Глава 34. Sine ira et studio

Глава 34. Sine ira et studio

***

      Небольшая аптека, располагавшаяся на Еврейской улице, встретила архидьякона терпковато-горьким запахом высушенных трав и утренним полумраком, разбавленным тусклым пламенем сальной свечи, подрагивающей в руках владельца этого скромного места. Сухонький старик встретил важного гостя со всем возможным почтением и охотно проводил его на второй этаж, к комнате, где находился его беспокойный пациент. Немедленно донёсшееся из-за двери громогласное проклятье, сопровождаемое звоном бьющегося стекла, свидетельствовало о том, что почтенный лекарь был чрезмерно деликатен в своей оценке. Фролло требовательно постучал в дверь — ещё не хватало встретиться с очередной пустой бутылкой, летящей прямо в голову.       — Входи уже, чёрт тебя раздери! — рявкнул хорошо поставленный, грозный голос, явно привыкший отдавать приказы на поле боя.       Клод потянул на себя скрипучую дверь и прошёл в комнату. Бравый шевалье обнаружился сидящим на смятой постели, боком ко входу. Скривившись, он потирал перемотанную бинтами голову. Архидьякон не без злорадства отметил, что блестящая наружность Шатопера немало пострадала от встречи со стеной лачуги и его собственным кулаком. Рука до сих пор невыносимо ныла, а свежая рана на груди чувствительно зудела под повязкой, но безобразно перебитый нос и тёмно-багровый кровоподтёк на пол-лица лихого вояки полностью искупали эти, в сущности, незначительные неприятности.       — Рога Сатаны! Тебя только за смертью посылать, бесстыжая харя! — гаркнул капитан, не оборачиваясь на вошедшего.       — Счастлив видеть, что вам уже лучше, шевалье, — спокойно произнёс Фролло.       Шатопер вздрогнул и наконец соизволил взглянуть на посетителя. Признав архидьякона, он попытался подняться, при этом заметно пошатываясь, но Фролло жестом показал ему оставаться на месте.       — Простите, ваше высокопреподобие, — буркнул Феб, вновь усаживаясь на смятую постель. — Я думал, это мой мошенник-слуга. Я послал его за… некоторыми вещами.       — Разумеется, — окинув насмешливым взглядом валяющиеся подле кровати пустые бутылки, ответил архидьякон. — Но впредь попрошу вас воздерживаться от богохульства. По крайней мере, в моём присутствии.       Офицер тихо хмыкнул, но все же учтиво указал ему на скамью у стены.       — Ещё раз прошу прощения. Армейские привычки. Чем обязан?       Клод демонстративно отодвинул носком башмака разлетевшиеся по полу осколки и занял предложенное место.       — Я здесь по ряду причин. Прежде всего я пришёл по просьбе вашей многоуважаемой родственницы, госпожи Алоизы де Гонделорье.       Капитан открыл рот с явным намерением выругаться, но вовремя опомнился и выдавил кривую улыбку:       — Как любезно! Не думал, что тётушке стало известно о случившемся.       — Ей сообщила супруга мессира д'Эстутвиля — они довольно дружны. Мадам Гонделорье очень обеспокоена вашим состоянием. Она попросила меня оказать вам всю необходимую помощь и я не мог отказать одной из своих самых благочестивых и щедрых прихожанок.       Феб явно напрягся, но тут же попытался принять самый непринуждённый вид, плохо вязавшийся с его разукрашенной физиономией.       — Благодарю, но вам не стоило утруждаться, отец мой. Старина-аптекарь неплохо меня подлатал. Я чувствую себя уже довольно сносно и в ваших услугах не нуждаюсь. Это просто жалкая царапина! Видит Бог, я бывал в переделках и похуже, — гордо заявил он.       Фролло кивнул, про себя отмечая зеленоватый цвет кожных покровов и неуверенные движения капитана, свидетельствовавшие о сильном сотрясении того предмета, которым этот никчёмный хвастун привык пренебрегать. Клод позволил себе едва заметно улыбнуться, высвобождая тем самым некоторое количество переполнявшего его душу мстительного торжества.       — В таком случае, я хотел бы поподробнее расспросить о приключившемся с вами несчастье. Я имею на это право, как один из судей, причастных к расследованию.       — С каких это пор вы занимаетесь подобным, отец Клод? — удивился офицер.       — С тех самых, как ваше дело оказалось в ведении духовного суда. Ведь в нём обнаружены признаки колдовства. Вы упомянули об этом в своих показаниях. Не припоминаете?       