Глава 36. Всё, что нас не убивает

Глава 36. Всё, что нас не убивает

***

      Вторая половина апреля выдалась тёплой. В садах многочисленных монастырей, аббатств и дворцов Парижа расцветали вишни; их пышные кроны походили на пушистые облака, чудом спустившиеся с небес на грешную землю, чтобы наконец пробудить её от мертвенного сна. Природа, утомлённая долгими месяцами стужи и ненастья, занавешенными кисеёй мокрого снега и затяжных дождей, оживала. Хотя воздух ещё не успел достаточно прогреться и ночи оставались довольно прохладными. Клод немного поёжился от порыва промозглого ветра, принесшего затхлый запах тины с реки, как напоминание о том, что всё в этом мире тленно и торжествующей весне рано или поздно суждено обратиться увядающей осенью. Впрочем, это был скорее нервный озноб. Пусть все главные трудности остались позади, Фролло всё же переживал за успех дела, ибо по опыту знал, что даже самый тщательно продуманный план может погубить досадная случайность. И потому, скованный напряжением и томимый ожиданием, он пристально всматривался в сгущающиеся сумерки.       Наконец он различил две фигуры, идущие ему навстречу. Тот, что был повыше, заметно прихрамывал и иногда оступался, но, когда его спутник предлагал ему руку, чтобы опереться, упрямо качал головой и продолжал путь самостоятельно. Фролло отделился от стены аббатства Августинцев бесшумной тенью и вышел им навстречу. Цыган заметил его первым и слегка толкнул своего спутника, которым оказался Анри Годен.       — Ваше преподобие, почему вы здесь? — удивился юноша. — Я думал, вы встретите нас у пристани.       — В этом нет нужды, — ответил Клод. — У меня сегодня назначена встреча с одной очень важной персоной и мне бы не хотелось опоздать.       Он протянул следователю кожаную папку, в которой лежал отчёт медика Пти-Шатле, скреплённый печатями коменданта и его собственной, и приложенные к нему свидетельства тюремщиков, подтверждающие, что цыган скончался в камере от полученных при задержании ран. Анри кивнул и шустро спрятал папку в висевшую на плече сумку.       — И всё-то у вас везде схвачено, — усмехнулся Анхель, внимательно наблюдавший за ними.       Он по привычке тряхнул головой, но, опомнившись, быстро провёл ладонью по коротко обрезанным волосам — после нескольких недель пребывания в застенке его некогда блестящие и густые чёрные кудри пришли в такое жалкое состояние, что от них оставалось только избавиться. К тому же так было проще извести то неизбежное наследие, которым награждает узников темница.       Однако, даже несмотря на всё пережитое, молодой человек не утратил своей прежней весёлости.       — Ну что же, друзья, коли так, то будем прощаться, — широко улыбаясь, сказал он и первым протянул руку Анри, которую тот вполне искренне пожал. — Благодарю за всё, мэтр Годен. Моё отдельное почтение за возможность вернуть себе пристойный вид. Видит небо, мне бы не хотелось предстать перед семьёй обовшивевшим заморышем. Приятно, что и среди судейских встречаются честные люди.       — Приятно и мне, — отозвался следователь и, взяв немного вкрадчивый тон, прибавил: — Если вы не против, я воспользуюсь некоторыми сведениями из наших бесед.       — Пользуйтесь, мэтр, — весело фыркнул цыган. — Ничуть не возражаю. Пусть каждый ублюдок получить свою верёвку.       Тут он повернулся к архидьякону и, немного поколебавшись, тоже протянул ему руку. Фролло спокойно пожал её.       — Клянусь душой, а вы всё-таки человек! — ехидно хмыкнул Анхель.       Внезапно он посерьёзнел и, пристально глядя Клоду в глаза, произнёс:       — Скажите только одно, кем был тот бедняга, труп которого остался в моей камере?       — Не думал, что вас так заботят вопросы нравственности, — чуть язвительно отозвался Фролло.       Анхель нахмурился и обиженно процедил:       — Знаете, ваше высокопреподобие, может, это и странно, но у меня всё же есть совесть. Я бы не хотел, чтобы из-за меня пострадали невиновные.       — Вам не о чем беспокоиться, — спокойно сказал Клод. — Это школяр, скончавшийся от лёгочной хвори в Отель-Дьё несколько дней назад. Из всех недавно умерших он подходил больше всего, ведь вы с ним немного похожи. Так что, как бы жестоко это ни звучало, смерть этого несчастного юноши оказалась нам на руку.       — А его родные? — не успокаивался цыган.       — У него нет родственников в Париже, — терпеливо пояснил священник. — И вряд ли кто-то станет выяснять, где именно он погребён. Но если это всё-таки случится, им придётся удовольствоваться бумагами из больничной часовни.       — Ловко, ничего не скажешь, — признал юноша и, понизив голос, произнёс. — С меня причитается, а я не привык оставаться в долгу.       Клод раздражённо поморщился:       — Перестаньте! Разве я хоть словом обмолвился о деньгах?       Анхель укоризненно цокнул языком:       — Стыдитесь, отче! Как вы могли подумать, что я предложу вам презренный металл? Я-то знаю, о каком сокровище вы мечтаете!       Тут он нахально подмигнул обескураженному этим замечанием Фролло и ещё тише добавил:       — Так что шлите вашу важную персону к дьяволу и идёмте со мной на пристань. Я готов прозакладывать голову, что вас там сейчас ждут не меньше, чем меня.       — Оставьте голову при себе — она вам ещё пригодится, — тихо отозвался Клод, потирая переносицу. — И впредь постарайтесь не делать поспешных выводов. Не стоит принимать простую признательность и сердечность невинной девушки за нечто большее.       Молодой человек быстро оглянулся на Анри, который деликатно отошёл подальше и теперь с преувеличенным интересом изучал зубчатую стену аббатства, и яростно зашептал:       — Христос и Магомет, не дурите! Будьте мужчиной, чёрт возьми! Вы ей нравитесь!       Клод смотрел на него с бесконечной усталостью. Разве этот мальчик может понять? Ему кажется, что всё так просто — довольно бесшабашной удали, пары жарких клятв и пламенного взгляда, чтобы завладеть сердцем женщины. И это определённо так, если ты молодой, высокий и смуглый красавец, одинаково ловко умеющий держаться в седле и управляться с клинком. Прекрасные девы любят блистательных героев, а не унылых книгочеев. А стареющие, мрачные и желчные священники, одержимые призраками прошлого, им не нужны и подавно.       — Лишь потому, что она считает меня другом, — сказал Клод. — Но стоит ей узнать правду…       Осёкшись, он горько усмехнулся, и продолжил:       — Нет, юноша. Я не стану пытаться вернуть себе жизнь, от которой отказался шестнадцать лет назад, ценой её счастья и свободы. Я не настолько жесток. К тому же, я не знаю, каков будет исход затеянной мной игры. На этот раз у меня очень опасные противники и дело вполне может окончиться не в мою пользу. Что тогда станет с ней?       Тут Клод прервался и, отвязав от пояса кошель, протянул его цыгану.       — Вот, возьмите. Это для неё. Здесь полсотни парижских ливров. Больше собрать не успел.       Анхель демонстративно скрестил руки на груди и упрямо вздёрнул подбородок.       — И не подумаю! Спятили вы, что ли? Не возьму от вас ни гроша! Это дело чести!       Фролло приблизился к упрямцу вплотную, так же протягивая кошель, и настойчиво произнёс:       — Берите! Пусть это будет её приданое. Я так хочу.       Несколько томительно долгих мгновений они молча смотрели друг на друга, напоминая две статуи. Анхель сдался первым. Укоризненно вздохнув, он сгрёб кошель с ладони архидьякона и спрятал его за пазуху.       — Чёрт с вами! Сделаю, как просите. Сами же локти потом кусать будете! — проворчал он. — Хотя... Может, так оно и лучше. Сперва разберитесь с этими выродками. Стройте козни и плетите интриги — клянусь бородой Пророка, это у вас хорошо выходит! Главное, не вздумайте сдаваться. Не дайте себя загрызть! И помните, что в Шартре мы пробудем до конца июня. Остановимся у аббатства Сен-Пьер.       — Зачем вы мне это говорите? — тяжело вздохнул Фролло.       Анхель широко улыбнулся ему; в полумраке блеснули крепкие белые зубы.       — Чтоб вы знали, где нас искать, если передумаете.       Не дожидаясь ответа, он быстро развернулся и, ещё раз махнув на прощание Анри, уверенно двинулся к реке. Священник и следователь глядели ему вслед. Вскоре цыган скрылся среди примостившихся у самых причалов рыбацких лачуг.       — Что ж, мне тоже пора, — заметил Анри.       — Да, конечно. Я загляну к вам на неделе, — эхом отозвался Фролло, мысли которого уже витали у пристани неподалёку от Нельской башни, где вместе со своей цыганской семьёй ждала возвращения брата Эсмеральда. