и духом, и готовы уступить греху, когда видят, что не одиноки в своей слабости. Толпа поглощает их, словно ненасытный Молох, стирает личные убеждения и стремления одного «я», сливая его в безликое, многоголосое и бездумное «мы». И вот уже любое беззаконие, будь то избиение странного изгоя или же сожжение беззащитного уродца, ложится на плечи не одного, но многих, тем самым разделяя груз ответственности, размывая чувство вины. Ведь если нет сожаления от содеянного, то нет и злодейства, словно сам факт отсутствия угрызений совести нивелировал совершённое преступление. Однако толпа движима чистыми животными инстинктами, ей не свойственны глубокие мысли и сложные идеи. В этом тупом единстве, взывающем к низменной сути каждого, её сила. Но и слабость. И тот, кому достанет знаний, уверенности и ума, сможет управлять ей. А для этого требуется изучить наиболее ярких её представителей, ведомых самыми гнусными и вместе с тем обыденными страстями.       Одним из таких образчиков, вне всякого сомнения, являлся прославленный королевский медик, досточтимый мэтр Жак Куактье. Хотя обращение «досточтимый» подходило этому человеку ровно так же, как эпитет «благонамеренный» лису, забравшемуся в курятник. Алчность и вороватость этого господина могли соперничать разве что с его самонадеянностью. Некогда весьма недурной врач с годами превратился в законченного мошенника, готового из самого незначительного недомогания своих пациентов извлекать самую грандиозную выгоду. Размер этой выгоды и тяжесть диагноза прямо пропорционально зависели от благосостояния страждущего. С лёгкой руки мэтра Жака сезонная простуда превращалась в опаснейшую сенную лихорадку, а банальный лишай — в чёрную оспу. Королевский медик, возбуждавший своей головокружительной карьерой обоснованную зависть и тайное презрение своих более сведущих, но менее дерзких и пронырливых коллег, был тоже своего рода алхимиком, однако, в отличие от иных приверженцев герметизма, годами бившихся над рецептом философского камня, нашёл более простой путь к богатству и славе.       Но, с каждым годом делаясь все более успешным придворным и землевладельцем, обрастая титулами и имениями, как днище корабля ракушками, Куактье все больше терял на изначальном поприще. Он не утруждал себя совершенствованием однажды полученных знаний, которые с неизбежным развитием врачебной науки, пока ещё сдерживаемой жёсткими рамками догматизма, но уже упорно стремящейся вырваться за них, успели порядком припылиться. Будучи извлечёнными на свет божий, эти знания напоминали старую горностаевую мантию — всё ещё служащую символом величия, но порядком истрепавшуюся и основательно побитую молью. Однако у мэтра Жака попросту не было времени и сил подновлять её. Почтенному эскулапу хватало возни с поместьем Полиньи, которое он не забывал клясть при каждом удобном случае, утомительным сбором податей с тюрьмы и присутственных мест Дворца правосудия, а также всех лавок, мастерских и домов, находящихся в его ограде. Не стоило забывать и о яростных стычках с членами счётной палаты за каждый денье, проходящий мимо его кошеля, о разорительной стройке знаменитого особняка под вывеской с абрикосовым деревом и, конечно же, о нескончаемой борьбе за место под солнцем со сворой охочих до королевской милости бездельников. Среди главных соперников многострадального королевского медика неизменно значился королевский же брадобрей — поистине вездесущий, великий и ужасный Оливье ле Дэн. Ненавистный рыжий дьявол постоянно чинил всевозможные препятствия уважаемому учёному, не позволяя тому спокойно устраивать судьбу своих детей, племянников, двоюродных братьев и зятьёв. Злокозненный цирюльник не брезговал любой подлостью, чтобы увести очередную непыльную должность прямо из-под носа добродетельного лекаря. О том, что в сражении за благополучие своего многочисленного семейства Куактье сам был не прочь воспользоваться методами, далёкими от благородства, тактично умалчивалось. С такими заботами мэтру Жаку было не до корпения над усовершенствованием очередной микстуры от несварения или мази от подагры. Что уж говорить о снадобьях гораздо более сложных, а порой и откровенно опасных?       И здесь медик, от природы не обделённый хитроумием, нашёл весьма действенный способ разделаться с этим досадным затруднением. Он самым бессовестным образом пользовался услугами своих более молодых коллег — талантливых, но ещё безвестных и не слишком обеспеченных. Мэтр Жак сулил им достойную плату и, что не менее важно, своё покровительство. Правда, вскоре выяснялось, что посулы были много щедрее действительной награды, а покровительство со временем здорово начинало напоминать рабство времён расцвета Римской империи. В особых случаях сотрудничество начиналось с угроз под маской дружеского участия. Последнее как раз и случилось с молодым Фролло, служившим в ту пору иереем в приделе лентяев. Именно тогда он в полной мере почувствовал, насколько уязвимым его делают простые человеческие привязанности и как легко на них могут сыграть бесчестные негодяи. Положение его, несмотря на симпатии тогдашнего епископа, было трудным, и ему пришлось принять условия ушлого медика.       