Шатопер сосредоточенно нахмурился и почесал затылок, взлохматив золотистые локоны, имевшие, увы, не слишком презентабельный вид и отчаянно нуждавшиеся в мытье. Он явно мучительно соображал, прикидывая, как бы половчее отделаться от въедливого попа, не выдав ему слишком деликатных подробностей, которые могли бы таким образом достичь ушей дражайшей тётушки и прекрасной кузины. А это было последнее, чего желал жалкий развратник. Понимая всю непривычность столь тяжкой работы для такого посредственного ума, Клод терпеливо ждал её результатов.       — Да, кажется, ко мне приходили какие-то бездельники из Шатле. Я тогда мало что соображал. Да и сейчас, если честно, с трудом припоминаю тот вечер, — наконец произнёс Феб, старательно отводя взгляд. — В котелке сплошная каша. Если понимаете, о чём я.       — Понимаю, — лаконично отозвался архидьякон. — Но всё же постарайтесь вспомнить. Это крайне важно.       Офицер пренебрежительно усмехнулся:       — Для чего?       — Для установления истины и торжества правосудия, — спокойно пояснил Клод. — Из-за ваших путанных свидетельств могут пострадать невиновные.       Шатопер коротко хохотнул и ядовито поинтересовался:       — Позвольте, отец Клод, кого вы имеете в виду? Уж не цыганских ли выродков и их блудливую сестрицу?       Фролло сделал глубокий вдох. Первым его порывом было схватить валявшийся под ногами крупный осколок и полоснуть им по наглым синим глазам скалящегося подонка. Впрочем, он сразу же отмёл эту мысль, рассудив, что гораздо действеннее и мудрее будет накрыть ему лицо подушкой и, навалившись всем телом, держать, пока смрадное дыхание этого ничтожества не прервётся. В этом случае его смерть удастся списать на внезапное кровоизлияние. Однако Клод остался сидеть неподвижно с самым бесстрастным видом. Он никогда не добился бы своего нынешнего положения, если бы поддавался сиюминутным вспышкам ярости. Пустая злоба, как известно, ещё никого до добра не доводила. Он расквитается с негодяем иначе. Фролло медленно склонил голову к плечу, впиваясь в капитана холодным, немигающим взглядом змеи, изготовившейся ужалить. Этот взгляд обыкновенно вызывал трепет у наделённых известной долей воображения натур, к которым капитан не относился. Шатопер определённо не был трусом. Хотя ему всё же сделалось неуютно. Подлец явно почувствовал, что сказал нечто неподобающее, и поспешил оправдаться:       — Простите, если позволил себе лишнее. Я просто хотел сказать, что эти плуты способны на любую мерзость. Да вы же сами их на дух не выносите! Иначе зачем добивались от епископа запрета на выступления этих черномазых голодранцев?       — Всё верно, шевалье. Не выношу. Но ещё больше я не выношу бражников, повес и лжецов, опорочивших офицерскую честь и позабывших о дворянском достоинстве, — холодно отчеканил Клод.       Синие глаза капитана заволокло грозовой пеленой. Он резко встал, держась при этом поразительно прямо, и навис над священником. Фролло тоже поднялся, оказываясь вровень с офицером, и окинул его полным ледяного презрения взглядом. Ноздри Шатопера трепетали, как у распалённого скачкой коня, челюсти судорожно сжались. Весь он мелко дрожал от едва сдерживаемого бешенства. Архидьякон не сомневался, что, окажись на его месте некто, неотягощённый саном, он немедленно получил бы вызов на дуэль. Вздорного мальчишку так и подмывало схватиться за пристроенную в углу шпагу и потребовать сатисфакции. Но разница в их положении служила надёжной защитой от подобных выпадов. И, несмотря на всё своё скудоумие, помноженное на непомерную спесь, Шатопер это прекрасно понимал.       — На что вы намекаете, ваше высокопреподобие? — сквозь стиснутые зубы процедил он.       Священник небрежно скрестил руки на груди.       — Я не намекаю, а говорю прямо, что вы не были до конца откровенны со следствием. В отличие от вашего лейтенанта, который сообщил, что девушка, просившая за мальчишку-конокрада, не предлагала вам никаких денег, а на свидании с ней настояли именно вы.       — Да эта бесстыдница мне сама на шею вешалась! — вспылил доблестный рыцарь. — А я не каменная глыба, отец мой! И не святой отшельник! Я простой солдат, не приносивший никаких обетов, кроме клятвы верности королю! Так что оставьте ваши проповеди! Вы не хуже меня знаете, как устроена жизнь, чёрт её побери! Я пока ещё свободный человек, не обременённый брачными обязательствами. И коли смазливой девке невтерпёж, чтобы я её осчастливил, то я к её услугам! А что до её поганого семейства, так мне плевать, которого из её клятых братцев повесят! Это воровское отребье рано или поздно всё равно угодило бы в руки палача. Так что поделом! В любом случае, я не позволю лишний раз трепать моё имя в суде из-за такого пустяка.       