Глава 35. La dulce amargura
1 июля 2025, 18:10Глава 35. La dulce amargura
***
Вторая неделя апреля прошла для юной цыганки в постоянном волнении и душевных метаниях. Эсмеральда изнывала от беспокойства за брата и собственных противоречивых чувств. С одной стороны, она всем сердцем желала прекращения этого кошмара и освобождения Анхеля. Но это означало непременное прощание с Парижем. И расставание с архидьяконом. Матиас уже принял решение перебраться в Шартр, а после двинуться к Турени. В конце лета они и вовсе собирались покинуть Францию, отправившись на солнечное генуэзское побережье. Эсмеральда должна была радоваться возвращению к морю, но на сердце было тяжело. Тревога и надежда, горечь и нежность сплелись в тугой клубок, не позволяя понять, где кончается одно и начинается другое. Цыганка корила себя за ребяческую мечтательность. Несмотря на все её старания думать только о судьбе брата, непокорные мысли всё чаще сбивались, обращаясь к предмету, совершенно неподобающему в столь печальных обстоятельствах. Впервые за долгое время девушка думала о том, что клялась никогда не вспоминать после предательства Феба. Она думала о любви к мужчине. Это загадочное чувство, так непохожее на щемящую и тёплую привязанность к родным, в раннем детстве казалось ей чем-то вроде крепкой и преданной дружбы, которая может завязаться даже с чужаком, если у того добрый нрав, храбрая душа и чистое сердце. В этом её убедили сказки, которые вечерами рассказывали собиравшейся у большого костра цыганской ребятне таборные старухи. В их историях прекрасную принцессу или фею всегда спасал благородный рыцарь. Он рубил головы чудовищам, ловко обводил вокруг пальца страшных колдунов и был готов следовать за своей избранницей хоть на край света. Доблестный воин был юн, силён и ослепительно красив. Он делом доказывал свою любовь, совершая подвиги во имя дамы сердца. А та с улыбкой и трепетом встречала своего героя, вручая ему заветную награду. В конце всех ждали долгие годы благоденствия в богатстве, почестях и полном согласии. Эсмеральда любила эти истории. То были чудесные мечты о жизни, которую не дано было познать племени вечных кочевников и изгоев, полагающихся лишь на собственную хитрость и милость ветреной удачи. Но сказки, которые рассказывала ей мать, были другими. В них красавицам приходилось не только самим выручать себя из беды, но и спасать своих незадачливых суженых, умудрившихся какой-нибудь самодовольной выходкой разгневать могущественного чародея или коварную ведьму. В таких историях женщине приходилось быть смелее и находчивее любого мужчины, ведь в её распоряжении не было ни чудесного клинка, ни заговорённых доспехов, ни резвого коня. Но, если девушка оказывалась добра и милосердна, если, невзирая на собственные невзгоды, помогала тем, кому было ещё хуже, чем ей, она обязательно обретала покровительство в лице добрых духов. И те сполна награждали её за отзывчивость и самоотверженность. В памяти Эсмеральды навсегда запечатлелся тот день, когда мать впервые решилась заговорить с ней об отношениях мужчины и женщины. Ей на тот момент было около семи лет. Их табор остановился в Севилье, где сестра Матиаса каждый день плясала перед собором Санта-Мария-де-ла-Седе, неизменно собирая толпу восторженных зевак, не скупившихся на серебро. Кажется, тогда был какой-то праздник и плата за представление оказалась особенно щедрой. По такому случаю Ясмин накупила себе и дочери сладостей, разноцветных тканей и ярких украшений на рынке неподалёку. И теперь обе прихорашивались у себя в шатре, примеряя обновки. — Ты такая красивая! — с восхищением произнесла Эсмеральда, перебирая унизывавшую тонкое запястье матери гроздь браслетов. — А я тоже буду такой? — Ты будешь лучше, моё сокровище, — нежно ответила цыганка, усаживая её себе на колени, чтобы причесать. — Ни одна баронесса или герцогиня не сравнится с тобой. Клянусь небом, ты станешь так хороша, что горные феи спустятся с вершин, чтобы возложить на твою голову звёздный венец и назвать своей королевой. Девочка довольно жмурилась, чувствуя, как ловкие и ласковые