Глава 31. Fratelli

Глава 31. Fratelli

***

       Жеан Мельник спешил к Собору Богоматери с резвостью, достойной лучшего скакуна из королевских конюшен. Даже терзавшее неугомонного школяра жестокое похмелье не могло заглушить кипящего в его душе праведного гнева. Самолюбие младшего Фролло было подвергнуто суровому испытанию, когда, мучимый головной болью и холодом, он проснулся в тёмном, как чрево Тифона, погребе. Спросонок Жеан вообразил, что накануне натворил таких дел, за которые угодил в застенки Шатле, и в ужасе принялся колотить в крышку люка, взывая к милосердию господ тюремщиков и заклиная их именем старшего брата. Перед глазами уже маячили призраки эшафота, возвышающегося посреди многоликого моря бесчинствующей толпы, и грозного Пьера Тортерю, любовно поглаживающего плеть со стальными крючьями. Воспоминания о страданиях Квазимодо разом вспыхнули в голове беспутного гуляки, заставив с удвоенной силой биться о крепкие доски.       Явившийся на отчаянные вопли хозяин «Яблока Евы» не без ехидства сообщил перепуганному узнику, что он пребывает в нынешнем положении исключительно по воле того самого брата, на которого так уповает. Никакие посулы и угрозы не заставили зловредного кабатчика нарушить указания архидьякона, и Жеану ничего не оставалось, как дожидаться обедни, дрожа в ознобе, расчёсывая блошиные укусы и прислушиваясь к горестным руладам собственного желудка. Выбравшись из заточения, юноша без промедления устремился к стенам святой обители, на ходу обдумывая способы безжалостной мести.       — Ничего! Найдётся и на тебя управа, старый филин! — бормотал под нос нахохлившийся школяр. — Ты ответишь за мои страдания, проклятый Каин!       Виновник его бед обнаружился неподалёку от монастыря. Архидьякон Жозасский был занят тем, что отчитывал одного из молодых священников. Юноша принимал неудовольствие его высокопреподобия с великим трепетом и безграничным смирением. Завидев взлохмаченного и порядком помятого младшего брата, как всегда безупречный и строгий Клод отослал многострадального каноника. Школяр решительно направился к архидьякону, стараясь держаться прямо и не петлять.       — Любезный брат, как смели вы запихнуть меня в треклятый погреб на поживу крысам и блохам? — яростно вопросил он, выпятив грудь и упирая руки в бока, чтобы казаться значительней.       — Вы бы предпочли, чтобы я позволил вышвырнуть вас в ближайшую канаву на откуп ночной страже и вороватым пропойцам? — невозмутимо ответил Клод, присаживаясь на невысокую скамеечку, вкопанную рядом с одной из монастырских делянок.       Школяр задохнулся от возмущения, но тут же кинулся в новую атаку:       — Да ты хоть представляешь, что я пережил по твоей милости?! Я проснулся в кромешной тьме, на ледяном полу, умирая от голода и жажды! Вдобавок я весь чешусь, как дворняга с рынка Ле-Аль!       В подтверждение своих слов Жеан закатал рукав и сунул под нос брату пострадавшую в неравной схватке с мелкими кровопийцами длань.       — Так что же из того? Вы покрылись проказой, как Иов, или паршой, как Цезарь? — устало поинтересовался священник, вместо предъявленного ему свидетельства братских страданий рассеянно разглядывавший молодую поросль у себя под ногами.       Жеан вспыхнул, как сухая трава:       — Ты ещё и насмехаешься! Я чуть не умер от ужаса! Я думал…       Старший Фролло закатил глаза.       — Силы Небесные! Вы думали? Жеан, друг мой, зачем же было так себя утруждать? На то у вас имеется полоумный братец-архидьякон, о чём вы неустанно сообщаете всем вокруг, едва приложившись к бутылке, — ядовито произнёс он.       Румянец на щеках светловолосого юноши вспыхнул особенно ярко.       — Вот так новость! Не знал, что ты любишь собирать сплетни, будто старая сводня! Выходит, скабрезностей из исповедален тебе уже мало?       Архидьякон неприязненно поморщился:       — Перестаньте. Ваши кривляния выглядят глупо.       — Значит, по-вашему, я глуп? — сквозь стиснутые зубы процедил Жеан.       — Нет, но ты ведёшь себя глупо, — холодно отозвался Клод.       