Теперь же судьба наконец предоставила Клоду возможность не просто расквитаться со своим старинным «другом», но сделать это со всей возможной пользой. По иронии всё той же ветреной фортуны мэтр Жак сам поспешил помочь ему в этом деле. Не далее, как на следующий день после знаменательной встречи архидьякона с Людовиком XI в Бастилии, медик заявился прямиком в монастырь и, не утомляя себя приветственными любезностями, накинулся на спешно собиравшего склянки с микстурами Фролло с обличительными речами.       — Что вы себе позволяете, отец Клод? — прошипел старый шарлатан.       — О чём вы, мэтр Жак? — со всем возможным спокойствием поинтересовался архидьякон, не прекращая, однако, своего занятия.       В тот момент ему безумно хотелось послать клятого негодяя к дьяволу и как можно скорее вернуться к лежавшей в горячке Эсмеральде. Но, прекрасно представляя возможные последствия этого поступка, священник глубоко вздохнул и, отодвинув от себя уже собранный сундучок с лекарствами, невозмутимо уселся в кресло. Не стоило показывать мэтру Жаку своё истинное состояние, иначе это ничтожество, чего доброго, примет его страх на свой счёт.       Куактье весь побагровел от гнева так стремительно, что Фролло всерьёз обеспокоился, как бы того не хватил удар. Будет крайне неловко, если старик преставится прямо посреди его кельи. Хотя такой исход представлялся архидьякону весьма заманчивым. Но он понимал, что Господь вряд ли будет так добр к своему недостойному слуге, чтобы в одночасье прибрать этакое сокровище. Такие, как мэтр Жак, обладают завидной стойкостью и имеют отвратительное свойство коптить небо своим смрадным дыханием непозволительно долго.       — И вы ещё спрашиваете? Да, дерзости вам не занимать! — воскликнул Куактье, раздувая ноздри и потрясая отвисшими щеками.       Продолжая мысленно посылать бургундскому выродку самые страшные проклятия, Фролло небрежно сложил руки на животе и переплёл пальцы, ожидая продолжения. Он не собирался доставлять этому мерзавцу удовольствие и начинать оправдываться, не получив прямого обвинения.       Мэтр Жак тем временем злился всё больше. Он весь дрожал от ярости.       — Как смели вы за моей спиной вести дела с его величеством?       Клод изумлённо вскинул брови.       — Помилуйте, друг мой, но что мне оставалось делать? Не мог же я отказать властелину лишь потому, что не имел возможности посоветоваться с вами? Он мог истолковать мой отказ превратно. И вы сами знаете, что последовало бы за этим.       Медик, нервно расхаживавший перед креслом архидьякона, резко остановился и навис над ним.       — Вот как! Вы, мэтр, отменнейший лжец! Какое низкое коварство, какой подлый расчёт! Я пригрел змею на своей груди!       Фролло хотелось заметить, что грудь почтенного лекаря, и без того чахлая, уже трещит под весом обсевших её плотным слоем земноводных из числа ближайших родственников, но смиренно промолчал. Куактье между тем продолжил наступление:       — Видно, внимание его величества так окрылило вас, что вы решили, будто прекрасно обойдётесь без моей помощи. Но спешу вас огорчить! Симпатии государя весьма поверхностны. Вы для него лишь мимолётный каприз, о котором вскорости позабудут, когда поймут, сколь пусты ваши идеи и несбыточны обещания!       — Отнюдь, мэтр Жак, — возразил Клод. — Ведь я не предлагал его величеству никаких пустых идей и несбыточных обещаний. Я бы никогда не осмелился оскорбить его доверие подобным. Метод, который я разработал по его приказанию, многократно опробован и приводит к вполне конкретному, а главное, желанному для французской казны результату. Право же, я искренне не понимаю причину вашего недовольства. Ведь именно вы познакомили меня с королём, а значит, мой успех принадлежит и вам.       Мэтр Жак стремительно обернулся к столу и в бешенстве хлопнул по нему ладонью.       — Не делайте из меня дурака! Вы надумали проторить себе путь наверх через мою голову! Для этого даже не погнушались подольститься к принцессе, к этой вздорной сумасбродке, вообразившей, что может усесться на трон!       Усилием воли отбросив терзавшее его беспокойство, Клод сосредоточился на текущем моменте. Он вдруг остро ощутил его важность. Мэтр Жак разъярился до такой степени, что ненароком позабыл о своей обычной осторожности. Хотя, вернее будет сказать, что он просто не считал нужным проявлять её с тем, кого почитал всецело от себя зависящим. Фролло давно приметил за ним эту оплошность и терпеливо ждал случая ею воспользоваться, годами накапливая сведения, которые не раз невольно выдавал во время подобных вспышек его самопровозглашённый покровитель. Правда, раньше священнику не приходилось слышать ничего сверхценного. Но сейчас Клод чувствовал, что напал на золотую жилу.       — Мэтр Жак, прошу, тише. Не мне предупреждать вас о том, как дорого могут обойтись несколько сказанных в запале слов, — сдержанно заметил он, прекрасно зная, как подействует на взвинченного Куактье его тихий, доверительный тон.       Медик раздражённо отмахнулся:       — Бросьте деликатничать! Мои настроения по отношению к этой особе не секрет. И для его величества в том числе. А вам, отец мой, хочу напомнить, что наш государь может сколько угодно умиляться выходкам своей ненаглядной дочери, но корону ей всё равно не передаст!       — Господь с вами, мэтр Жак! Никто, будучи в здравом уме, и не станет предполагать подобные вещи, — ответил Фролло. — Однако вы не можете не признать, что кандидатура принцессы на роль регента является наиболее разумной.       