руки расплетают её косы, бережно перебирая рассыпавшиеся по плечам пряди. — Запомни хорошенько, красота — это оружие не менее опасное, чем острый меч, — сказала Ясмин, любовно проводя по густым кудрям дочери ореховым гребнем. — Она своего рода магия, заставляющая более сильного покоряться твоей воле. Но, как и магия, она требует особого подхода. Ею нельзя разбрасываться бездумно, вверяя первому встречному мужчине, который примется её восхвалять, не предлагая ничего взамен. — А что он должен предложить? — заинтересованно спросила девочка, накручивая на палец блестящую прядь чёрных волос матери, источавших сладкий аромат восточных благовоний. Ясмин хитро улыбнулась и одним неуловимым движением извлекла из-за уха удивлённой дочери золотую монету. Эсмеральда довольно рассмеялась этой выходке. — Никогда не верь пустой болтовне рифмоплётов. Из стихов да песен похлёбки не сваришь, и платья не сошьёшь. Слова — пыль на ветру, если за ними не следует поступок, — вкладывая золотой в доверчиво раскрытую детскую ладошку, строго прибавила мать. — А какой поступок? — преданно глядя на неё широко распахнутыми глазами, спросила девочка. — Он должен убить для меня дракона? Ясмин язвительно фыркнула, надменно поводя изящными плечами, покрытыми бронзовым загаром: — А на что тебе мёртвый дракон? Змеи не очень-то годятся на жаркое. Эсмеральда задумчиво наморщила лоб, прикидывая, что живое чудовище в самом деле пригодилось бы ей куда больше. Если бы такой зверь её похитил, она точно не стала бы дрожать от ужаса и заливаться слезами, как эти трусливые дворянки. О нет, уж она бы придумала, как умаслить страшилище, чтобы невозбранно кататься на его широкой спине, покрытой узорчатой чешуёй! Видит небо, вот это было бы славное дело! Девочка с восторгом представила, как трогает огромные кожистые крылья с перепонками, будто у летучих мышей, и гладит хищную пернатую голову, увенчанную острыми рогами и костяным гребнем. В её воображении исполинский змей при этом по-кошачьи щурил золотые глаза с вертикальными прорезями зрачков и довольно фыркал, выпуская в небо клубы дыма, точно пробудившийся вулкан. Да с таким другом ей был бы не нужен никакой сын короля! Богатства, скрытые в его пещере, стоят сотни царств, а перед его мощью не устоит ни одно войско. Тут бы и кончились все их беды! Дракон защищал бы их всех — никто бы не посмел сказать о цыганах ни одного дурного слова, не рискуя превратиться в горсть пепла! Но едва девочка представила, как чудовище по её приказу сжигает дома и замки негодяев, как сами они мечутся и кричат, объятые огненными языками, ей стало страшно. Нет, она не хотела спасения ценой несчастья других людей — пусть злых и глупых, но всё же живых. Иначе она была бы такой же злой и глупой. Тётка говорила, что отвечать жестокостью на жестокость, значит замкнуть круг ненависти, погрузив мир в беззаконие и хаос. И маленькая Эсмеральда удручённо вздохнула, мысленно отвергая такую заманчивую, но опасную дружбу с огнедышащим аспидом. Вот если бы он вдруг оказался заколдованным принцем... Ясмин, истолковавшая её сосредоточенное молчание на свой лад, продолжала: — Нет, моя маленькая кешалия, если мужчина желает владеть тобой, он обязан сделать для тебя нечто по-настоящему важное. Он должен стать тебе защитником. Твоя красота, свет моих очей, слишком редкий и ценный дар, чтобы отдавать его всяким нищим проходимцам и никчёмным хвастунам. Пользуйся ею с умом, не растрачивай понапрасну. Не дай обмануть себя сладкими речами и пустыми клятвами — обманывай сама. Провести лжеца и украсть у мерзавца — вовсе не грех. А мужчины сплошь лжецы и мерзавцы. Такова их природа. Не жалей их и не щади. Играй с ними — обещай всё, но не отдавай ничего. Не увлекайся, но увлекай. Не люби — позволяй себя любить. Тогда даже гордецы, имеющие власть, будут ползать у твоих ног, как послушные псы, счастливые уже тем, что могут служить своей госпоже. Скривив брезгливую гримасу, девочка возмущённо воскликнула: — Фу, гадость! Не хочу! Зачем мне это? — Затем, чтобы не пришлось самой ползать, как собачонка, лижущая хозяйский