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Может, в самом деле послать всё к дьяволу и идти к ней? Вдруг она и правда желает его видеть? Но он тотчас одёрнул себя. Да, быть может, и желает, но лишь затем, чтобы проститься. А Клод знал, что не вынесет этого. Он не сможет её отпустить. Упадёт ей в ноги у всех на глазах и будет стелиться, как бездомный пёс, вымаливающий скупую ласку. Омерзительное зрелище! Нет, он не станет унижать этим жалким фарсом ни её, ни себя. Пусть в её памяти он останется достойным человеком, который не стал затевать грязный торг и клянчить любовь, как милостыню.       — Мэтр, вам всё ещё нездоровится? — участливо спросил Анри. — Быть может, мне проводить вас?       Спохватившись, Фролло придал лицу привычное выражение суровой сдержанности.       — Нет, благодарю. Я просто немного устал. Идите домой, сын мой. Вам нужно хорошенько отдохнуть, ведь завтра вы вступаете в новую должность. Обо мне не беспокойтесь.       — Как вам угодно, — учтиво отозвался Анри, всё ещё посматривая на него с некоторым беспокойством.       Они расстались неподалёку от моста Сен-Мишель. Клод прошёл чуть дальше по улице Юшет и сел в ожидавшую его на углу карету. Его путь лежал в Лувр — мадам де Божё ждала отчёта о проделанной работе.       Откинувшись на мягкое сиденье, обитое утрехтским бархатом, Клод смотрел, как проплывает в окне погружающийся во мрак город. Темнота придавала привычным очертаниям нечто мистическое. Когда карета проехала через Ситэ, миновала мост Менял и развернулась, следуя вдоль набережной, Фролло принялся разглядывать противоположный берег. Тонкая тёмно-лиловая полоска отгоревшего заката подкрашивала густую сливовую синеву неба, уже сбрызнутую редкой россыпью первых звёзд. На этом фоне силуэты домов выступали особенно чётко. Загоравшиеся окна казались тлеющими углями в куче золы. Нельская башня резко выделялась из общей массы строений своими массивными контурами. Отсюда было невозможно различить пристань и качающиеся на воде скорлупки лодок, но Клод всё равно пристально вглядывался в скрытые в темноте причалы, пока карета снова не свернула, подъезжая к Лувру. Это дало ему некоторую передышку и возможность собраться с мыслями перед донесением.       Однако, оказавшись на месте, он обнаружил, что окна покоев, в которых его принимала принцесса, выходят на злосчастную реку. И роковой обелиск Нельской башни вновь предстал перед ним. Фролло продолжал говорить уверенно и чётко, по ходу беседы передав её высочеству несколько писем, добытых им у подкупленных слуг Куактье. Но едва в разговоре намечалась пауза, как он снова смотрел в окно. Клод представлял, как Эсмеральда сидит в лодке, тревожно вглядываясь в стремительно удаляющийся берег, и взволнованно сжимает тонкие руки под плащом. Вспоминает ли она о нём сейчас? Жалеет, что они не простились? Безрадостные мысли отзывались болезненной пульсацией в висках, впиваясь огненными спицами в отяжелевшую голову. Клод отпил из стоявшего перед ним кубка, надеясь, что вино немного притупит физическую боль. К чему пустые сожаления? Он принял единственно верное решение и должен быть всем доволен. На этот раз он ничего не разрушил и никого не погубил. Он сумел сберечь прекрасную посланницу неба и отпустить её к теплу и свету, вместо того чтобы безжалостно сломать белоснежные крылья, вынудив её остаться рядом с ним во мраке и греть его стылую чёрную душу жаром чистого юного сердца. Нет, Эсмеральда не должна сделаться пленницей его тёмных страстей. Господь создал этого ангела не для того, чтобы она служила порочным желаниям Его недостойного слуги. Теперь Клод знал, что её появление в его жизни было вовсе не дьявольским искушением, но божественным испытанием. И он всей душой хотел верить, что выдержал его.       — Вы сегодня мрачнее обычного, — неожиданно мягко заметила принцесса. — Что-нибудь случилось?       — Ничего, что было бы достойно вашего внимания, ваше высочество, — спокойно ответил архидьякон.       Но Анну явно не удовлетворил этот ответ. Она отложила бумаги на небольшой столик красного дерева с ножками в виде сидящих грифонов и испытующе посмотрела на него.       — Вот как? Тогда отчего вы временами так увлечённо смотрите в окно? Вы находите в здешнем пейзаже что-то интересное?       — Не настолько, чтобы отвлекать вас от изучения переписки мэтра Жака, — чуть более резко, чем следовало бы, отозвался Фролло и тут же мысленно укорил себя за эту непочтительность.       