Куактье скривил презрительную гримасу.       — Умоляю, оставьте вашу льстивость! Вы сейчас не при дворе. Дофину требуется решительное и твёрдое мужское руководство, а не сестринское участие. И он его непременно получит.       Фролло неуверенно покачал головой.       — Неужели вы хотите сказать, что государь пойдёт на это? Мне казалось, что в вопросе герцога Орлеанского он непреклонен.       Глаза медика алчно сверкнули. Казалось, он уже совершенно позабыл о первоначальной цели своего визита. Боязливо оглядевшись по сторонам, он быстро сел на стоящий напротив кресла Клода стул для посетителей и, подавшись вперёд, горячо зашептал:       — Вы не хуже меня знаете, что король очень болен. Нам с вами не продлить его дни надолго, как бы мы ни старались. Все равны перед Господом, все мы дети Его.       Тут мэтр Жак истово перекрестился. Клода позабавил этот внезапный всплеск богобоязненности в человеке, который при помощи своей отравы отправил на тот свет несколько десятков душ, но он последовал его примеру. Удовлетворив таким нехитрым образом свой благочестивый порыв, Куактье решительно продолжил:       — Трудно вообразить, какой кавардак начнётся при дворе после смерти нашего доброго властелина. Разве самовлюблённой девчонке, начитавшейся философских сочинений, под силу сладить с подобным? Вы ведь и сами понимаете, что нет. Разумеется, она рассчитывает на поддержку мужа и его брата, но этого мало.       — Думаю, её высочество рассчитывает на последнюю волю своего венценосного родителя, — осторожно предположил архидьякон.       — Даже если так, то подумайте, к чему это приведёт. Франция, которую там долго и упорно объединял его величество, вновь будет поглощена междоусобицами. Мы на грани чудовищной катастрофы, отец Клод! — патетично воскликнул лекарь.       Фролло, не оценивший его грошового патриотизма, скептически поморщился:       — Оставим высокие рассуждения о судьбе отечества философам и перейдём к сути. Как это всегда было принято между нами. Чего вы хотите?       Куактье усмехнулся:       — Того же, что и вы. Стабильности и процветания. А это будет невозможно для нас обоих, если регентом станет Анна. Не думайте, что в обмен на оказанную услугу она позабудет о вашей неучтивости. Наша драгоценная мадам очень мстительна.       Клод склонил голову набок и задумчиво потёр висок.       — Интересно. Вы почти дословно излагаете мысль, с которой меня ознакомил его сиятельство Оливье ле Дэн.       Куактье дёрнулся, будто его ужалили, и схватил Фролло за руку.       — Что ему нужно? Что известно? Отвечайте!       — Успокойтесь. Он лишь предложил мне своё покровительство и намекнул на то же, о чём только что говорили вы.       Медик побледнел и судорожно сглотнул.       — Думаете, он уже договорился с герцогом? — едва слышно прошелестел он.       Клод укоризненно взглянул на него и терпеливо, будто воспитатель, мягко урезонивающий расшалившегося ребёнка, сказал:       — Это я как раз и пытаюсь выяснить, пока вы обвиняете меня в предательстве. Вспомните, разве за всё время нашей дружбы я хоть раз дал вам повод усомниться в моей верности? Разве я плохо выполнял ваши поручения? Или же даваемые мной советы вам не пригодились?       Опомнившись, Куактье выпустил его руку и неохотно проворчал:       — Простите, мэтр Клод. Признаю, я погорячился. Но поймите и вы меня! Ваше поведение не могло не настораживать! Что я должен был подумать, когда узнал, что вы приняли деньги от принцессы?       Архидьякон постучал кончиками пальцев по подлокотнику.       — Лишь потому, что не надеялся получить их от вас. Ведь вы чётко дали понять, что не собираетесь финансировать «опасные фантазии бредящего алхимией сумасшедшего».       При этих словах мэтр Жак желчно ухмыльнулся:       — Ну будет вам поминать пустяшные обиды! Пусть мы и не всегда сходимся во мнениях, я никогда не сомневался в ваших умениях. И если бы вы всё толком мне объяснили, непременно помог бы вам.       Фролло скептически усмехнулся про себя, а вслух сказал:       — Не сомневаюсь. Надеюсь, теперь, когда выяснилось, что наши взгляды на происходящее совпадают, вы перестанете видеть во мне соперника и позволите помочь в нашем общем нелёгком деле?       Лекарь ощутимо занервничал; его взгляд заметался по келье, словно искал поддержки у её скудной обстановки. Мерзавец явно разрывался между подозрительностью и жадностью, уязвлённым самолюбием и предвкушением невиданных милостей. Клод с брезгливым любопытством наблюдал за копошением этой червивой и зловонной душонки, болтающейся от бесконечной жажды обогащения к непреходящему ужасу перед гневом сильных мира сего. Наконец, утомившись от созерцания этих жалких метаний, он решил подстегнуть врага, направив его размышления в нужное русло:       — Мэтр Жак, пока вы колеблетесь, мэтр Оливье, возможно, уже начал действовать. Он может заручиться поддержкой нужных людей и услужить известной персоне раньше нас с вами. Неужели вы допустите это?       Куактье гордо вскинул подбородок и насупился, сделавшись похожим на бульдога.       — Конечно, нет. Что бы вы себе ни думали, ваше высокопреподобие, у меня связей не меньше, чем у этого сына нечистого! И я намерен их использовать. Я покажу этой облезлой лисице её место!       Фролло находил, что мэтр Оливье больше похож на шакала, никогда не атакующего жертву прямо в лоб, но спорить не стал. Пусть стервятник тешится своей мнимой прозорливостью. И верит, что решил и придумал всё сам.       — Но постойте! — вдруг спохватился эскулап. — Вы что-то говорили о том, что он предлагал вам покровительство? Надеюсь, вы дали своё согласие? О, скажите, что не упустили этот шанс!       В очередной раз в душе заклеймив крадущего драгоценное время болвана, Клод успокаивающе улыбнулся:       — Разумеется, нет. Я счёл, что это прекрасная возможность узнать о планах противника и нарушить их. Но, сами понимаете, как это опасно. Я не могу действовать без гарантий и поддержки с вашей стороны. А также некоторых послаблений касательно нашего договора.       Куактье надменно фыркнул:       — А я всё гадал, к чему же вы ведёте?       Фролло пожал плечами.       — Увы! Мне необходимо выкупить лен и оставить приличное наследство брату и воспитаннику.       — Вы так предсказуемы, — с претензией на светлую печаль заметил королевский лекарь. — Хоть бы раз попросили что-то для себя.       — О, я попрошу, мэтр Жак, — ровным тоном ответил Фролло, заставив Куактье напрячься.       — Что?       — Разве не ясно? То, в чём мне непременно откажет господин цирюльник. Ведь ему нет нужды менять надёжного протеже на такую сомнительную личность, как я. У меня есть определённые опасения, что, одержав с моей помощью победу над принцессой и получив место при новом регенте, он предпочтёт избавиться от меня. Вы же человек куда более дальновидный. Потому мой выбор очевиден.       Мэтр Жак коротко рассмеялся и довольно потёр руки.       — Вот теперь вы говорите дело! Я рад, что вы очнулись от своей герметической ереси и взялись за ум. Будут вам и послабления, и гарантии, и нужные люди. А при должном раскладе и епископская митра. Видит Бог, мы с вами обведём всех вокруг пальца и славно устроимся, друг мой.       — Так и будет, мэтр. Обещаю, — отозвался Фролло, без лишних сантиментов представляя, как болтается в петле на высоте двух туазов тело презренного негодяя.       Клод слегка тряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли. Сейчас ему не хотелось вспоминать о дурном. В этот необычайно погожий и тёплый весенний день, столь непохожий на те суровые и наполненные тревогой зимние месяцы, он желал думать о приятном. Например, о шустром белокуром бесёнке, шагавшем рядом с ним по коридору монастыря. Жеан, увлечённый рассказом об успешно сданном экзамене по римскому праву, жестикулировал и забавно гримасничал, чем вызывал невольную улыбку старшего брата. В последнее время их отношения заметно улучшились. И за это нужно было благодарить Эсмеральду.       В один из тёмных и снежных февральских вечеров Клод явился к ней в особенно мрачном расположении духа — стол в его кабинете снова заполнили жалобные письма из коллежа Торши, к которым прибавился ещё и внушительный счёт за ущерб, нанесённый кабачку «Старая наука» во время дебоша, возглавляемого его младшим братом. Клод старательно делал вид, что всё в порядке, но девушка безошибочно угадала его настроение и ласково спросила, в чём причина. Фролло уже хотел привычно отговориться усталостью от церковных дел, но интерес красавицы и её участие были столь искренними, что он неожиданно для самого себя рассказал ей о Жеане. О том, как удручён его выходками, которые день ото дня становятся всё более безрассудными, и о том, как беспокоится за его будущее. Он старался не вдаваться в ненужные ей подробности и говорил сдержанно. Эсмеральда слушала его внимательно, будто он делился с ней не своими огорчениями, а очередной притчей или легендой. И на душе становилось легче. Спохватившись, Клод устыдился этой непрошенной откровенности и надолго замолчал, отвернувшись к очагу.       — Прости, дитя. Не стоило говорить с тобой о своих заботах, — наконец сухо произнёс он.       — Почему? Мне приятно говорить с вами обо всём, — мягко отозвалась девушка. — Вы очень любите брата. Это замечательно. Но вы ему этого не показываете.       Клод искренне изумился:       — То есть, как? Он получает от меня всё, что пожелает.       Эсмеральда тихонько вздохнула:       — Вот это и плохо. Он не привык добиваться чего-то сам. Живёт без забот и хлопот.       Фролло поморщился.       — Я это прекрасно сознаю. Но если лишу его поддержки, он просто не справится. Это очевидно. Жеан обязательно влипнет в какую-нибудь тёмную историю, которая неминуемо приведёт либо к позорному столбу, либо к виселице.       Цыганка опять вздохнула и задумчиво провела пальчиком по губам.       — А вот и другая причина, по которой у вас с ним неладно.       — Какая же?       — Вы в него совсем не верите. И, кажется, даже стыдитесь, — спокойно ответила Эсмеральда.       Фролло едва не поперхнулся от возмущения.       — Что? Но это же чушь!        Девушка смущённо улыбнулась ему:       — Он так не думает. Вот и делает всё вам назло. Поговорите с ним и убедитесь сами.       — Да я только и делаю, что говорю! — возразил священник и едко прибавил: — Но я имел бы гораздо больший успех, проповедуя камням на мостовой.       