сапог! — жёстко ответила Ясмин. — А я и не собираюсь! И ему не дам! Что это за любовь, когда один измывается над другим? Это нечестно! — запальчиво крикнула Эсмеральда, сбрасывая со своей головы её руку и дерзко встряхивая распущенными волосами. Мать грозно нахмурила точёные брови и поджала полные губы. — А что честно? Пресмыкаться перед мужем, как рабыня? Быть вечной служанкой и забавой, пока господину не надоест? Терпеть побои и ждать милости, как пленник корки чёрствого хлеба? Вот, что случится с тобой, если поверишь одному из них! Но девочка уже соскочила с её колен и, выбежав на середину шатра, упрямо топнула ногой. — Неправда! Ты всё выдумываешь! Любовь есть! Я точно знаю! И меня полюбят! И я полюблю! Цыганка кинулась на неё, как ястреб на жаворонка, и вцепилась в плечо. Эсмеральда вскрикнула. Ясмин тряхнула её. Смуглое лицо пылало, искривившись в гневной гримасе. Этот яростный тигриный оскал и горящий злобой взгляд напугали девочку даже больше, чем непривычная грубость. Она сжалась, втянув голову в плечи. Бедняжка не могла понять, отчего мать вдруг так переменилась. Ясмин никогда не поднимала на неё руку прежде. — Нет никакой любви! — точно разъярённая кошка, прошипела цыганка. — Забудь это дрянное слово! Это всё глупые россказни полоумных старух, враньё для простаков! Ясно тебе? Нет ни храбрых принцев, ни благородных рыцарей! Есть только звери, которые растерзают тебя! Они искалечат тебя, вырвут сердце и швырнут в грязь! Мужчины не умеют любить! Они пользуются женщинами. И губят их. Запомни это! Запомни! Эсмеральда громко плакала от боли и страха, но мать будто не слышала её и не видела слёз. Жестокую сцену прервала ворвавшаяся в шатёр Амира. Она решительно высвободила рыдающую племянницу из хватки Ясмин и, подхватив на руки, унесла прочь. Мать зло кричала что-то им вслед, но тётка даже не обернулась, чтобы ответить ей. Она принесла заплаканную девочку в герцогский шатёр и долго обнимала, целуя раскрасневшееся личико и растрёпанную макушку. Позже, когда притихшая Эсмеральда угощалась медовыми персиками и сладким напитком из цветов гибискуса, Амира ласково сказала: — Не сердись на неё. Она злится вовсе не на тебя, а на одного человека, который причинил ей много боли. — На моего отца? — серьёзно спросила Эсмеральда. Амира погладила её по голове. — Будет лучше, если она сама расскажет тебе об этом. Девочка насупилась и буркнула: — Не расскажет. А если спрошу, опять станет браниться. Нет, уж лучше я буду молчать! Как рыба. Всегда. Ни словечка с ней больше не скажу. Пусть знает! Амира тихо вздохнула: — Ясмин не хотела тебя обидеть. Она просто боится за тебя. Как всякая мать, которая искренне любит своё дитя, она желает тебе лишь добра и потому не хочет, чтобы с тобой случилась та же беда, что и с ней. Все ещё рассерженная на мать, Эсмеральда яростно укусила персик, поперхнулась, но, откашлявшись, решительно заявила: — Она говорит, что любви нет! Что это глупая выдумка! Враньё! Я же вижу, что точно есть. Вот как у вас с дядей! — Пожалуй, — улыбнулась тётка, вытирая платком её перепачканные сладким соком щёки. — Только поняла я это далеко не сразу. Девочка озадаченно склонила голову к плечу. — Как это? Разве ты не влюбилась в него, когда он проскакал мимо твоего дома на вороном коне, на ходу сорвал с куста розу и бросил тебе в окно? Как настоящий рыцарь! А ты так им залюбовалась, что и слова вымолвить не могла! Амира изумлённо вскинула брови. — Это Матиас так сказал? Эсмеральда неуверенно кивнула. Тётка сурово прищурила свои большие, искусно подведённые сурьмой глаза и вдруг звонко расхохоталась. — О небо! Вот бессовестный плут! — успокоившись, произнесла она. — Не было у него тогда никакого коня. И не то что коня, а даже сапог не было! Этот наглый босяк перелез через ограду моего дома, чтобы обокрасть нас с отцом. А я как раз вышла на балкон, чтобы собрать сушившиеся там травы. И тут увидела, как по нашему саду крадётся какой-то чумазый голодранец. Этот чернявый тощий шайтан тоже меня заметил и встал, как вкопанный, глядя так, будто у меня на голове выросло дерево каламбак. И