Клод глядел на молодого человека с бесконечным омерзением. Господь, и из-за этого чванливого убожества едва не свела счёты с жизнью его трепетная красавица!       — То есть, вы отказываетесь изменить показания?       — Так точно, ваше высокопреподобие, — язвительно фыркнул капитан. — Не вижу в том насущной необходимости.       — Что ж, вполне обоснованная позиция, шевалье, — сухо ответил Фролло. — И бесспорно весомые доводы. Однако у меня имеется кое-что не менее убедительное — признания четырёх счастливиц, не обойдённых вашим вниманием. Одна из них, кстати, едва не погибла, избавляясь от последствий вашей благосклонности. Дочь хозяина «Яблока Евы», Маргарита — очень милая и, к несчастью, крайне доверчивая девушка. Не далее, как в январе, вы обещали снять ей хорошенькую квартирку и заставить своих стрелков гарцевать под её окнами. Неужели запамятовали?       В комнате повисло свинцовое молчание. Казалось, даже воздух уплотнился, словно перед грозой, пронизанный давящим предчувствием надвигающегося ненастья.       — Гром и молния! Так, значит, — недобро протянул капитан, угрожающе хмурясь. — Думаете, этих жалких пасквилей хватит, чтобы затащить меня в суд?       Клод чуть приподнял брови в притворном изумлении.       — О, но они предназначаются вовсе не для судей, а для вашей невесты и её матушки.       Офицер едва не задохнулся от возмущения. Нетронутую половину его лица окрасил лихорадочный румянец. Весь его вид говорил о том, что он едва сдерживается, чтобы не вцепиться ненавистному святоше в горло, вытрясая из старой развалины душу. Однако здравомыслие всё же возобладало над уязвлённой гордостью. Феб шумно выдохнул, заставив Клода на мгновение сморщиться от окутавшего его облака винных паров, и сердито проговорил:       — Послушайте, господин архидьякон, к чему такая враждебность? А впрочем, я догадываюсь! Вы взъелись на меня из-за малыша Жанно.       Фролло ухмыльнулся:       — Воистину, Господь являет мне чудо! Похоже, встреча со стеной пробудила в вас недюжинную прозорливость.       Капитан скривил губы в невесёлой усмешке:       — Так начали бы сразу с этого! Во имя неба, о чём разговор? Я отдам вам чёртову расписку!       Клод продолжал буравить его взглядом.       — Конечно, отдадите. И явитесь в Шатле, чтобы дать новые показания. Только в этом случае ваша помолвка не будет расторгнута.       — Да какой вам резон выгораживать этого богемского прохвоста? — яростно воскликнул капитан.       — Мои резоны не ваша забота, капитан, — холодно отозвался Фролло. — Жду вас сегодня к пяти в Пти-Шатле, у допросных камер.       Шатопер замялся.       — Сегодня я должен отбыть в свой полк в Кё-ан-Бри, — мрачно сообщил он.       Архидьякон равнодушно пожал плечами.       — Прекрасно. Как раз уладите все дела перед отъездом.       Тут он резко подался вперёд, заставив капитана невольно отступить.       — И ещё одно условие, шевалье. Вы больше не приблизитесь к моему брату. Не смейте даже смотреть в его сторону. Забудьте его имя! Если до меня дойдут сведения, что вы снова водите его по кабакам и борделям, мадам Гонделорье и её прелестная дочь узнают всё о ваших похождениях и их последствиях.       — Я вас понял, — с нескрываемой ненавистью сказал Феб, признавая своё поражение.       Фролло кивнул и, круто развернувшись, направился к выходу. Уже на пороге капитан окликнул его:       — Благодарите Бога, что носите сутану. Только это не даёт мне призвать вас к ответу за ваши подлые трюки!       Клод обернулся.       — Ошибаетесь. Моя сутана бережёт не меня, а вас. Ведь она — единственная причина, по которой я не могу сделать с вами то, чего вы заслуживаете. Видит Создатель, мне жаль, что мы отошли от славной традиции Людовика Святого карать рыцарей, запятнавших себя распутством. Жду вас к пяти. Не забудьте расписку.       Не дожидаясь ответа, он быстро вышел, почти сбежав вниз по лестнице. Сверху тотчас раздалось особенно витиеватое ругательство и послышался грохот. Руки дрожали и Клод спрятал их в рукава сутаны, стиснув запястья. Ему хотелось поскорей покинуть это место, оказавшись подальше от капитана, ибо соблазн вернуться и довершить начатое на мосту Сен-Мишель был велик.       