Впрочем, мадам де Божё не заметила его проступка или же просто не придала ему значения. Она легко поднялась со своего места и приблизилась к окну, так же устремив взгляд на противоположный берег.       — А всё же? Прошу, удовлетворите моё любопытство.       Понимая, что на сей раз ему не отвертеться общими фразами, но не имея ни сил, ни желания выдумывать очередную ложь, Клод честно сказал:       — Вам никогда не казалось, что в этот час левый берег, зажатый между небесами и водной гладью, напоминает поверженную Вавилонскую башню?       Анна с интересом прищурилась и, склонив голову к плечу, задумчиво произнесла:       — А ведь вы правы! Действительно, похоже. Будто гигантский шпиль высотой в два лье, лежащий на боку. Но ваше сравнение намного поэтичней. Вы, верно, сочиняли стихи в юности?       Клод сдержанно улыбнулся:       — Признаться, никогда не ощущал в себе подобной склонности. Мне больше удаются сугубо практические вещи, вроде медицинских рецептов и финансовых отчётов.       Принцесса отошла от окна и, одним выверенным движеньем расправив подол платья, грациозно опустилась на невысокую скамью с вышитой золотой нитью бархатной подушечкой, стоящую рядом с креслом священника. Хотя в этом поступке не было ничего вызывающего, Клода он отчего-то смутил.       — Вы к себе несправедливы. Думаю, у вас бы прекрасно получилось, — сказала Анна.       — Любите поэзию? — спросил Фролло, опуская глаза так, что ему был виден лишь край её юбки и украшенный золотым тиснением носок туфельки.       — Любила в ранней юности, — тихо вздохнула принцесса. — Но мои вкусы довольно скоро переменились, когда я вышла замуж. Место кансон и сонетов заняли сочинения Аристотеля и исторические хроники. Идеалы куртуазной любви не выдержали столкновения с безжалостной прозой жизни.       Она сделала небольшую паузу, но затем продолжила:       — Не сочтите это очередной жалобой избалованной наследницы, внезапно обнаружившей, что мир не создан лишь для её удовольствия. Моё воспитание не допускает и тени подобных мыслей. Я всегда знала, в чём заключается мой долг перед семьёй и королевством. И всё же… всё же во мне жила надежда, что моя судьба сложится иначе.       Её тон неуловимо изменился, утратив прежние повелительным ноты, сделавшись более тёплым и доверительным:       — Поймите меня верно — я была готова к тому, что меня отдадут за того, на кого укажет его величество. Признаться, мне даже был симпатичен мой первый жених — герцог Лотарингский. До тех пор, пока он не решил разорвать помолвку ради дочери Карла Смелого, представлявшейся ему куда более выгодной партией. Но Господь жестоко карает спесивцев. Николя Анжуйскому так и не довелось вкусить всех прелестей столь вожделенного им супружества, поскольку он до него просто не дожил. Довольно иронично, не находите? Впрочем, тогда я так не считала. В ту пору меня куда больше занимала личность нового жениха, подобранного государем. Союз с ним казался мне крушением всех надежд. Шутка ли, вместо цветущего и остроумного двадцатипятилетнего юноши моим супругом должен был стать строгий и чопорный тридцатипятилетний мужчина! В мои неполные двенадцать он казался мне древним старцем! Разумом я понимала, что отец делает это из желания упрочить свои позиции. Но всё в моей душе восставало против его намерения. Я чувствовала себя жалкой безделицей, которую отчаянно пытаются сбыть с рук, чтобы выручить за неё хоть какие-то деньги. Бесконечные вопросы теснились в моей голове, не давая покоя. Неужели я настолько бесполезна? Неужели, несмотря на всё моё прилежание, его величество по-прежнему видит во мне лишь неизбежное приложение к своей политике, годное только на то, чтобы сидеть взаперти в каком-нибудь замке, подальше от двора, бесконечно вышивая престольные покровы, играя на арфе и рожая наследников? Ведь именно так и жила моя мать. Словно пленница, безнадёжно уповающая на милость своего тюремщика. Я же чувствовала, что создана для большего! Мне хотелось настоящей жизни, а не унылого прозябания. Хотелось приключений, свободы и, конечно, любви. Словом, всего, о чём так живо повествуют рыцарские романы. Господь свидетель, я так злилась, что была готова пойти на любое безрассудство! Идея сбежать с бродячими комедиантами показалась мне довольно удачной. Ведь и отец когда-то не брезговал выходить в народ, переодевшись простолюдином, чтобы лучше узнать своих подданных. Почему бы мне не последовать его примеру? Я знала о жизни за пределами дворцовых стен лишь из книг — настало время проверить эти знания делом! Так я решилась на побег. Для этой цели я выпросила у одного из пажей мужской костюм и кинжал. Даже обрезала волосы, чтобы больше походить на мальчишку.       