только я хотела кликнуть слуг, как подлец сорвал растущую под окнами розу, с тех самых кустов, что ещё моя прабабка привезла с собой из Хативы, и в мгновение ока взобрался по стене дома, словно ящерица. Вскочив на перила, он сунул цветок мне в руки и нахально поцеловал прямо в губы. Сказать, что я онемела от такой дерзости, значит солгать перед ликом Всевышнего. Мне хотелось плюнуть в бесстыжие чёрные глаза мерзавца, а после выцарапать их! Но когда я опомнилась, его уже и след простыл — только качались лозы дикого винограда на садовой ограде. Тут тётка умолкла, улыбаясь своим мыслям. Эсмеральда, изнывавшая от любопытства, нетерпеливо воскликнула: — А дальше? Дальше что? Амира лукаво подмигнула ей и продолжила: — Я думала, что больше его не увижу. Втайне я надеялась, что этого пройдоху скоро поймают и вздёрнут на одной из площадей. Но негодяй вернулся на следующий же вечер. Тем же путём. С подарком. Представь себе, прохвост приволок мне аметистовое ожерелье жены нашего соседа-ювелира. И сказал, что хочет посвататься. О, презренный вор! Да как смел этот жалкий цыганский оборванец предлагать себя в мужья той, кого прочили в жёны самым богатым и знатным юношам Кордовы? Клянусь бородой Пророка, мой гнев горел ярче греческого огня! Эсмеральда заёрзала, предвкушая искромётную развязку. — И что ты сделала? Позвала слуг? — Ха! — язвительно хмыкнула Амира. —Слишком много чести! Сперва я залепила ему оплеуху, а после окатила из ночного горшка. Эсмеральда несколько мгновений поражённо глядела на ухмыляющуюся тётку, а потом залилась безудержным смехом. Амира тут же присоединилась к ней. Заглянувший в шатёр Матиас недовольно поморщился. — Что это вы хохочите, будто полоумные гиены? — брюзгливо поинтересовался он. — Что за нежданная радость приключилась? Помер гранадский эмир и завещал нам свой дворец? — Иди-иди, сын погибели, — утирая выступившие от смеха слёзы, замахала на супруга тётка. — Это женские дела, мужчине не понять. — Это какие же дела? — грозно хмыкнул Матиас. — Опять поцапалась с Ясмин? Что молчишь, негодная? Что ты ей такого сказала, что она теперь рыдает в три ручья? — Пусть порыдает, ей пойдёт на пользу, — твёрдо ответила тётка. — Быть может, вместе со слезами её дурную голову наконец покинет яд злости, освободив место для чего-то достойного. Герцог неодобрительно нахмурился. — Клянусь могилой отца, у тебя не язык, а змеиное жало! Ваша грызня меня с ума сведёт. Неужто за столько лет нельзя приучиться жить в согласии? Чтоб сегодня же примирились! Амира со вздохом поднялась с устланного подушками низкого топчана, на котором они с Эсмеральдой сидели, и подошла к мужу. — Слушаю и повинуюсь, отрада моего сердца, — тоном нежным, как розовый шербет, обратилась к нему она. — Но почему ты до сих пор тут? Разве ты не собирался на ярмарку — продавать тех злосчастных кляч, что вы умыкнули из аббатства? Матиас окинул жену недовольным взглядом и, пригладив острую бородку, проворчал: — Молчи, женщина! Ты ничего не смыслишь! Это благородные андалузские скакуны. Амира упёрла руки в бока и многозначительно цокнула языком, выражая тем самым глубокое сомнение в истинности этого утверждения. Однако, заметив, как грозно сошлись на переносице брови Матиаса, она одарила его лисьей улыбкой, примирительно положила ладони на плечи и поцеловала в щёку. Герцог заметно смягчился. — Конечно, собирался, — уже спокойнее сказал он. — Да только, видно, не судьба, ведь милостью моей возлюбленной жены у меня не осталось ни одной чистой рубахи! Амира закатила глаза. — Горе этому дому! Они в сундуке со слоном на крышке. — Я смотрел и их там нет! — заупрямился Матиас. — Дочь ехидны! Что же я, по-твоему, слепой? Тётка молча поманила его за собой в отгороженную плотным занавесом половину шатра. Эсмеральда прислушалась. Из-за полога сперва раздавалось недовольное ворчание дяди, затем его удивлённое восклицание, сдобренное язвительным смешком тётки, и наконец какой-то невнятный шорох. Приглядевшись, девочка различила две тени, соединившиеся в объятьях. Смутившись, она быстро отвернулась, улыбаясь сама не зная чему. Через