Прежде, чем отправиться в Пти-Шатле, священник заглянул в монастырь и забрал из своей кельи приготовленный заранее ларчик с лекарствами и бинтами. Спустившись по Новой улице Святой Женевьевы, он перешёл Малый мост и наконец ступил под портик громадного шестигранника массивных башен, стороживших вход в Ситэ. Войдя внутрь, архидьякон некоторое время петлял по мрачным коридорам крепости, минуя ряд окованных железом крепких дверей, ведущих в залы заседаний, и иногда здороваясь с попадавшимися на пути знакомыми судебными чиновниками и приставами. Спустившись вниз на один ярус, он достиг допросных камер и располагавшихся здесь же кабинетов следователей. Подойдя к одному из них, он постучал.       — Да-да, войдите! — отозвался молодой и звонкий голос.       Фролло толкнул разбухшую от сырости низкую дверь и, пригнувшись, вошёл в небольшую полутёмную каморку. Внутри было прохладно, как в погребе. Почти всё пространство занимали шкафы с множеством ящиков. В правом дальнем углу примостилось грубое кресло с металлическими скобами и ремнями на подлокотниках и спинке, а чуть поодаль стоял стол. Сидевший за ним юноша в чёрной мантии поспешно отложил недоеденный кусок капустного пирога и поднялся навстречу священнику, быстро отряхивая приставшие к губам крошки.       — Здравствуйте, мэтр Анри! — поприветствовал его Фролло.       — Здравствуйте, мэтр Клод! Признаться, я не ждал вас так рано. Прошу прощения за свой внешний вид, — застенчиво и вместе с тем лукаво отозвался молодой человек, вытаскивая из-под стола табурет и почтительно водружая его перед посетителем.       Клод поблагодарил его быстрым кивком и сел. Юноша тем временем уже успел ловко обогнуть стол и теперь копался в наваленных на краю папках, шустро извлекая оттуда какие-то документы. Невысокий и щуплый, хищной юркостью своих движений он напоминал ласку. Анри Годен обладал острым и живым умом, превосходной памятью, похвальной скрупулёзностью и почти сверхъестественной наблюдательностью, позволявшей ему обнаруживать то, что оставалось незамеченным другими. Мальчик был всего на два года старше Жеана, но уже выгодно выделялся на фоне ряда посредственностей, способных лишь на пустопорожнее перекладывание бумажек и бездумное цитирование зазубренных положений из капитулярий. Клод приметил его, когда тот ещё работал протоколистом. Это было три года назад, во время расследования запутанного дела о растрате в приходе церкви Сен-Маглуар. Тогда Фролло оценил незаурядный талант скромного лиценциата и способствовал его назначению на должность младшего следователя. С тех пор молодой человек охотно выполнял все его поручения и, что немаловажно, хранил безукоризненную верность, не пытаясь втайне прильнуть к другим покровителям.       — Если вы не возражаете, перейдём сразу к делу, — сказал Клод. — Вы нашли что-то занимательное?       Немного раскосые глаза Анри хитро блеснули.       — Ещё как, ваше высокопреподобие! Уверен, вы оцените.       Тут он тонко улыбнулся и с заговорщицким видом пододвинул священнику большой пергаментный свиток.       — Это самая ценная находка — чудом уцелевшая копия отчёта о финансовой проверке расходов высших чинов Счётной палаты за прошлый квартал. Считаю своим долгом заранее покаяться перед вами, ибо ради её обретения мне пришлось совершить подлог, самым бессовестным образом надув почтенного архивариуса, — предупредил юноша. — Но я рассудил, что игра стоит свеч.       Клод рассеянно кивнул, аккуратно разворачивая пергамент и внимательно вчитываясь в ровные строчки, сделанные мелким, убористым почерком опытного счетовода. Документ был скреплён личной печатью и подписью бывшего казначея Высшей счётной палаты — злосчастного Марка Сенена, которого, благодаря поистине титаническим стараниям Жака Шармолю и Филиппа Лелье, всё же признали виновным и повесили два дня назад.       — Обратите внимание на третью графу пятого столбца, — нетерпеливо поёрзав на своём месте, произнёс молодой следователь.       Фролло кивнул, но отдал пергамент, только просмотрев до конца. Анри тут же подсунул ему какую-то потрёпанную книжицу, прошитую толстой ниткой на корешке.       — А вот это было при цыгане, когда его взяли. Тут записи о ставках, выигрышах и долгах. Нужное я заложил.       