Школяр презрительно ухмыльнулся:       — О, вот и проповедь наконец подоспела! А то что-то давненько я от тебя её не слышал.       — И не услышишь.       Жеан прищёлкнул пальцами и нахально заявил:       — Ну, это не беда! За всю жизнь я слышал их столько, что вполне могу прочесть одну за вас!       Клод не изменился в лице. Он смотрел на младшего брата спокойно, даже безразлично. И это безразличие подстегнуло юношу, наполнило его сердце горькой обидой и всколыхнуло жгучую злость в его душе. Жеан демонстративно скрестил руки на груди, карикатурно нахмурил брови и, подражая манере архидьякона, сказал:       — Стыдитесь, сударь! Ваше поведение неприемлемо. Вы настоящее воплощение постулата cessat doctorum doctrina, disciplorum disciplina. Вы ленитесь, разлеживаясь на соломе, подобно безграмотному деревенщине. Вы оставили фамильную честь на дне винной бочки и растратили своё прилежание в весёлых домах. Вы нечестивец, преступник, мот и невежда! Разве не призывал я вас денно и нощно склоняться над книгами, чтобы наполнить вашу пустую, точно выеденное яйцо, голову знаниями? Разве не заклинал не якшаться с беспутными кутилами, просаживающими деньги своих несчастных родителей в игорных притонах? Разве не наставлял каждый вечер посещать мессы и возносить молитвы Пречистой Деве, дабы она избавила вас от пагубных пристрастий? Но вы не вняли этим драгоценным советам. Вы попрали эти сокровища мудрости и втоптали их в грязь, как неблагодарная свинья!       — Превосходно, — сухо констатировал Клод. — Дальше что?       Его бесстрастный тон ещё больнее уязвил Жеана, и он, встав в обличительную позу, продолжил дрожащим от негодования голосом:       — Истинно говорю вам, брат мой, вас ждёт печальный конец! Вы умрёте, как вшивый бродяга! Вы будете болтаться на виселице! Ибо ничего большего не достойны. И ни к чему иному не способны. Вам чужда любая добродетель. Разгул, пьянство и разврат — вот ваша вотчина. Так знайте же, что лучше раздать моё состояние на нужды страждущих в Отель-Дьё, чем завещать его вам! Так оно хотя бы пойдёт на доброе дело, а не истратится на ваши глупые прихоти. Такие же никчёмные и жалкие, как вы сами.       Он резко умолк, тяжело дыша.       — Это всё? — так же равнодушно спросил архидьякон.       Жеан яростно кивнул. Горло пережал спазм, в глазах защипало. Нечто похожее он чувствовал в детстве, когда прятался на крыше амбара после стычек со старшими детьми мельника — раздосадованными и озлобленными тем, что родители оделяют белобрысого подкидыша всяческими милостями, а их заставляют тяжело трудиться. Сжимая конёк расцарапанными ладонями, мальчик до рези в глазах всматривался вперёд, выискивая взглядом высокую фигуру в длиннополом чёрном одеянии, поднимающуюся на холм. Руки затекали, ныли разбитые колени, а глаза застилала горячая пелена, но Жеан упрямо смотрел вперёд. Ему казалось, что время застыло и он сам застыл вместе с ним, как та мушка, угодившая в янтарь — глупая и беспомощная. Но разве кому-то здесь было до этого дело? Если бы он упал с крыши и свернул себе шею, если бы утонул в мельничном пруду или свалился в овраг, ничего бы не изменилось — мир остался бы прежним, продолжив существовать без него. Всё так же плыли бы по небу пушистые барашки облаков, коровы лениво щипали траву на крутых склонах, а деревенские мальчишки ловили лягушек в протоке. Да и что он такое, чтобы горевать о нём? Маленький бездельник, живущий на дармовых харчах, избалованный плакса, бестолковый неумеха. Так ему говорил средний сын мельника, который в свои семь лет уже работал вместе с отцом и старшим братом, таская мешки с мукой. Жеан бы тоже мог таскать наравне с ним, только чтобы доказать, что и он на что-то годен. Но ведь мельник сам решительно запретил ему, сказав, что это не господское дело. И так было во всём. Жеана мягко, но настойчиво отстраняли от всякой работы, притом отдавая лучший кусок за столом. Такое обхождение должно было внушить мальчику чувство гордости и превосходства, но вместо этого вгоняло в глухую тоску. Он был чужим для этих людей. Чужим для всех, кроме одного человека. И он ждал этого человека, ждал отчаянно, как единственного доказательства того, что он кому-то нужен. Когда старший брат наконец показывался из-за косогора, Жеан скатывался вниз и бежал ему навстречу, так что кровь стучала в висках, а в груди разливалась жгучая боль. Он налетал на Клода, который легко подхватывал его на руки, бережно, но крепко прижимая к себе, как что-то невероятно ценное. Жеан обнимал его за шею и утыкался горящим лицом в плечо, чувствуя запах ладана, терпких трав и дорожной пыли. И ему становилось легко и спокойно. Наверное, это и было счастье.       