несколько мгновений занавес откинулся, явив довольно усмехающегося Матиаса в нарядной алой рубахе, обшитой золотой нитью по вороту. Герцог подмигнул племяннице и весело спросил: — Ну, что тебе привезти, стрекоза? Эсмеральда без лишних раздумий ответила: — Кинжал. Как у Анхеля. Матиас погрозил ей пальцем. — Так не годится. Ты же девица! Выбери что-то другое. — Ну, пожалуйста! Хоть самый крохотный! — взмолилась девочка, глядя на него лучистыми зелёными глазами. Герцог благодушно усмехнулся и потрепал её по голове. — Ладно, что-нибудь придумаю. Слушайся тётку и не перечь матери. Показавшаяся из-за занавеса Амира поправила сбившееся покрывало, перехваченное серебряным обручем на лбу, и проводила мужа ласковым взглядом. Но Эсмеральда уже нетерпеливо дёргала её за рукав. — А дальше, дальше что было? Тётка опять усадила её рядом с собой. — А дальше твой дядя принялся ухаживать за мной. То сладости притащит, то шелка на платье, то побрякушки с камнями. И всё краденое, конечно. Надоел мне, проклятый бродяга, так, что хоть глаза вырви, чтоб его не видеть! Уж и слуги наши дозором каждую ночь по саду ходили, а он всё равно умудрялся пробраться и оставить подарок. Я и бранила его, и проклинала, и смеялась над ним — всё без толку. Помешанный, что с него взять? Дошло до того, что несчастный додумался явиться к моему отцу, чтобы сторговать меня за вороного жеребца. — Тоже краденого? — прозорливо заметила Эсмеральда. — А как иначе? — хмыкнула Амира. — Этот сумасшедший увёл его из конюшен самого коррехидора! Отец долго думать не стал и велел слугам скрутить наглеца, а сам послал за стражей. Тут-то я и поняла, что не миновать этому бедовому петли. Мне стало жаль его. Такой молодой, такой отчаянный и до смешного упрямый. Ну кто он такой, чтобы набиваться ко мне в женихи? Я веду свой род от династии Бану Зухр. Мои предки были великими целителями, астрономами и визирями! А он — сын проклятого племени, пария, мошенник и грабитель! Но сердце моё дрогнуло. Я прокралась в чулан, где его держали. Перерезала верёвки и велела убираться прочь. А этот дуралей сказал, что уйдёт только вместе со мной. И если я не согласна, то пусть лучше его повесят, чем он увидит, как я стану женой другого. Один Аллах знает, чего мне стоило уговорить негодного бежать! Тут Амира замолчала, задумчиво проведя смуглым пальцем по губам. Эсмеральда ждала, затаив дыхание. Наконец тётка продолжила: — После этого он пропал. А я вдруг поняла, что скучаю. И по его сумасбродным выходкам, и по диким речам. Я сама себе удивлялась. Злилась и плакала по ночам. А потом молила Всевышнего послать нам новую встречу. Если бы я только знала, чем обернутся мои молитвы! Через месяц отца арестовали по навету завистников. А ведь он врачевал всю знать Кордовы! Но никто из них не вступился за него. Прежняя дружба истаяла, словно дым, рассеянный ветром. А все знатные женихи, так настойчиво обивавшие порог нашего дома, враз позабыли к нему дорогу. Я ходила ко всем прежним знакомым, которых мы с отцом лечили, и умоляла о помощи, но меня и слушать не стали. Некоторые и вовсе прогоняли, словно докучливую попрошайку. Я будто разом превратилась в прокажённую. Отца заточили в темницу. А через неделю стража пришла и за мной. Тут и появился Матиас — оказалось, что он всё это время следил за нашим домом. Их было шестеро. И он убил всех. Мы бежали. Матиас был тяжело ранен. Мы прятались в какой-то бедняцкой лачуге на окраине. Я выхаживала его. Через неделю нас забрали его родичи. А через месяц казнили моего отца. Матиас принёс мне его кольцо, которое выкупил у палача. Он ничего от меня не требовал и ни к чему не принуждал, но при этом защищал от нападок других цыган. Даже пошёл против своего отца, когда тот вознамерился продать меня какому-то торговцу тканями из Толедо. И тогда я решила, что больше не стану противиться судьбе. Ведь до того, как осесть, мои предки тоже были кочевниками, странствовавшими с караванами по раскалённым пескам Аравии. Так почему бы мне не вернуться к своим корням? Вот так я и стала цыганкой. — И ты не жалеешь? — робко спросила