Эсмеральда нетерпеливо покачала головой:       — Нет же! Не говорите, а поучаете. От этого кажется, что вы не беспокоитесь, а злитесь. Я сперва тоже так думала. Но потом поняла, что вы не такой, каким хотите казаться… Знаете, я очень много времени провела с Анхелем и дядей. И, наблюдая за ними, убедилась, что сильным мужчинам легче делать вид, что им всё нипочём. Будто вы сами со всем справитесь и никакая помощь вам не нужна. И в трудные времена это хорошо. Но всегда так делать нельзя! Это как с тем великаном, что держал на плечах небесный свод. Ему, бессмертному и могучему, и то было тяжело. А что же говорить о простом человеке? Да никто не выдержит такого! Однажды обязательно сломается.       Тут она осеклась и, зардевшись, застенчиво отвела взгляд. Клод улыбнулся:       — Ну хорошо. И как тогда нужно?       Девушка подняла голову и решительно произнесла:       — Как со мной сейчас.       — Жеан этого не оценит, — жёстко произнёс Фролло. — Тут и думать нечего.       — А думать и не надо! — отрезала Эсмеральда и, беспокойно поёрзав на скамье, грациозно подобрала под себя стройные ножки, к огромному разочарованию тайно ласкавшего их взглядом священника. — Просто попробуйте узнать что-то о нём самом. Спросите о чём-то интересном.       — Я постоянно спрашиваю.       Плясунья лукаво улыбнулась:       — Об отметках и выученных уроках? Но это не беседа, а допрос. Вот он и видит в вас не то прокурора, не то судью.       — Он видит во мне источник наживы, — невесело усмехнулся Фролло.        — Так покажите ему человека! — горячо воскликнула Эсмеральда. — Вы же можете быть откровенным со мной, хоть я вам и чужая. А Жеан ваш родной брат. Поверьте, ничего страшного не случится, если он узнает, что вы не каменный. Что вам тоже бывает тяжело и больно. Как и ему. Как всем.       Клод задумчиво кивнул, вновь поражаясь тому, насколько легко и свободно эта изумительная девушка может говорить о самом сокровенном. И когда Жеан явился к нему спустя два дня после этого разговора, просто последовал её совету.       Сказать, что брат удивился столь непривычному подходу, означало сильно преуменьшить произведённый эффект. Школяр сперва опешил, но быстро опомнился и взялся паясничать с ещё большим апломбом. Клод спокойно сносил его кривляния, ненавязчиво расспрашивал о делах, предусмотрительно не касаясь учёбы, и без возражений давал деньги, не требуя никаких объяснений. Также он перестал отчитывать и стыдить брата. В ответ на его недоумевающий взгляд Клод сказал:       — Я всё понимаю. Ты молод и тебе хочется веселиться. Возьми от этого времени всё самое лучшее, потому что больше оно не повторится. Стать серьёзным ты ещё успеешь.        Сначала Жеан хорохорился и дерзил пуще прежнего. Потом насторожился и, кажется, испугался. А после неожиданно присмирел и однажды даже принёс обратно часть выданных средств, заявив, что если Клод и дальше будет ими так бездумно бросаться, то они скоро останутся на бобах.       Архидьякон, всё это время внимательно следивший за происходящими метаморфозами, подмечал в поведении брата то, чему не придавал значения раньше. И находил всё больше подтверждений правоты Эсмеральды. Теперь он видел не нахального недоросля, потерявшего голову от вседозволенности, но одинокого мальчишку, который изо всех сил старался дать знать всем вокруг, что он есть на свете. Неудивительно, что для этого он прибегал ко всякого рода бесчинствам. Это началось с ним ещё в детстве. И Клод догадывался, что было тому причиной. Когда малыш Жанно просто вёл себя хорошо, он испытывал облегчение, думая, что одной заботой стало меньше и можно наконец спокойно заняться делами. Но стоило сорванцу устроить какой-нибудь переполох, и старший брат был весь к его услугам — пусть сердитый и строгий, но все же был.       Оглядываясь на их общее прошлое, Фролло со стыдом признавал, что пытался внушить брату послушание, задабривая его многочисленными подарками. В то время он не думал, что такая забота больше напоминает подачку. По сути он откупался от Жеана, решив, что сладости, игрушки и дорогие вещи заменят ему простое человеческое тепло.       Клод раскаивался. Но понимал, что вряд ли бы смог вести себя по-другому. Ему было просто нечего предложить Жеану. Его душа была холодна и безжизненна, как покрытая льдом пустошь. Ведь он годами вытравливал и истреблял в себе всякий намёк на нежность и доброту. Иначе было не выжить. Его бы просто сожрали, стёрли в порошок, сдули, как случайную былинку. Что бы тогда сталось с маленьким сиротой? Жизнь не пощадила бы его, как не пощадила их мать и Розину. Жизнь безжалостна к тем, кто слаб.       Поэтому Клод делал то, что умел лучше всего — пользуясь умом, как оружием, упорно прокладывал себе путь наверх. Ему нужно было как можно больше власти. Только так он мог защитить тех, кто дорог.       Из размышлений его вырвал чувствительный тычок под рёбра.       — Ты меня вообще слушаешь? Или я опять напрасно расточаю жемчуг своего красноречия? — возмутился Жеан.       — Прости, задумался, — виновато отозвался Клод. — Но, как бы то ни было, я тобой очень доволен.       Школяр расплылся в лучезарной улыбке:       — Я счастлив, дорогой брат. Но было бы недурственно, если б ваше довольство выразилось в более вещественной форме. Ведь тягу к учению необходимо подкреплять. Не мне говорить вам, как нынче дороги книги. И перья, и чернила… Позвольте же мне приобрести всё необходимое. Дайте хотя бы флорин!       Клод хмыкнул:       — Всего-то? Не продешевили, сударь?       — Страсть к науке невозможно измерить звоном золота. Давайте два, — с достоинством патриция перед лицом варвара изрёк Жеан.       