Из воспоминаний его вырвал голос брата — неожиданно тусклый и тихий:       — Значит, вот в чём дело. Ты боишься стать похожим на меня. Даже в мелочах. Скажи, ты так сильно меня презираешь?       Жеан оторопело уставился на Клода. Тот горько усмехнулся и продолжил:       — Что ж, вполне заслуженно. Я ведь так и не сделал для тебя самого главного. Не дал того, что жаждет каждая живая душа, являющаяся в этот холодный и безразличный мир. Хотя мне казалось, что именно это я и делаю, обеспечивая тебя всем необходимым. Но я ошибся. В том, что сейчас с тобой происходит, моя вина. Твои недостатки — закономерное следствие моих неудач, как воспитателя. И как человека. Видит Бог, я жалею. Я бы хотел вернуться и всё исправить. Но, увы, не могу.       Юноша сглотнул вставший в горле ком, но тут же дерзко тряхнул головой и с наигранной беспечностью провозгласил:       — Право, дорогой брат, сегодня вы сами не свой. Неужели начала сказываться старческая сентиментальность? В любом случае, вы поздновато спохватились.       — Знаю, — спокойно ответил Клод. — И не думаю, что ты простишь меня. Лишь надеюсь, что однажды поймёшь.       — Да где уж мне, убогому, постичь думы великого учёного! — с язвительностью, от которой было тошно ему самому, заявил Жеан. — Нет, я даже не стану пытаться! Зачем, если всё, что я делаю, заранее обречено на провал? Так оставим всякое притворство. Долой лицемерие! Ex nihilo nihil fit! Я — пустое место. Обуза! Бесталанный попрошайка, который только и делает, что позорит тебя и разоряет!       В этот миг он чувствовал, что поступает гадко и жестоко, отвечая злословием на искренность, но остановиться уже не мог. Ему хотелось причинить брату боль, хотелось восторжествовать над этим воплощением благочестия, столкнуть этого непогрешимого подвижника с недосягаемого пьедестала нравственной чистоты, швырнув в зловонную трясину горькой действительности.       Клод смотрел на него пристально, но в этом взгляде не было угрозы, гнева или отвращения.       — Я никогда так о тебе не думал. Неужели ты всерьёз полагаешь, что меня заботит только доброе имя нашей семьи и сохранность капитала? Ничуть. Мне это не нужно. Это нужно тебе. Твоё будущее — единственное, что по-настоящему важно для меня. Пойми, я не злюсь на тебя, не насмехаюсь и не осуждаю. Я просто боюсь. Боюсь, что, не позволяя тебе брать ответственность за свои слова и поступки, я не подготовил тебя к жизненным трудностям, с которыми ты непременно столкнёшься. Не научил справляться с ними. Боюсь, что ты пропадёшь, когда меня не станет.       Школяр вздрогнул и порывисто шагнул к сидящему брату, нависая над ним. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, он яростно воскликнул:       — Зачем ты мне это говоришь? Чего ты хочешь от меня? Чего? Отпущения грехов, сочувствия, жалости?       — Хочу, чтобы ты научился жить без оглядки на мои ожидания, — твёрдо произнёс Клод. — Или ты готов погубить себя лишь из одного желания отомстить мне? Я не верю в это. Ты достоин лучшего. И способен на большее. Я это точно знаю. Можешь злиться на меня. Проклинать и даже ненавидеть. Но себя ненавидеть не смей.       