Эсмеральда, прижимаясь к её боку. Тётка с тихим вздохом обняла её за плечи и честно призналась: — Сперва бывало. Но сейчас… сейчас я знаю, что моё место рядом с ним. И другого мужчины я не желаю. Тут она наклонилась и поцеловала Эсмеральду в лоб. — Жизнь намного удивительнее любой сказки. Истинное благородство не в крови, а в сердце. Ты должна простить свою мать. Ясмин много страдала. Она слишком ослеплена горечью и ненавистью. Оттого не делает различий между мужчинами и видит врага в каждом из них. Однако в одном она права — судят не по словам, но по поступкам. Верь не тому, что мужчина говорит, а тому, что делает. Эсмеральда вспоминала этот разговор снова и снова. И мысленно складывала на незримые весы каждый поступок священника, рассматривала каждый его жест и слово. Она перебирала все его изъяны, в надежде пробудить в себе прежнее неприятие, способное изжить зародившуюся в её сердце горячую привязанность. Но всё было тщетно. На каждый недостаток отца Клода находилось искупавшее его с лихвой достоинство. От этого девушке было ещё тяжелее. Быть может, если она окажется вдали от него, её смутное чувство позабудется и иссякнет само собой. Архидьякон Жозасский и цыганская плясунья — что за нелепость? Их союз ещё невозможнее, чем брак сына цыганского герцога и дочери магометанского лекаря. Очередная несбыточная сказка. По крайней мере, Эсмеральда думала именно так. Преподобный Фролло пришёл только в субботу вечером и поразил всех новостью, что Анхель будет свободен уже завтра. В следующее мгновение он был окружён плотным кольцом домочадцев, желающих излить свою благодарность, выражавшуюся в попытках со слезами пасть перед оторопевшим благодетелем на колени, целуя край его сутаны, или же пожать ему руку с таким жаром, что рисковали её оторвать. Эсмеральда, прекрасно усвоившая, что мэтр не выносит столь бурных проявлений чувств, отогнала восторженное семейство и решительно повела ошарашенного таким приёмом отца Клода ужинать. За столом царило радостное оживление: Лачо трещал без умолку, а Манон весело смеялась. Эсмеральда же напротив вела себя непривычно сдержанно. Когда они закончили, цыганка отправила сияющую от счастья подругу наверх — собирать оставшиеся вещи, — а сама взялась за уборку. Ей вдруг захотелось побыть одной. Закончив, она тихонько выскользнула из кухни, собираясь незаметно прошмыгнуть к лестнице, но услышала голоса и остановилась. Осторожно выглянув из-за угла, она увидела устроившихся у камина Лачо и отца Клода. Они сидели рядом на лавке, касаясь плечами, и о чём-то тихо разговаривали. Эсмеральда прислушалась. — Я уже говорил, что ты не виноват в том, что произошло с твоим братом, — сказал священник. — Это всё равно бы случилось. Но твой поступок, тем не менее, заслуживает порицания. Лачо уныло кивнул. — А теперь скажи мне честно…, — продолжил архидьякон. — Как на исповеди? — перебил его мальчик. — Нет, как мужчина мужчине, — строго произнёс отец Клод. — Зачем ты хотел украсть именно этого коня? Ты ведь знал, чем это грозит? Лачо покаянно вздохнул: — Знал. А вы знали, что из-за этого… капитана чуть не умерла моя сестра? Он ведь увивался за ней, обещал всякое, а сам… к девкам! А с ней нельзя так! Нельзя, понимаете? Архидьякон положил руку на лохматую голову вскинувшегося цыганёнка и, прижав её к своему плечу, потрепал по макушке. — Понимаю. А ты понимаешь, что стало бы с ней, если бы тебя казнили? — Я об этом не думал, — буркнул стушевавшийся Лачо. — Меня тогда такая злоба взяла! Она чуть не умерла, а этот… ходит тут, как петух на мусорной куче — собой гордый! Вот я и решил ему насолить! — Напрасно. Злость — дурной советчик, — ответил священник. Мальчик фыркнул и едва заметно ткнулся лбом в его плечо. — Вот и дядя так говорит. А вам правда совсем нельзя жениться? Архидьякон напрягся: — К чему ты ведёшь? — К тому, что у меня сестра не сватанная, а девке уже шестнадцать вёсен, — деловито изрёк негодяй. — Того и гляди переспеет. Эсмеральда вспыхнула, как порох, и, подлетев к скамье, отвесила брату подзатыльник. — Ах ты маленький сводник! Вот я тебе задам! Лачо ужом вывернулся