Клод быстро перелистнул тёмно-жёлтые страницы до отмеченного кусочком бечёвки места и пробежал глазами пометки, сделанные на причудливой смеси французского и испанского.       — Справа налево, как в арабских трактатах. Занятно, — хмыкнул он.       — Да, похоже, у парня есть родня среди мавров, — довольно отозвался Анри.       — Вполне вероятно, учитывая пёстрое происхождение его племени, — мимоходом согласился Клод, производивший в этот момент тщательные подсчёты в уме.       — Кстати, мэтр Жак, не моргнув глазом, объявил сию дивную бухгалтерию списком заклинаний, — усмехаясь, добавил следователь.       — Что же, он не одинок в своём предубеждении против счетоводов, — вздохнул священник. — Когда мне случается разбирать финансовые ведомости из приходов по нескольку дней к ряду, я тоже начинают усматривать в них руку нечистого.       Молодой человек понимающе хмыкнул и притих, ожидая вердикта.       — Ну, что скажете? — нетерпеливо спросил он, когда Фролло наконец оторвался от изучения предложенных бумаг. — Хорош ли мой улов?       — Превосходен. Вы проделали великолепную работу, мэтр Анри, — искренне похвалил его священник. — Несмотря на немалый риск, вы справились блестяще. Теперь у нас есть неоспоримые доказательства того, что дела Сенена и этого молодого цыгана — звенья одной цепи.       — И выходит, что заказчик обоих разбирательств — это основательно проштрафившийся заместитель вице-президента Счётной палаты, спускавший казённые деньги на азартные игры. Мессир Франсуа де Велье, — прищёлкнув пальцами, довольно объявил младший следователь.       Клод вздохнул и покачал головой:       — Нет, Анри, ошибаетесь. Как заядлый игрок, де Велье слишком беспорядочен и откровенно труслив для подобных решительных мер. Это его досточтимый тесть, мэтр Жак Куактье. Де Велье муж его третьей дочери.       — Погодите, ведь у Куактье только две дочери! — удивился следователь.       — Официально, мэтр. Но чего только не сделает любящий отец, чтобы раздобыть титул для своего незаконорождённого дитя. Увы, у таких союзов есть свои недостатки, ибо к высокому происхождению супруга нередко прилагаются и его прегрешения, — пояснил Клод. — А в остальном господин медик прекрасно всё рассчитал. Одним махом оградил от судебного преследования недалёкого зятя и усадил на освободившееся место казначея одного из племянников. Правда, исполнение замысла не отличалось изяществом. Впрочем, как и всегда.       Юноша мгновенно помрачнел.       — Тогда дела цыгана совсем плохи. И наш первоначальный план бесполезен. Уловка с убежищем не поможет.       Фролло кивнул:       — Боюсь, что так. Ему просто не дадут о нём попросить. Судя по настрою обвинения, вряд ли он вообще сможет говорить к моменту казни.       Анри наморщил лоб и задумчиво подёргал себя за прядь рыжеватых волос.       — А если протащить отсрочку через председателя Следственной палаты? Он человек решительный. И был дружен с мэтром Сененом. Он не упустит такой повод поквитаться с медиком.       — Это верно, но у Куактье есть рычаги давления на него, — отозвался архидьякон. — К тому же, советник Рюильи — человек очень осторожный и не пойдёт против такого серьёзного противника без поддержки сверху.       Тут Клод замолчал, сосредоточенно хмурясь. Анри жадно вглядывался в его лицо, словно пытался проследить работу мысли и предсказать её направление. Наконец священник поднял на него глаза и сдержанно улыбнулся. Юноша просиял.       — О, мэтр, вижу, что вы что-то задумали! Неужели мы наконец-то зададим пороху бургундской жабе?       Клод посмотрел на него с лёгким укором и строго произнёс:       — Анри, сын мой, я понимаю ваше желание воздать виновнику несчастий вашей семьи и искренне его поддерживаю. Но прошу, помните об осторожности. Особенно в этих стенах.       Молодой человек покорно склонил голову.       — Да, ваше высокопреподобие. Простите, я забылся. Так что же вы намерены делать?       — Воспользоваться известным принципом — similia similibus curantur.       — То есть, вы обратитесь к господину, столь же не обременённому моралью, как и почтенный эскулап? — поинтересовался следователь.       Фролло чуть растянул уголки губ в лёгкой усмешке:       — Именно. Ведь прозвище «негодяй» пристало к нему не просто так.       