Клод невольно восхитился абсолютным бесстыдством и ловко подвешенным языком маленького плута.       — Хорошо, — ответил он. — Будут тебе деньги, раз уж ты их честно заслужил. Только не пропивай всё разом. Лучше и правда купи себе что-то полезное.       Негодник похлопал его по плечу и сокрушённо покачал головой:       — Ох, Клод, боюсь, у нас слишком разное представление о пользе! Но чернила и «Новые дигесты» я в самом деле куплю, не волнуйся.       — И на том спасибо, — смиренно вздохнул архидьякон. — Но оставим эту тему. Лучше скажи, что там с этим Альбером де Рамоншаном? По-прежнему цепляется к вам или одного внушения палкой хватило?       — Чтоб мне лопнуть! — удивился Жеан. — Ты и это запомнил. И как ты только умудряешься?       — Что именно?       — Держать в голове столько мыслей одновременно.       — Дело привычки. Тебе тоже придётся научиться.       Жеан страдальчески возвёл глаза к тёмным сводам.       — Помилуй, братец! Мне не сдюжить!       Клод нахмурился.       — Как же ты в таком случае собираешься стать адвокатом?       — С Божьей помощью! — провозгласил чертёнок, невинно хлопая чистыми голубыми глазами.       — Господь уже помог тебе в должной мере, наградив умом, — не обращая внимания на бессовестное ёрничанье, спокойно сказал священник. — А ты упорно отвергаешь Его дар, даже толком не воспользовавшись. Это как сидеть перед пустым кувшином, умирая от жажды, и молиться о дожде в то время, как колодец находится всего в двух шагах.       Жеан резко остановился и изумлённо уставился на старшего брата.       — Подожди! Мне почудилось или ты только что признал, что я не дурак?       Архидьякон огляделся по сторонам, но коридор был пуст. Тогда он чуть наклонился и, положив ладонь на затылок брата, притянул его к себе, прижимаясь лбом к кудрявой голове.       — Ты чего? — растерялся школяр, но не отстранился.       Клод слегка боднул его, как было заведено между ними, когда Жеан был совсем маленьким.       — Я никогда не считал тебя дураком. Мне просто обидно, что ты растрачиваешь свои способности на глупые фокусы и мелкие аферы. А твоё притворство унижает не меня, а тебя самого. Я ведь понимаю, когда ты лжёшь мне. И ты это знаешь. Зачем же всё это?       Жеан засопел и тоже прижался к его лбу, щекоча взъерошенными локонами.       — Клод, понимаешь… , — нерешительно начал он, но вдруг отпрянул, словно его ошпарили кипятком, и быстро сказал: — Идёт кто-то! Чтоб ему пусто было!       Священник был полностью согласен с братом, негодуя на подлеца, посмевшего испортить столь трогательный момент. Не подозревавший о настроениях его высокопреподобия молодой послушник поклонился и робко протянул ему записку.       — Человек, который передал мне это, ожидает у вашей кельи, — сообщил он.       Жеан тут же попытался сунуть свой любопытный нос в развёрнутую бумагу, но Клод без лишних церемоний отодвинул его плечом, не позволяя вчитаться в написанное.       — Подумаешь, великая тайна! — обиженно фыркнул школяр. — Небось бургундской жабе опять понадобились твои зелья.       — Что и кому от меня понадобилось, не вашего ума дело, юноша, — сурово оборвал его архидьякон. — Ступайте. Договорим завтра. Вас это тоже касается, сын мой.       Послушник ещё раз поклонился и поспешил исполнить приказание грозного начальства. От Жеана же было так просто не отделаться. Юноша ухватился за старшего брата, не давая сдвинуться с места.       — Два флорина!       — Завтра! Обещаю, — пытаясь отодрать от себя цепкие пальцы несносного баловня, шикнул архидьякон.       — Нет, сейчас! — запротестовал школяр. — Ты ж не хочешь, чтоб вместо приличного кабака я завалился праздновать в какой-нибудь воровской притон.       Клод сумрачно вздохнул:       — Жоаннес! У вас нет души!       — Есть! И она взывает о милосердии. Дай хоть флорин!       — На! — в сердцах воскликнул священник, сунув ему сорванный с пояса кошель.       Жеан с чувством пожал щедрую руку.       — О, добрый брат! Самый чудесный брат на свете! Первый тост будет за твоё здоровье.       — Скройся!       Школяр церемонно поклонился и, крутнувшись на месте, унесся прочь, как заяц, преследуемый борзой.        Клод же поспешил к ожидавшему его посланнику. Почерк в короткой записке был ему отлично известен — его обладатель не терпел небрежения к себе почти так же, как его царственный покровитель. Любопытно, зачем бы этой бестии из Тилта отправлять к нему порученца раньше условленного срока? О, как же Фролло мечтал о том дне, когда дьявол наконец нагрянет по душу своего тёзки. В том, что враг рода человеческого не побрезгует сделать это лично, он не сомневался. И Клод собирался ему в этом помочь.       Однако у дверей кельи архидьякона ожидал ещё более неприятный сюрприз. Вот уж верно сказано — помяни чёрта и он появится! Человек, лениво облокотившийся о косяк, заслышав приближающиеся шаги, выпрямился и снял капюшон.       — Вы, мэтр? Не ожидал, — удивился Фролло, хотя втайне подозревал нечто подобное.       — Да, всего лишь я, — демонстрируя в благодушной улыбке мелкие, но крепкие зубы, сказал Оливье ле Дэн. — Скромный брадобрей, отчаянно нуждающийся в мудром пасторском наставлении.       — Прошу, — отперев дверь, пригласил Клод.       Цирюльник ловко проскользнул внутрь, щурясь в полумраке. Фролло опустил засов и, подойдя к столу, зажёг свечи. Ле Дэн, заложив руки за спину, неспешно прошёлся по келье.       — Невероятный аскетизм, — заметил он, с любопытством разглядывая обстановку. — Неужели так и живёте здесь целых шестнадцать лет?       — Да, с тех пор, как принял сан, — отозвался Фролло, усаживаясь в кресло и жестом приглашая своего посетителя занять стул, что тот и сделал.       — Пугающее постоянство, — с оттенком лёгкой весёлости заметил брадобрей, вальяжно забросив ногу на ногу.       — Почему же? — полюбопытствовал Клод.       — Вы могли бы занять любой из отдельных домов в клуатре. Но отчего-то продолжаете ютиться здесь, точно какой-то нищий отшельник. Хотя ваше нынешнее положение обязывает к большему.       Фролло равнодушно пожал плечами.       — Я привык так жить. Иного мне не требуется.       Мэтр Оливье вдруг подался вперёд, пристально вглядываясь в лицо архидьякона, и задумчиво произнёс:       — Вы очень опасный человек, ваше высокопреподобие.       — Помилуйте, ваше сиятельство. Если кого и считать опасным, то только вас.       Цирюльник подпёр острый подбородок ладонью и доверительно улыбнулся:       — Не стану спорить. Скажу лишь, что слухи о моей кровожадности сильно преувеличены. Во всяком случае, я гораздо милосерднее мэтра Жака, который просто обожает, когда его недруги умирают в страшных корчах, исходя кровавым потом и захлёбываясь рвотой. Я же не выношу бессмысленного насилия. Любая жестокость должна быть оправдана. Иначе чем мы лучше диких зверей? Нет, отец мой, долг каждого цивилизованного человека и доброго христианина не допустить лишних страданий. Даже когда дело касается его соперников. Посему я предпочитаю старую добрую сталь и пеньку. Просто, быстро и действенно. Однако вы всё же опаснее меня. Намного опаснее.       — И чем это я так опасен, ваше сиятельство? — поинтересовался Клод.       — Вам чужды обычные людские пороки, — охотно пояснил мэтр Оливье. — Вдобавок вы умны, скрытны и абсолютно бесстрастны. А это делает вас весьма затруднительным объектом для манипуляций. Хотя вы очень привязаны к брату и воспитаннику. Пожалуй, это ваша единственная слабость — ваши возлюбленные чада.        Фролло не изменился в лице, хотя внутренне напрягся, как тетива взведённого арбалета. Он тонко улыбнулся брадобрею и незаметно перевёл взгляд на полки за его спиной, где стояли запечатанные пузырьки с кислотами. И представил, как содержимое любого из них выплёскивается прямо в ухмыляющуюся рожу этого выродка. Живо нарисованная богатым воображением картина издыхающего в муках подонка успешно потушила разгорающийся гнев.       — Вы очень наблюдательны, ваше сиятельство, — безупречно вежливым тоном заметил архидьякон. — Но к чему весь этот разговор? Вы недовольны мной?       Ле Дэн с видом оскорблённого достоинства приложил руку к сердцу.       — Упаси Господь! Я доволен вами так, как ни одним из своих самых преданных соратников! Но придуманный вами план настолько безупречен и работает так гладко, что это пугает меня.       — Слабо верится. Вы не производите впечатление пугливого человека. А вашей решимости в достижении цели можно только позавидовать.       Ле Дэн беспечно рассмеялся:       — Оставьте, отец Клод! Меня можно не обольщать, как нашу общую знакомую. Я и без того уже весь ваш. Особенно после подарка, который вы преподнесли мне на днях. Столько любопытных, а главное, своевременных сведений. Я впечатлён.       — Счастлив слышать.       — Отчего же у вас такой угрюмый вид? — насмешливо протянул цирюльник, небрежно покачивая носком начищенного сапога. — Впрочем, что это я? Ваше право. Вы из породы людей стойких и непоколебимых, как скала. Вроде нашего фламандского волкодава. Глыба, монолит, кремень! А вот я скорее похож на воду — принимаю ту форму, которая лучше всего соответствует обстоятельствам.       — Разумная стратегия. И куда более действенная при нынешнем раскладе, — отметил Фролло.       Ле Дэн одарил его очередной льстивой улыбкой:       — Что ж, теперь, когда мы спели друг другу оды и тем соблюли церемониал, можно перейти к делу. А то я вижу, что вы уже истомились от пустословия. Как и я.       Клод кивнул, предлагая своему гостю продолжить. Дальнейшая их беседа содержала немало такого, что могло обеспечить её участникам место на Монфоконе и костёр на Гревской площади. Но толстые каменные стены кельи и обитая стальными полосами крепкая дубовая дверь надёжно хранили секреты. И это была ещё одна причина, по которой Фролло не желал покидать своё пристанище. Разговор завершился лишь поздно вечером, когда двери монастыря уже заперли. Архидьякону пришлось лично сопроводить своего нежданного гостя. Уже у ограды клуатра цирюльник, освещавший дорогу потайным фонарём, вдруг резко остановился, глядя себе под ноги с таким выражением, словно обнаружил на грязной мостовой алмаз размером с яблоко. Фролло проследил за его взглядом, но не увидел ничего интересного — только цветок с бледно-жёлтыми лепестками, непонятно как пробившийся между плотно подогнанными камнями площади.       — Взгляните, какое чудо, отец Клод! — воскликнул Оливье ле Дэн, присев на корточки, чтобы разглядеть растение получше.       — Не вполне понимаю причину вашего восторга, — сказал Фролло. — Это обычная камнеломка. Сорняк, в котором нет ничего примечательного.       Оливье ле Дэн выпрямился и взглянул на священника непривычно серьёзно.       — Всё верно, ваше высокопреподобие. Сорняк и есть. Но я восхищён вовсе не его внешним видом, а жизнестойкостью. Розы и лилии, конечно, красивы и изысканны, но уж больно капризны — чуть что не так, сразу чахнут. А сорнякам не нужны особые условия. Они пробьют себе дорогу даже сквозь гранит.       — А вы весьма поэтичны для государственного деятеля, — с лёгкой иронией заметил Фролло.       — В то время как вы довольно жестокосердны для священника, — так же иронично ответил ле Дэн.       — Не мне объяснять вам, что иные добродетели могут быть хуже грехов, когда следование им ведёт к поражению.       Оливье поднял фонарь, пристально вглядываясь в лицо собеседника. Огонёк отразился в его глазах, заставив их светиться, как у голодного хищника, рыскающего в поисках дичи — не слишком крупного, но с лихвой искупающего недостаток мощи юркостью и хитростью. Да, сколько гербов с трепетной ланью на себя не навешивай, а шакалью шкуру не спрячешь — падальщика всегда выдают его привычки.       — Знаете, мэтр, я действительно рад нашему знакомству, — сказал брадобрей. — И горжусь им. Даже если ему суждено завершиться не лучшим образом.       — Я вас не узнаю, ваше сиятельство, — спокойно отозвался Клод. — Разве вы более не верите в успех нашего дела?       Негодяй вздохнул с притворной кротостью:       — Верю, мэтр. Почти так же истово, как в Господа нашего Иисуса и Пречистую Деву. Мне даже в чём-то жаль старину Жака, ослеплённого чванством настолько, что он не видит собственной могилы, стоя в ней одной ногой. Однако не могу сказать того же о маленькой Анне, которая представляет для меня куда большую опасность. Нет, ваше высокопреподобие, меня беспокоит другое. Я говорю о том времени, когда разыгранная нами блестящая партия завершится и придёт час новой, где прежним союзникам может вздуматься сыграть друг против друга.       — Вы рано тревожитесь. Сперва нужно дожить до этого момента.       Оливье рассмеялся:       — Истинно так, отец мой. Кстати, а отчего вы не просили у меня повышения, как у всех остальных?       — Потому что вы бы мне отказали, — без колебаний ответил Фролло. — Вас вполне устраивает нынешний епископ. Впрочем, мне эта должность всё равно ни к чему. Я хочу получить иную. Негласную. А при таком роде деятельности слишком высокий сан будет только мешать. Я привык быть тенью. И хочу ей остаться.       Цирюльник недоверчиво сощурился и покачал головой.       — Вы меня поражаете. Неужели вам, с вашим честолюбием и щепетильностью, нужно именно это?       — Почему нет? В этой жизни редко приходится делать то, что приятно, чтобы добиться желаемого. Полагаю, вы понимаете это, как никто другой.       — Это верно. Но что же так желанно для вас?       Фролло улыбнулся:       — О, думаю вы уже знаете, мэтр. Ведь вы сами хотите этого прежде всего. Уважения.       На мгновение лицо королевского советника дрогнуло и в его мелких чертах проступила любопытная смесь из страха и воодушевления. Но он быстро взял себя в руки, нацепив привычную льстиво-ироничную маску.       — Клянусь душой, горе тому, кто станет вашим врагом!       — По счастью, у нас с вами общие враги.       — И я не устаю благодарить Создателя за это. Спокойной ночи, ваше высокопреподобие.       — Спокойной ночи, ваше сиятельство.        Когда цирюльник скрылся в ночи, сопровождаемый двумя возникшими будто из ниоткуда тёмными фигурами, Клод ещё долго стоял возле ограды, вдыхая сырой и холодный мартовский воздух. Теперь ему будет, что доложить принцессе. Она останется довольна. Но сейчас он думал не об этом. Фролло до безумия хотелось пойти к Эсмеральде. Просто сидеть у очага, слушать её серебристый голос и смотреть на прекрасное лицо. Чтобы вспомнить, что в мире ещё осталась подлинная чистота, что свет не померк, поглощённый мраком, в котором снуют отвратительные твари, пирующие на костях. И что он сам не одна из этих тварей, а всё ещё человек, что душа его не сгнила в этой грязи, что в груди ещё бьётся живое сердце.       Клод шумно выдохнул и покачал головой. Уже очень поздно — не стоит тревожить свою нежную голубку, являясь к ней в таком настроении. Эсмеральда непременно начнёт расспрашивать и волноваться, а Клоду не хотелось ей лгать и беспокоить. В жизни этой хрупкой девочки и без того хватило бед. Пусть отдыхает. С переживаниями он справится и один. Как всегда. Лучше навестить её завтра.       Приняв решение, Фролло неспешно двинулся к воротам клуатра. Но тут обнаружилось новое препятствие. Оно имело вид тощего мальчишки с масляной лампой в руках, сидевшего на ступенях домика привратника. Заметив Клода, он сперва вздрогнул, едва не выронив свою ношу, но потом выдохнул с явным облегчением. Архидьякон признал в парнишке полотёра, работавшего при «Яблоке Евы» — одном из самых любимых кабаков Жеана.       — Ваше преподобие! Как хорошо, что вы тут! Хозяин велел вас привести, — затараторил мальчик, шмыгая носом.       — Что случилось? — напряжённо спросил Клод, уже примерно понимая, что услышит.       — Там ваш брат со стрелками поцапался. Хозяин их пока разнял, а меня за вами послал. Ради Господа, пойдёмте скорее! А то капитан у них больно лихой. Как бы худо не было…       — Ясно. Идём, — холодно сказал Фролло, внутренне закипая от злости и разочарования. Жеан неисправим. Плевать он хотел на все разговоры и признания, даже самые откровенные. Боже Милосердный, и на что Клод только надеялся?