из-под руки священника и, проскочив мимо разгневанной сестры, галопом помчался к лестнице. Эсмеральда в сердцах сдёрнула с ноги туфлю и швырнула ему вслед, попав точно между лопаток. Мальчишка охнул, схватившись за спину, но мужественно продолжил путь наверх, прыгая через две ступеньки. — Для тебя стараюсь, жаба неблагодарная! — перегнувшись через перила, крикнул он по-цыгански. Эсмеральда швырнула в него второй туфлей, но на этот раз промахнулась. Бесёнок ловко увернулся и, показав ей язык, скрылся из виду. Девушка яростно сдула упавший на лицо локон. Хорошенькое сватовство вышло, нечего сказать! Чувствуя, как пылают щёки, она повернулась к священнику, который всё так же сидел на скамье. Эсмеральде хотелось провалиться под землю от стыда. О небо, после такой безобразной сцены он точно сочтёт её полоумной дикаркой! — Простите, — пролепетала она, не смея поднять глаза на архидьякона. — Мне так неловко. Прошу, не обижайтесь на эту глупую выходку. Он не хотел вас оскорбить. — Всё хорошо, — спокойно отозвался преподобный Фролло. — Не стоит на него сердиться. Он так проявляет заботу. Другое дело, что я далеко не самый удачный выбор. По многим причинам. Мучительно краснея, Эсмеральда всё же решилась взглянуть на него. Отец Клод сидел, положив локти на спинку скамьи, и слегка улыбался. И это смутило её ещё больше. Цыганка снова уставилась в пол, нервно теребя в руках растрепавшуюся косу. — Ты, верно, устала? — мягко спросил священник. — Иди отдыхать. Завтра вам предстоят сборы и долгая дорога. — Мы уже всё собрали, — поспешно призналась плясунья, упорно делая вид, что её страшно занимают узоры на половицах. — Так скоро? — спросил архидьякон и девушке показалось, что его голос странно дрогнул. Она нерешительно подняла глаза и, встретив его спокойный, чуть усталый взгляд, робко улыбнулась: — Да, мы ведь цыгане. Мы привыкли легко сниматься с места. Он кивнул и, чуть помедлив, сказал: — Что ж… Хорошо. Тогда спокойной ночи. Эсмеральда замялась. Он что же прогоняет её? Неужели всё-таки сердится из-за той глупой сцены? Или просто устал? — А вы? — Я посижу ещё немного. Девушка уже хотела уйти, но, переборов себя, всё же спросила: — Можно с вами? Он чуть приподнял брови, выражая изумление, но через мгновение указал ей на кресло, в котором обычно сидел сам. Эсмеральда присела на самый краешек и принялась поправлять ворот блузы. Пальцы коснулись вышитой бисером ладанки и непроизвольно сжали её, будто ища поддержки. — Всё время хотел спросить, что за необычное украшение? — проследив её жест, поинтересовался отец Клод. Эсмеральда встрепенулась: — Ах, это? Его сделала моя мать. Она говорила, что это талисман, который будет охранять меня от невзгод и злых людей. И его нельзя открывать до тех пор, пока я не встречу своего настоящего защитника. Иначе он потеряет силу. — Защитника? — переспросил священник. Эсмеральда скромно опустила глаза, чувствуя, как к щекам снова приливает краска. — Да. Мужчину, который предназначен мне судьбой. Но это лишь глупое цыганское суеверие. А это самая обычная ладанка. В ней ни капли колдовства. Только память о той, кого больше нет рядом. — И ты ни разу в неё не заглядывала? Она пожала плечами. — Зачем? Там наверняка какая-нибудь скучная безделушка, от которой не будет никакого проку. А я хочу, чтобы в моей жизни осталось хоть немного волшебства. Пусть и выдуманного. Преподобный Фролло чуть подался вперёд. Он положил руки на колени и сцепил длинные пальцы, соединяя ладони в замок, от чего шрамы на фалангах и костяшках выделились особенно сильно. — Пожалуй, ты права. Не стоит разрушать тёплые воспоминания. В конце концов, они — единственная ценность, которую нельзя отнять. Ты очень рассудительная девушка. Я уверен, что, когда придёт время, ты сделаешь верный выбор. — Это напутствие пастыря? — иронично спросила она. — Скорее, пожелание друга, — улыбнулся архидьякон и прибавил неожиданно смиренно: — Надеюсь, ты позволишь мне считать себя таковым, несмотря на наши прежние разногласия? — Ну о чём вы говорите! — возмутилась девушка. — Конечно же! Он сдержанно кивнул. Глядя