Фролло удивлённо взглянул на неё, встретив неожиданно лукавый взгляд.       — Что же удержало вас от этого опрометчивого поступка? Вмешательство дворцовой стражи?       Анна взяла со столика второй бокал и, чуть пригубив, спокойно ответила:       — Нет. Понимание того, что так я окончательно распишусь в своей никчемности. И трусости. Превращусь в одну из тех, кого мой отец от всей души презирает — глупую и взбалмошную девицу, живущую легкомысленными прихотями. Тогда я решила, что должна не бежать от судьбы, самонадеянно отвергая блестящие возможности, которые она мне посылает, но воспользоваться ими. Брак с сеньором де Божё может стать не проклятием, но благом, если мне удастся заручиться поддержкой супруга и снискать его дружбу. Почему нет? Отец всегда говорил, что дальновидный политик должен извлекать выгоду даже из самой безнадёжной ситуации. И я поклялась себе, что так и сделаю. Я не просто оправдаю его ожидания, но превзойду их. Я стану ещё умнее, хитрее и опаснее, чем он. Меня не постигнет участь моей матери. Я заставлю его считаться со мной.       Тут она сделала ещё один глоток и, отставив бокал, резко отвернулась от архидьякона, устремив сосредоточенный взгляд на пламя. Тёплый, золотисто-оранжевый свет сгладил слишком резкие черты её строгого лица, сделав царственный профиль более утончённым и женственным, позволяя Клоду увидеть ту девочку, которой она была когда-то — любознательную, упорную, дерзкую, но при этом трогательно уязвимую. Дитя, отчаянно жаждущее признания от своего надменного и жестокого отца, но в глубине души понимающее, что его не будет.       — И вам это удалось, — твёрдо произнёс архидьякон. — Его величество, бесспорно, ценит ваш вклад в дело его жизни и дорожит вашим мнением. А это значит, что вы достигли своей цели.       Анна медленно покачала головой:       — Лишь отчасти. Ведь, что бы я ни делала и как бы полезна ни была, мне никогда не искупить свою главную провинность перед ним.       — Какую же?       Анна повернулась к архидьякону и печально улыбнулась ему:       — Разве это не очевидно? Я не родилась мужчиной. Такое нельзя простить.       — Но это не ваша вина, а Божий промысел, — мягко возразил Фролло.       Она горько усмехнулась:       — Боюсь, его величеству это безразлично. К тому же, Господа не попрекнёшь, в отличие от собственной дочери.       Вдруг принцесса судорожно вздохнула и на мгновение прикусила губу. Её глаза странно блеснули, но лицо осталось исполненным холодного достоинства. Она словно хотела заплакать, но при этом не могла, как человек, не позволявший себе подобных излияний чувств так долго, что совершенно разучился это делать.       — Знаете, сейчас я скажу вам то, в чём до недавнего времени не отваживалась признаться даже самой себе, — неожиданно тихо произнесла она. — Я думаю, что отец всё же прав, полагая, что женщине не пристало заниматься политикой. Но вовсе не потому, что она к ней не способна, а из-за того, что это занятие необратимо искажает самую её суть. Ибо единожды окунувшись в это зловонное болото отъявленный лжи, бесконечного притворства и неизбежного предательства, уже невозможно остаться прежней. Чем больше я вовлекаюсь в государственные дела, чем решительнее и изощрённее действую, тем яснее ощущаю, как во мне исчезает нечто важное. То самое предназначение, которое суждено Творцом каждой из нас. Предназначение любящей жены и матери. Будто бы само понятие любви изменилось для меня. Будто этот родник всех добродетелей неумолимо пересыхает в моей душе по мере того, как бремя власти опускается на мои плечи. Это бремя по капле выдавливает из сердца всю нежность, вытравливает сострадание и милосердие. И я вдруг нахожу, что обращаюсь с братом и сыном не как любящая сестра и мать, но как суровая наставница, недовольная нерадивостью учеников. Совсем как мой отец когда-то. И мне становится страшно. Неужели я стала такой же чёрствой и безжалостной, как он? Неужели мне больше нечего дать им, кроме бесконечных поучений и придирок? Откуда этот менторский тон, эта снисходительная надменность? Где забота, где ласка, где теплота? Куда всё делось? Быть может, их и не было? Тогда зачем же я делаю всё это? Разве не для них? Я ведь хочу, действительно хочу, чтобы они чувствовали себя защищёнными. И в то же время любимыми. Но у меня выходит внушать лишь покорность и страх. Отчего так?       