С этими словами священник жестом указал на чернильницу и стопку чистой бумаги. Юноша тут же подал ему всё необходимое. Некоторое время в каморке раздавались только скрип пера да потрескивание фитиля в масляной лампе. Наконец Клод закончил и, присыпав строчки песком, протянул готовое послание Анри.       — Сейчас вы пойдёте во Дворец правосудия и передадите это секретарю Рюильи лично в руки. Смело называйте моё имя и вопросов не возникнет. А я пока наведаюсь с вашими находками к нашему вынужденному союзнику. После вернусь сюда, чтобы получить новое признание капитана и провести дружескую беседу с мэтром Жаком, объяснив ему перспективы его опрометчивых поступков. Встретимся после вечерней мессы у меня в лаборатории и обсудим наши дальнейшие действия.       Анри слегка поклонился.       — Будет исполнено. Вы отправитесь прямо сейчас?       Клод взял со стола следователя свой ларец и поднялся.       — Нет, сперва загляну в темницу — нужно осмотреть цыгана. В последнее время его состояние оставляет желать лучшего — раны выглядят скверно и жар не проходит.       Молодой человек сочувственно вздохнул:       — Жаль. Остроумный парень. Он мне нравится.       — Вот как? — удивился Фролло. — Чем же?       В карих глазах Анри вновь промелькнули лукавые искры.       — Знаете, немногие способны так витиевато и изысканного послать к праотцам самого Пьера Тортерю. Я слышу много брани по долгу службы, но тирады этого малого достойны пера Вийона.       Фролло хмыкнул. Ему, как никому другому, было известно, что в этом семействе за словом в карман не лезут. Архидьякон направился к двери, но следователь спохватился и воскликнул:       — Постойте, мэтр! Чуть не забыл! У меня есть ещё кое-что.       Анри выудил из очередной папки тонкий лист дешёвой бумаги и передал его священнику. Тот вопросительно нахмурился.       — Это копия доноса на цыгана, — разъяснил молодой человек. — Внизу указано имя доносчика.       — И зачем оно мне?       Анри деликатно улыбнулся:       — Вам, конечно, незачем. Но вдруг кому другому пригодится. Крыс не любят нигде. Даже во Дворе чудес.       Клод задумчиво кивнул и сказал:       — У меня ещё одна просьба к вам. Подготовьте список тюремщиков, имеющих доступ к камере цыгана.       — Обижаете, мэтр. Уже! — немедленно отозвался юноша, протягивая ему ещё один лист.       Фролло забрал бумаги и довольно усмехнулся:       — Отлично. Но у меня остался ещё один важный вопрос, сын мой.       — Я весь внимание, ваше высокопреподобие, — навострил уши Анри.       — Как вы смотрите на жалование в тридцать турских экю в год?       Молодой человек одарил его лучезарной улыбкой:       — С надеждой и упованием, отец Клод.       — Тогда ждите скорого переезда в кабинет попросторнее, — уверенно произнёс Фролло.       Не теряя времени, он отправился к старшему брату Эсмеральды. Для этого ему пришлось спуститься ещё на несколько ярусов вниз, в самые недра крепости. Пти-Шатле, как и всякое сооружение подобного толка, не возведённое на сваях, как Собор Богоматери, имел обширные подземелья. Но, если в соборах они служили усыпальницами, то во дворцах и крепостях это были тюрьмы или склепы, а порой, и то, и другое. Подвалы прорастали в земную твердь причудливо запутанными корнями коридоров, лестниц и камер. В Пти-Шатле, как и во Дворце правосудия, Лувре и Бастилии, эти подвалы служили темницами. Самых опасных преступников бросали в тёмные каменные мешки, чем-то напоминавшие ту чудовищную адскую воронку, на дно которой Данте поместил своего Сатану. Каждый, кто попадал в подобные места, был обречён на жалкое, полуживотное существование в кромешном мраке, пронизывающей сырости и зловонии нечистот. Несчастный буквально гнил заживо, прикованный толстой цепью к замшелой ледяной стене, донимаемый вшами и крысами. Порой пленники не дожидались назначенной судом казни и умирали прямо там. Их тела обыкновенно запихивали в грубые мешки и свозили на Монфокон, где безжалостно сбрасывали в оссуарий. В одну из таких камер и поместили цыгана.       Тюремщик, сопровождавший архидьякона, любезно отворил прорезанный в полу люк, издавший омерзительный скрип, когда тяжёлая крышка провернулась на ржавых петлях. Фролло начал спускаться по истёртым, выщербленным ступеням, уводящим в промозглую, затхлую мглу. Он шёл медленно, чтобы не споткнуться на мокром камне. Фитиль лампы громко трещал от сырости, пламя колебалось, выхватывая из темноты низкие, давящие своды и большие лужи на полу. Когда Фролло преодолел последнюю ступень, он смог различить очертания сидящего у дальней стены человека. Звякнула цепь. Юноша поднял голову и прикрыл глаза ладонью, щурясь на остановившуюся перед ним фигуру в чёрном, очерченную дрожащим светом.       — Доброе утро, ваше высокопреподобие, — севшим голосом сказал он и улыбнулся.       Клод наклонился, поставив на пол ларец и лампу, и присел на корточки рядом с ним. Анхель хоть и храбрился, но выглядел откровенно плохо. Кандалы впивались в запястья и щиколотки, оставляя кровоточащие раны, мощное кольцо стального ошейника прилегало к коже так плотно, что врезалось в ключицы. Даже в полумраке было видно, как лицо пленника блестит от горячечного пота.       — Уже почти полдень, молодой человек, — ответил архидьякон, раскрывая ларец и доставая флаконы.       Цыган слабо махнул рукой.       — Один чёрт! В этой треклятой дыре и полдень и полночь выглядят одинаково.       Священник тем временем закончил приготовления и деловито обратился к пациенту:       — Приподнимитесь немного. Сменим повязку.       — Я сам, — упрямо произнёс Анхель, предупреждающе выставив вперёд руку. — А то ещё нахватаетесь всякой дряни. Клянусь крестом и полумесяцем, я за всю свою жизнь не видел столько мерзких кровососов в одном месте!       — Вы просто ни разу не были на собраниях капитула, молодой человек, — спокойно ответил Фролло и, настойчиво отведя его руку, осторожно поднял заскорузлую от засохшей крови рубаху.       — Или в Парламенте, — с кривой ухмылкой подметил юноша, но тут же стиснул зубы, когда Клод стал снимать бинты.       Закончив, священник придвинул лампу и осмотрел раны. Цыган, который всё это время наблюдал за ним, коротко спросил:       — Так плохо?       Фролло посмотрел ему в глаза. Анхель невесело усмехнулся:       — Бросьте, отче! Моя мать была лекарем. Я знаю, как начинается заражение крови. Сам видел не раз.       Клод достал несколько склянок и хирургические инструменты в кожаном чехле.       — Откуда столько уныния? Всё не так и скверно. Нужно просто вычистить гной, обработать и тщательно дренировать рану.       Цыган нетерпеливо указал на один из флаконов.       — Что там у вас? Креплёное вино? Вот славно! Дайте хлебнуть!       Он потянулся за сосудом, но Фролло решительно отодвинул его.       — Не своевольничайте, — строго одёрнул юношу он. — Это для обеззараживания. Я дам вам другое средство. Оно заодно снимет и жар. Ещё не хватало, чтоб вы свалились с лихорадкой и пришлось тащить вас отсюда, как мешок с мукой.       Анхель фыркнул, но предложенную склянку взял.       — Надеюсь, вы не надумали отравить меня из христианского милосердия? — съязвил он.       Архидьякон поморщился:       — Вот уж напрасная трата средств! В вас столько собственного яда, что никакой иной вам не навредит. Пейте смело.       Цыган залпом осушил склянку и, скривившись от горького послевкусия, заметил:       — Ну и зелья в вашей лавке! Хоть бы мёда туда добавили.       — Терпите, любезный. Это лекарство, а не марципан, — отчитал его Фролло, тщательно протиравший лезвие ланцета. — Вы, кажется, недурно разбираетесь в арифметике? Вот и считайте до трёхсот. В уме!       Анхеля явно распирало желание ответить очередной колкостью, но он сдержался. Только закусил губу и стукнулся затылком о стену, когда священник наконец принялся за его рану, извлекая напитавшиеся жидкостью льняные турунды. Дыхание со свистом вырывалось из его груди. Дрожащей рукой юноша откинул безнадёжно спутанные и грязные чёрные волосы со взмокшего лба и, превозмогая боль, отрывисто произнёс:       — Не подумайте, что я ропщу, ваша милость. Ваша микстура кажется нектаром после здешней стряпни. О небо, да даже болотная вода и тина сойдут за пищу богов по сравнению с похлёбкой, которую раз в день приносят мне эти бездари! Но в этом дивном блюде всё же есть своя прелесть — от него дохнут крысы. Так что я премного благодарен за него господам тюремщикам.       Речь его была отрывистой и быстрой, что свидетельствовало о сильной боли, которая скрывалась за этой мальчишеской бравадой.       — Передо мной не нужно храбриться, юноша, — спокойно сказал Клод. — Я не Пьера Тортерю.       