на чёрное сукно его сутаны, застёгнутой на все пуговицы, на глухой, высокий ворот, окольцовывающий горло, словно ошейник, Эсмеральда испытала непреодолимое желание сорвать этот проклятый саван, превративший живого человека в призрака, восставшего из могилы. Как может быть милосердным бог, который заставляет своих служителей отречься от всего, что делает их людьми? Как смеет он, являясь воплощением любви, требовать навсегда от неё отказаться? Что это за жизнь в бесконечном покаянии за неведомое преступление? Сглотнув колючий комок, девушка слабо улыбнулась священнику. — Знаете, я… Я бы очень хотела подарить вам книги, оставшиеся от тётки, — робко произнесла она, водя пальцем по подлокотнику. — Но, боюсь, дядя не позволит. Он бережёт их пуще золота и самоцветов, хоть и не понимает, что в них написано. Никто из нас не понимает. Даже Анхель, хотя тётка и учила его языку мавров. А вы… Вы человек учёный, они бы вам пригодились. Архидьякон покачал головой: — Спасибо, но такие вещи должны оставаться в семье. Они слишком ценны, чтобы раздавать их случайным знакомым. — Но вы вовсе не случайный! — горячо воскликнула Эсмеральда и, смешавшись, тихо добавила: — И я… я хотела бы подарить вам что-то. На прощание. В благодарность за всё. Произнеся это, она отвела глаза, ведь ей казалось, что отец Клод непременно прочтёт в них все её недостойные мысли и желания. Священник долго молчал, обдумывая её слова. Наконец он сказал: — Что ж… Если так, то я бы хотел, чтобы ты спела для меня. — Спела? — недоверчиво переспросила Эсмеральда. Его просьба и непривычно кроткий тон, которым она была произнесена, сбили её с толку. Преподобный Фролло поправил ворот сутаны и медленно кивнул. Он по-прежнему не смотрел на неё, обратив задумчивый взгляд на горящий очаг. Огонь отражался в тёмных глазах, заставляя их переливаться золотом и багрянцем. И на мгновение Эсмеральда поверила, что это внутренний свет, отблеск того чувства, которое скрывается в его душе, столь же неукротимого и жаркого, как пламя. Но вот он отвернулся от камина и взглянул прямо на неё — спокойно и холодно. Его глаза теперь напоминали поверхность лесного озера ранней зимой — ещё не скованную льдом, но уже почерневшую, стылую и безжизненную. Он и сам казался неодушевлённой мраморной статуей — таким бледным и застывшим было его измождённое лицо. Эсмеральда вглядывалась в его строгие, сухие черты с отчаянной жадностью. Ей было бы довольно одной крохотной искры в потухшем взоре, одного неуверенного движения навстречу, чтобы сорваться с места, прильнуть к нему всем телом и, обвив руками шею, наконец разомкнуть эту суровую линию застывшего в едкой усмешке рта, целуя со всей отпущенной небом страстью, чтобы наконец отогреть его оледеневшее сердце жаром своего. Священник же просто смотрел на неё, но при этом как будто не видел. Словно она была незаметнее воздуха. Словно он был здесь один. И это одиночество его полностью устраивало. Почувствовав, что молчание непозволительно затянулось, девушка поспешила прервать его: — О, конечно! Но… Что мне спеть? — Что угодно, — ответил архидьякон. — У тебя чудесный голос, дитя. Чистый и звонкий, словно горный ручей. В нём нет ни капли фальши. А я слишком устал от фальши. Устал от лжи. Быть может, просто устал. Спой, прошу тебя. Эсмеральда отвернулась. Ей был невыносим этот ледяной, застывший взгляд. Она поняла, что всё бессмысленно. Злые чары не падут от её поцелуя, потому что их просто нет. Жизнь что-то необратимо изменила в сердце этого человека. Душа его похожа на пепелище, а те неожиданные вспышки — всего лишь едва тлеющие угли в горсти золы, потревоженные случайным порывом ветра. Эсмеральда чувствовала, что сейчас разрыдается. Она сделала глубокий вдох. Пусть ему не нужны её наивные откровения, но она всё же скажет, что собиралась. Хоть он этого и не поймёт. Девушка закрыла глаза, отрешаясь от всего, и тихо запела: — Tengo miedo a perder la maravilla De tus ojos de estatua, y el acento Que de noche me pone en la mejilla La solitaria rosa de tu aliento.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!