Жеан шумно выдохнул и попятился, из последних сил сдерживая слёзы. Его трясло. Хотелось немедленно развернуться и бежать, пока достанет сил, прочь от собора, вон из Парижа. Но от собственной совести не сбежишь. Её можно на некоторое время заглушить вином, но позже станет только хуже. Почувствовав его замешательство, Клод быстро встал со скамьи и шагнул к нему, но вдруг, пошатнувшись, начал падать. Жеан кинулся к нему, чудом успев обхватить за плечи и усадить обратно, сам едва не упав под тяжестью внезапно обмякшего тела. Все прежние чувства разом покинули его. Остался лишь страх. Юноша потормошил потерявшего сознание брата, с тревогой вглядываясь в застывшее лицо, в котором не было ни кровинки. Чертыхнувшись, он принялся трясущимися руками расстёгивать тугой ворот сутаны, приговаривая:       — Клод! Ты что? Ну что ты? Клод? Плохо, да? Что нужно делать? Ну скажи, что?       Архидьякон не отозвался. Жеан проклинал себя на чём свет стоит. Он всё-таки допёк Клода. Но он же не думал, что так выйдет! Даже представить не мог. В его понимании старший брат был чем-то абсолютно незыблемым и неуязвимым, вечным, как скала. Да ведь он даже толком не болел ни разу — сезонные простуды не в счёт! Жеан нервно огляделся, но вокруг, как назло, никого не было, даже самого негодящего послушника. Паника нарастала. Юноша хотел бежать за помощью, но ему было страшно бросить брата вот так. Совершенно некстати вспомнилось, как его однокашник Эжен Сюльи рассказывал о своём покойном дяде — судейском чиновнике. Тот тоже отличался крепким здоровьем и пахал, как вол, никогда ни на что не жалуясь. Но однажды после ужина просто встал из-за стола и упал замертво — сердце разорвалось, не выдержав многолетних тягот безупречной службы. Вдруг и с Клодом то же самое? Нет, не может быть, ещё слишком рано — ему ведь нет и сорока! Жеан прижался ухом к груди брата, чутко прислушиваясь к лихорадочному пульсу. Он внутренне похолодел, разом вспомнив о всех странностях, что происходили с Клодом за последние несколько месяцев. Юноша видел, что тот сильно сдал, но гнал от себя неудобные мысли, отмахивался от тревожных знаков, предпочитая ничего не замечать. Что если брат знал, что болен, и хотел как-то подготовить его к тому, что может случиться? Господи, какой же он дурак! Дурак и негодяй. Изнывая от страха, школяр вновь взялся трясти священника, бессвязно бормоча обрывки молитв и перемежая их покаянными клятвами.       Вдруг архидьякон слабо пошевелился. Его веки затрепетали. Не открывая глаз, он положил руку на запястье Жеана и успокаивающе пожал его.       — Не бойся. Всё хорошо. Это просто усталость.       — Уверен? — напряжённо спросил юноша. — Принести воды? Или что-то из микстур? Позвать кого-нибудь?       Архидьякон тяжело сглотнул и медленно покачал головой.       — Нет. Просто посиди со мной.       — Как знаешь, — буркнул Жеан, осторожно пристраивая голову брата у себя на плече и прислоняясь к ней своей. Клод не возражал.       Солнце пригревало совсем по-летнему. Где-то поблизости раздавались задорные птичьи трели. Под ногами пестрели жёлтые бутоны примул и бледно-зелёные стрелки гусиного лука. Пахло свежей травой. Школяр чувствовал, как его щеки касается тёплое, немного неровное дыхание брата. Было чуть щекотно, но это нисколько не мешало. Клод всё так же молчал.       — Ты как? Не хуже? — взволнованно спросил Жеан.       — Нет.       — Точно?       — Точно.       Священник протянул руку и легонько взъерошил его волосы, бережно перебирая мягкие завитки. Только теперь Жеан заметил, что его правая ладонь тщательно перевязана.       — Это ещё что? — сурово спросил он, указывая на бинты.       — А, пустяк, — слабо улыбнулся архидьякон. — Разбил одну дрянную колбу.       Жеан возмущённо насупился и принялся отчитывать брата:       — Опять всю ночь сидел в своём вороньем гнезде и варил философский булыжник? Ну, признавайся! Так? Конечно, так. Тьфу, пропасть! Да лучше б вместо этой дряни хоть раз приготовил яичницу на сале — всё больше пользы!       Живот школяра тут же согласился с этим утверждением, огласив окрестности громогласным урчанием, ещё более красноречивым, чем знаменитый анапест Эсхила, свидетельствующий о бедственном положении героя.       — Голодный? — сразу забеспокоился священник. — Сейчас пойдём на монастырскую кухню.       — Ты мне зубы не заговаривай, — мягко, но решительно снимая со своей головы руку брата, отрезал Жеан. — Скажи прямо — ты собрался оставить меня круглым сиротой?       