Она обхватила себя руками за плечи, словно ей стало холодно, и с усилием проговорила:       — Мне ведь не нужна корона. Я видела, во что она превращает людей. И знаю, как желание обладать ею сеет раздор в семье и вражду между друзьями. Отец жестоко презирал и мечтал сжить со свету деда, боялся и люто ненавидел Карла. Я не хочу, чтобы со мной было так же. Не хочу становиться во всём похожей на него. Но чувствую, что это неизбежно.       Принцесса замолчала и поникла, словно придавленная тяжестью своего внезапного признания. Вдруг её плечи дрогнули. Это был опасный момент. Фролло знал, что если он станет свидетелем её слёз, это непременно разрушит установившееся между ними согласие. Она никогда не простит ему собственной слабости.       — Вы напрасно тревожитесь, — решительно произнёс он. — Вы никогда не станете такой, как ваш отец. Люди, подобные ему, не рассуждают, как вы. Их не заботят вопросы морали. Они мыслят иными категориями. Что же до любви, то её проявления могут быть неочевидны. Чрезмерная забота наносит вред не меньший, чем откровенная жестокость. Вы строги со своими близкими для их же блага. Избыток материнской любви подчас может дурно сказаться на мальчиках, превратив их в неуверенных и избалованных мужчин, склонных поддаваться чужому влиянию и неспособных действовать самостоятельно. Не сомневайтесь в себе. Вы всё делаете верно. Я счастлив и горд быть в числе тех, кому вы оказали доверие.       Анна вскинулась, устремив на него сверкающий негодованием взгляд. Голос её зазвучал холодно и властно:       — Тогда не обманите его и ответьте честно, почему вы решили служить именно мне? Вы ведь не можете не понимать, что у Луи гораздо больше шансов на регентство? Тело моего отца не успеет остыть, как эти жалкие шакалы, снующие у подножия его трона, радостно побегут присягать моему кузену, поджав хвосты! Так почему?       — Потому, что вы достойны этого больше, чем он, — не колеблясь, ответил Фролло. — Я вижу в вас то, чего герцог Орлеанский и его соратники начисто лишены. Вы желаете править не из пустого тщеславия и жажды обогащения, но из чувства долга. Вы свободны от губительных иллюзий относительно собственных возможностей и отдаёте себе полный отчёт в трудностях, которые ожидают вас на избранном пути. Правление видится вам не поводом к удовлетворению болезненных амбиций и сиюминутных капризов, но огромной ответственностью.       — И вы в самом деле считаете, что я справлюсь с ней? — с вызовом спросила принцесса.       — Это ведомо лишь Господу, но могу вас уверить, что Он дал вам достаточно талантов, упорства и сил, чтобы достичь желаемого, — решительно произнёс Фролло. — Воспользуйтесь его дарами мудро. Не отступайтесь от задуманного. Не поддавайтесь временной слабости. Вам её не простят ни враги, ни союзники.       Анна медленно кивнула. В её взгляде уже не было ни отчаяния, ни злости.       — Благодарю вас, — сказала она. — Быть может, в это трудно поверить, но мне было необходимо услышать это от такого человека, как вы. Спасибо за вашу искренность. И… за вашу деликатность.       В эту минуту принцесса казалась смущённой. На бледных щеках выступил лёгкий румянец.       — Всё же вы умеете подобрать нужные слова. Французская дипломатия много потеряла в вашем лице, — полушутливым тоном, призванным сгладить неловкость предыдущей сцены, заметила она.       — Боюсь, вы мне льстите, — вежливо улыбнулся архидьякон.       Принцесса улыбнулась в ответ:       — Не имею такой привычки.       Вдруг она изменилась в лице и с неподдельным волнением воскликнула:       — Мэтр, да у вас кровь!       Клод проследил за её взглядом и мысленно выругался — с его левой руки, стиснутой в кулак, струился тонкий алый ручеёк. Странно, что он всё это время не чувствовал боли. Как можно было настолько забыться? Анна тем временем уверенно поднялась с места и, взяв со стола кувшин с родниковой водой, смочила свой платок. Вернувшись к креслу архидьякона, она вновь присела на скамеечку и велела:       — Дайте руку.       — Не стоит, ваше высочество, лучше я сам, — попытался возразить Клод, но принцесса уже взяла его кисть своими прохладными пальцами и настойчиво перевернула ладонью вверх, рассматривая рану.       — Боже правый, как вас угораздило? — посетовала она, бережно промакивая кровь.       — Должно быть, поранился, когда вскрывал письма, — беззастенчиво солгал Клод, кивнув на удачно лежащий рядом нож для конвертов — незачем было посвящать её высочество в свои сомнительные способы борьбы с навязчивыми мыслями.       Выждав немного, он попробовал мягко высвободиться, но Анна ему не позволила.       — Не упрямьтесь! — с ласковым укором, словно мать, выговаривающая непоседливому ребёнку, сказала она. — Будете напрягать руку, кровотечение не прекратится. Вы должны бы это знать, как медик!       — Я знаю. Просто не хочу доставлять вам неудобство.       — Не волнуйтесь, — спокойно ответила принцесса, продолжая удерживать его руку в своей и прижимать к ней платок. — Кровь меня не пугает.       Она сидела совсем близко, почти касаясь бедром его колена. Клод смотрел на ровный пробор в её густых каштановых волосах, сплетённых в косы и уложенных под расшитую жемчугом золотую сетку, на изящную линию склонённой шеи и лилейную кожу с тонкими нитями синих жилок, оттенённую бледно-голубым шёлком платья. Эта холодная аристократическая красота вызывала восхищение, но не будила никакого желания. Ею хотелось любоваться, как великолепной мраморной статуей или живописным полотном, отдавая должное классической гармонии черт, запечатлённой умелым мастером. Анна казалась скорее произведением искусства, нежели живой женщиной. Слишком строгая и отстранённая, слишком гордая и властная. Именно эта властность, читаемая во всём — от выражения лица до безупречной осанки, — не позволяла окончательно уподобить её ни скульптуре, ни картине. Присущий этой величавой красавице стальной стержень было не скрыть за льстивыми условностями придворного этикета и пышностью нарядов. Она напоминала шпагу работы флорентийского оружейника, внушающую трепет смертоносной остротой клинка и восторг изысканностью инкрустированного драгоценными камнями эфеса. Такую женщину тяжело любить, поскольку сложно ей соответствовать. Раболепие её раздражает, а превосходства она не потерпит.       — По крайней мере, теперь я убедилась в том, что вы всё-таки не призрак, — с беззлобной иронией заметила принцесса.       Фролло чуть приподнял брови, выражая сдержанное удивление:       — А у вас были сомнения?       Не отводя взгляда от его лица, Анна плавно провела пальцами свободной руки от его ладони к запястью, безошибочно находя пульс.       — Определённо. В вас будто всё застыло. Даже сейчас ваше сердце бьётся ровно и спокойно. Хотела бы я знать, есть ли на этом свете хоть что-то, способное вывести вас из равновесия? Нарушить этот безупречный ледяной покров самообладания?       Её светло-карие глаза, позолоченные пламенем, утратили прежнее строгое и проницательное выражение. Из них будто ушла постоянная настороженность, уступившая место живому любопытству и неожиданной нежности. Клод подумал, что у Розины был похожий взгляд, но тут же с негодованием отверг эту мысль. Нет, в её глазах никогда не было этой непоколебимой уверенности и ощущения собственного превосходства. Анна же смотрела, как женщина, привыкшая получать желаемое. Женщина, любящая подчинять мужчин. Но чего она хотела от него? Испытать его преданность? Узнать, как далеко простирается его тщеславие? Проклятье! Неужели он недостаточно сделал, чтобы не подвергать его этим унизительным проверкам? Он прекрасно знает своё место — совершенно незачем напоминать ему о нём!       — А между тем, этот холод не врождённый, — продолжила Анна, по-прежнему не выпуская его руки, изучая рисунок жил едва ощутимыми касаниями. — Когда вы рассказывали мне о своих алхимических изысканиях и знакомили с результатами опытов, я видела, насколько сильно вы увлечены этим занятием. Вы рассуждали о науке с таким жаром и такой страстью, которые невозможно заподозрить в человеке исключительно рациональном и аскетичном. Отчего же вы предпочли похоронить всё это?       — Оттого, что слуге Господа это не нужно, — спокойно ответил Фролло. — Ему требуется лишь терпение, умеренность и смирение.       — Как тонко подобраны все качества, по натуре вам не свойственные, — не удержалась от шпильки принцесса.       — Это не столь важно, когда имеется воля, чтобы их развить, — парировал Клод.       Анна чуть подалась вперёд и сжала его запястье.       — Совершив тем самым насилие над собственной душой?       Клод чуть склонил голову к плечу, не отводя взгляда от её лица. Он старался угадать цель затеянной ею игры. Что это — своеобразная месть за допущенную ею откровенность? Или же простое оттачивание дипломатических навыков?       — Почему же насилие? Я склонен считать, что душа требует такого же воспитания, как и разум, поскольку некоторые заложенные в ней природой склонности могут оказаться губительны. Так не лучше ли заранее искоренить их в себе, тем самым предотвратив печальный исход? Не сочтите за дерзость, но мне кажется, что вы и сами признаёте справедливость этой закономерности, как человек, испытавший её действие на себе.       — Туше, мэтр, — улыбнулась Анна и осторожно провела кончиком указательного пальца по одному из старых шрамов у основания его ладони.       Клод молча наблюдал за ней. И думал о безумии обетов, тщете веры и условности добродетели. Думал о том, сколь пуста и бессмысленна жизнь, в которой нет места любви. И что человек, истребивший в себе всякий намёк на неё, совершил самое страшное святотатство, ибо надругался над замыслом Создателя и отверг Его в душе своей.       — О чём вы думаете? — тихо спросила принцесса.       — О том, что кровь, должно быть, уже остановилась, — бесстрастно ответил Клод.       Анна едва заметно вздрогнула и убрала платок.       — Да, в самом деле, — с прежней невозмутимостью подтвердила она и поднялась со своего места.       Клод последовал её примеру.       — Что ж, полагаю, на сегодня мы закончили, — перейдя на привычный деловой тон, сказала принцесса. — Позаботьтесь о том, чтобы эти письма попали к адресатам.       — Будет исполнено, ваше высочество, — с поклоном ответил Фролло.       Анна кивнула и неожиданно произнесла:       — И будьте осторожны. Постарайтесь не выходить в город без своего воспитанника. В свете последних событий, мэтр Оливье вполне может счесть, что настало время вознаградить вас за службу.       — Не беспокойтесь, ваше высочество. Для этого ещё слишком рано, — убеждённо ответил архидьякон.       — Не будьте так уверены, — строго возразила мадам де Божё. — Этот мерзавец на всё способен. Пожалуй, мне следует приставить к вам своих людей.       Клод покачал головой:       — Уверяю вас, не стоит. Это может серьёзно повредить делу. Обещаю, что буду осмотрителен.       Принцесса посмотрела на него с каким-то странным выражением, но спорить не стала.       В клуатр он вернулся ближе к полуночи. Немного постояв у ворот монастыря, Фролло решительно направился к Красным вратам. Ключ, как всегда, был при нём. Клод не чувствовал в себе сил вернуться в свою келью — она казалась ему могилой.       Собор встретил его суровым безмолвием и пещерным мраком. С хоров свисали траурные сукна, которые не успели снять после состоявшейся этим утром заупокойной службы. Сквозь стрельчатые верхушки окон пробивался тусклый свет луны, придававший им некоторое сходство с епископскими митрами. Клоду на мгновение показалось, что он окружён кольцом бледных, осуждающих лиц. Он зажмурился и с силой потёр переносицу, надеясь изгнать морок. Открыв глаза, архидьякон заметил красноватый отблеск в боковом приделе. Это была лампада, освещающая молитвенник, установленный перед статуей Богоматери. Повинуясь внезапному импульсу, Клод направился к ней. Он медленно опустился на колени и склонил голову. Взгляд его упал на страницу и он прочёл:       «И некий дух пронёсся перед лицом моим, и я почувствовал его лёгкое дуновение, и волосы мои встали дыбом».       В следующий миг он действительно ощутил смутное колебание воздуха, заставившее затрепетать робкий огонёк лампады, и услышал серебристый голос, звенящий от ярости:       — Что, отец мой, замаливаете муки нечистой совести?       Клод почувствовал, как сердце гулко ухнуло о рёбра. Он резко вскочил и обернулся. Перед ним стояла Эсмеральда.