Анхель шумно выдохнул и судорожно вцепился в цепи. Он держался ровно и сидел смирно, даже когда священник основательно тревожил рану, выпуская очередную порцию гноя. Однако его всё же била мелкая дрожь, которую молодой человек не мог сдержать, как бы ни пытался. Иногда он облизывал потрескавшиеся губы, а иногда закусывал их.       — Ещё бы! — после продолжительной паузы хрипло промолвил он и тут же скривил рот в усмешке. — С вами веселее. Вы хотя бы понимаете шутки, в отличие от того тупого борова! Никогда бы не подумал, что с его ремеслом можно быть настолько чувствительным, чтобы вывихнуть человеку оба плеча за невинную остроту.       — Дерзость, юноша, всегда обходится дороже простого молчания, — не прерывая своего занятия, назидательно произнёс Клод.       — Боюсь, что они равно опасны в этом почтенном заведении, — еле слышно прошептал цыган.       Он закрыл глаза и обессиленно привалился к стене. Его дыхание стало более спокойным — воздух уже не вырывался из лёгких с тяжёлыми хрипами. Пальцы с сорванными ногтями, стискивавшие звенья цепи, разжались. Казалось, он потерял сознание. Клод отложил инструменты и, тщательно вытерев руки, взялся за подготовку повязки. Когда он осторожно обработал рану и начал возиться с дренажом, молодой человек приоткрыл один глаз и слабо улыбнулся:       — И что? Даже не подуете?       Фролло хмыкнул:       — Вы напоминаете мне моего младшего брата.       — Чем это?       — Вас тоже хочется выпороть за чрезмерное остроумие, но рука не поднимается.       Анхель тихо фыркнул и снова закрыл глаза, предоставляя священнику продолжить его кропотливую работу. Установившееся молчание нарушали только невнятный шорох, треск пламени и стук капель, разбивающихся о каменные плиты.       — А вы немного похожи на моего отца, — медленно, будто у него заплетался язык, вдруг заметил юноша. — Тоже грозитесь всеми карами небесными, но потом прощаете. Чёрт, как же хочется спать! Что было в вашей микстуре? Маковый сок?       — Неплохо, — отметил архидьякон. — Да, основной ингредиент — экстракт незрелых коробочек Papaver somniferum.       Цыган с усилием воздел руку, громыхнув кандалами, и ткнул указательным пальцем в скрытый во мгле потолок.       — Вот видите! Не такой уж я и балбес! Я чту наследие своих мавританских предков.       — Да, Эсмеральда говорила, что ваши мать и дед принадлежали к прославленной династии лекарей, — отозвался Фролло.       Неожиданно Анхель распахнул глаза и впился в него пристальным взглядом.       — Вы ей сказали?       Клод едва заметно вздрогнул, но продолжил перевязку.       — Что? — преувеличенно холодно спросил он.       Анхель раздражённо поджал губы.       — Сами знаете. Только не надо отпираться и кормить меня поповскими сказками про искупление грехов и пропуск в Царствие Божие — всё равно не куплюсь!       Клод мрачно вздохнул:       — А я и не стану.       Он сделал последний оборот бинтом и, закрепив конец повязки, принялся собирать всё в ларец. На цыгана он старался не смотреть. Но настырный мальчишка не собирался сдаваться.       — Так сказали? — с нажимом произнёс он.       — Не о чем говорить, — отрезал Фролло, сматывая остатки бинта и запихивая его между склянками.       Юноша хлопнул себя по лбу и тихо охнул:       — Христос и Магомет! Отец прав — вы в самом деле блаженный!       Архидьякон пожал плечами.       — Возможно. Но так лучше.       — Для кого?       — Для обоих. Я не стану требовать от неё того, что она дать не в силах. А прочее… Прочее унизительно. И недостойно мужчины.       Молодой человек тряхнул головой, преодолевая навалившуюся дремоту, и решительно заявил:       — Не понимаю я вас. Побей меня гром, не понимаю! Проворачиваете такие дела, что самому дьяволу было бы завидно, а трёх нужных слов произнести не можете!       Фролло закончил сборы и, немного подумав, снял свой плащ, протягивая его Анхелю.       — Поверьте, это последнее, что она хочет от меня услышать. Я не желаю быть для неё очередным мерзавцем, купившим её, как вещь.       Молодой человек сердито нахмурился, упрямо игнорируя жест священника. Фролло со вздохом наклонился и набросил на него плащ.       — Вы — умный человек, отец Клод, — серьёзно сказал Анхель, впервые обращаясь к нему по имени. — Но в женщинах ни черта не смыслите!       Фролло забрал лампу и ларец и направился к лестнице.       — Постарайтесь отдохнуть, — на прощание сказал он. — Скоро всё это закончится. Обещаю.