Клод снова положил ладонь ему на голову, приглаживая взлохмаченные кудри.       — Конечно, нет. Как я тебя оставлю?       — Ну, гляди у меня, пресвятой сыч, преподобная чума! — пригрозил школяр. — Не вздумай помирать! Клянусь башкой Магомета и пузом Христовым, если ты выкинешь со мной такую штуку, я буду ходить по кабакам и девкам, пока не спущу всё наследство до последнего медяка!       — От радости? — усмехнулся Клод.       Жеан раздражённо хмыкнул:       — От горя, старый, ты, дурень.       — Не такой уж и старый, — возразил архидьякон.       Юноша слегка пихнул его в бок.       — А я о чём? Рано тебе собираться на встречу с Создателем. Придётся ещё немного потерпеть.       — Похоже на то.       Школяр потёрся лбом о жёсткие волосы брата, приводя их в полный беспорядок. Священник тяжело вздохнул и с лёгкой укоризной произнёс:       — Сударь, вы подозрительно любезны. Никак замыслили наградить меня тем, что обрели в подвале кабака?       Жеан отстранился от него с возмущённым фырканьем.       — Какой же ты всё-таки чистоплюй! Так и быть, не стану оскорблять твои почтенные седины презренными паразитами.       Но архидьякон обнял его за плечо и настойчиво прижал к себе, возвращая в прежнее положение.       — Моим сединам ничуть не оскорбительно такое соседство. К тому же, есть один человек, с которым я желал бы поделиться этой нечаянной радостью на ближайшем капитуле.       — Отец Жан? — невинным тоном полюбопытствовал школяр, шутливо бодая брата.       — Всё-таки проницательность — наша семейная черта. Я за тебя спокоен, — с усмешкой ответил архидьякон.       Жеан не выдержал и громко расхохотался, спугнув рассевшихся на монастырской крыше ворон.       — Но в кости больше играть не смей, — вдруг с прежней суровостью произнёс Клод и неожиданно дёрнул его за ухо, слегка выкручивая.       — Ай! Пусти, оторвёшь! — запротестовал школяр, безуспешно пытаясь вывернуться из захвата. — Ни за что больше! Клянусь душой! Отныне только в карты — в них я мастак.       Священник со вздохом выпустил его ухо.       — Ты болтун и безбожник. Но я бы не променял тебя и на сотню тихонь и праведников. Ступай на кухню. А мне ещё нужно подготовиться к вечерней мессе.       Он поднялся, но тут же схватился за висок и оступился. Жеан подхватил его под локоть.       — Ну уж нет! Довольно с тебя трудов на сегодня. Пусть эти бездельники служат сами. Как-нибудь управятся. А тебе лучше лечь. Иначе свалишься прямо под кафедру, на радость фламандскому прохвосту и всей разлюбезной братии, разрази их гром!       Архидьякон покаянно кивнул:       — Согласен. Но вечером мне обязательно нужно навестить одного из наших арендаторов.       Жеан недовольно скривился:       — Вот ещё притча! Подождёт, никуда не денется.       Но брат упрямо покачал головой:       — Нет, это не терпит. Я должен непременно быть у него сегодня.       Школяр подставил архидьякону плечо, недовольно бубня:       — И всем-то кругом он должен! Борода Аристотеля! Я, может, тоже много чего и кому должен, но всем прощаю! Давай, обопрись, пока не растянулся. Один я тебя не подниму — придётся звать горбатого циклопа.       — Жоаннес! — строго одёрнул его Клод.       — Ладно-ладно, не начинай! — беспечно отозвался юный разбойник, покрепче перехватывая брата. — Знаю всё, что скажешь. Меньше роптаний, больше дела. Перебирай ногами пошустрее, покуда я не околел от голода.       Старший Фролло не стал возражать и отказываться. Похоже, он и в самом деле сильно устал, даже хуже — был вымотан до предела. Юноша ещё никогда не видел священника таким измождённым. Продолжая весело болтать, Жеан украдкой бросал взволнованные взгляды на брата, отмечая сильно заострившиеся черты, нездоровую бледность и глубокие тени под глазами. Пожалуй, на некоторое время стоит завязать с кутежами и плотнее взяться за учёбу. Это точно обрадует Клода. Жеан тяжело вздохнул, смиряясь с предстоящим обетом трезвости, который налагал на себя сам. Ничего, уж как-нибудь пару месяцев проживёт без разудалых попоек. Только бы брат поправился.