Глава 37. Исповедь

Глава 37. Исповедь

***

      Клод ничего не понимал. Ему казалось, что он бредит. Утомлённый постоянным напряжением разум вполне мог сыграть с ним подобную шутку. Эсмеральда просто не могла быть здесь, в этот час, в запертом соборе. Он закрыл глаза и с силой провёл пальцами по векам, а после снова открыл. Но волшебное создание — порождение грёзы и ночной тьмы, — никуда не исчезло. Эсмеральда по-прежнему стояла перед ним — решительная, гордая и рассерженная. В её пышных чёрных косах рдели алые ленты, перекликавшиеся с гневным румянцем, заливавшим прекрасное лицо.       — Как ты здесь оказалась? — спросил архидьякон.       — Забралась через галерею королей. По лестнице, которую каменщики оставляют со стороны мыса Террен, — дерзко ответила цыганка, уперев руки в бока.       — Но как же твоя семья? Твой дядя и братья? Где они? Почему отпустили тебя сюда? — недоумевал Клод.       Девушка грозно нахмурилась и топнула ногой.       — Хватит! Слишком много вопросов! Я пришла не отвечать, а спрашивать!       Клод отступил от неё и встал перед нишей так, чтобы обе пречистые девы были у него перед глазами: одна — каменная и кроткая, другая — живая и манящая. Два лика, ослепительные в своей непорочной красоте. Эсмеральда, совершенно не подозревавшая о хаосе, в котором пребывали его мысли, подошла ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Озарённая светом лампадки, она сама сияла, как нежнейший ангел, дарующий благодать ничтожному грешнику. Или как жестокая вакханка, призывающая отдаться неистовому пламени страсти. Демон, поднимавшийся из бездны его гнилой души, торжествующе взвыл, незримо простирая над храброй цыганочкой уродливые чёрные крылья. Господь, разве повинен твой несчастный раб в том, что ты дал неравные силы дьяволу и человеку? Бедная, наивная мушка, отчаянная маленькая плясунья, зачем же, счастливо избегнув западни, ты вновь устремилась в лапы к отвратительному пауку? Неужели хочешь принадлежать ему? Нет, это безумие! Фролло быстро провёл ладонью по лбу. В его меркнущем сознании вихрем проносились волнующие образы: шёлковые кудри, струящиеся по каменным плитам смоляным водопадом, стройные бёдра, туго облепленные натянувшейся до предела тканью сорочки, и золотисто-жемчужное сияние обнажённой кожи, горящей от его поцелуев. Клод спрятал руки за спину, сжимая мёртвой хваткой запястья. Уже почти смирившийся с тем, что никогда не увидит её, он ощущал дикое смятение. Священник не знал, чего ему хочется больше — обхватить рукой её тонкую шею и жадно впиться в губы, как в ту ночь на берегу, или же пасть ниц, простираясь у её ног с мольбой о прощении. Эсмеральда тем временем продолжила укорять его:       — Я-то думала, что вы добрый и чуткий человек. Что вы — мой друг! А вы… Вы даже проститься со мной не пожелали! А я ведь ждала вас! Но что вам до этого? Подумаешь, какая-то цыганская замарашка — невелика птица! Разве это повод отвлекать благородного господина от его важных дел? Вы, верно, гордитесь собой! Как же, не просто спасли от смерти уличную девку, но и ссудили деньгами. Великое благодеяние! Вы такой щедрый, такой бескорыстный — настоящий святой! Нет, отец мой, мне совестно вводить вас в такие траты! Я не достойна вашего подарка. Забирайте его назад!       Тут она резко сорвала что-то с пояса и швырнула под ноги Фролло. Это оказался тот самый кошель, который он отдал Анхелю. Тесёмка на горловине развязалась от удара и монеты рассыпались по полу, огласив собор возмутительным звоном.       — Прости, если обидел тебя, — как можно спокойнее сказал Клод. — Но я лишь хотел позаботиться о твоём будущем.       Плясунья сердито поджала губы. Тени от густых ресниц залегли стрелами в уголках её больших, гневно мерцающих глаз, разя наповал.       — А чего хочу я, вы спросить позабыли? О, конечно! Вы же такой умный! Вам лучше знать, что нужно глупой маленькой оборванке!       — Остановись, прошу… , — смиренно произнёс Клод. — Я никогда не думал о тебе так…       Эсмеральда недобро прищурилась:       — Неужели? Как же тогда?       Клод молчал. Внезапно девушка шагнула к нему, приблизившись вплотную. Не успел он опомниться, как её изящные ладони легли ему на грудь и, плавно скользнув по чёрному сукну, замерли в области сердца. Священник вздрогнул, как от удара.       — В чём дело? Вам плохо, монсеньор? — с вызовом спросила Эсмеральда.       Сердце забилось столь неистово, что грозилось сломать костяные оковы рёбер. Фролло сам был готов вырвать его из груди и бросить под ноги юной колдунье, чтобы она растоптала его в прах, безжалостно смешав с пылью на плитах собора. Но он застыл, прикованный к месту изумрудными омутами её глаз, точно мышь, оцепеневшая перед вьющейся чешуйчатым арканом змеёй. Лучше смерть, чем несмываемый позор! Её презрение обернётся той злосчастной соломинкой, что переломит спину верблюда. И тогда зависший над ними клинок рока падёт на головы своих жертв.       — Отвечайте же!       Он дёрнул уголком рта, стараясь изобразить пренебрежительную усмешку:       — Ничуть. Тебе показалось.       — Тогда почему вы глядите, будто волк, попавший в капкан? Я вижу, что вы мучаетесь и таитесь. Даже бессловесная тварь кричит о своём страдании, так зачем же молчит человек? Говорите немедленно, что у вас случилось? Что вы скрываете?       — Я не понимаю тебя, дитя.       Эсмеральда стукнула его кулачком по груди.       — Лжец! Высокомерный святоша! Зачем вы спасли меня? Зачем были добры? Зачем помогали? Чтобы после вышвырнуть, как жалкие объедки? Стряхнуть, как грязь с башмаков! Неужто вам так надоел цыганский сор в вашем чистом доме?       Фролло окаменел. Кровь стучала в висках, заглушая её обличительные речи. Он почти не понимал слов. Чувствуя возлюбленную так близко от себя, он не мог сосредоточиться. Она здесь, она с ним! Исходивший от её волос и кожи запах сандала и розового масла окутал его, парализуя волю. И он с наслаждением вдыхал этот сладкий яд, отравлявший и без того мятущийся рассудок.       — Да с чего вы вообще взяли, что я хочу замуж? — яростно воскликнула плясунья. — После всего! Нет, никогда! Никогда я не буду ничьей женой! Мать предупреждала меня, что все мужчины — мерзавцы! О, как она была права! В пекло всех вас! Ненавижу!       Она снова ударила его. Её голос дрожал от злости, а в глазах стояли слёзы:       — Не нужно мне никакого приданого! Я стану, как тётка! Выучусь, буду лечить людей! Прекрасно проживу и без мужа! Зачем мне тот, кто будет помыкать мной, как Феб? Или презирать меня, как вы!       — Я тебя не презираю, — едва слышно произнёс Клод и, резко перехватив её запястья, рывком притянул к себе.       Всё предрешено. Спасенья нет. Нет жизни вечной в райских чертогах. Есть лишь неугасимое адское пламя, терзающее обречённую душу. Так пусть она прогорит дотла и развеется пеплом!       Цыганка дёрнулась и вскрикнула:       — Пустите!       Но Клод лишь сильнее прижал её к своей груди.       — Никогда!       Эсмеральда попробовала оттолкнуть его, но у неё ничего не вышло. Блестящие бисеринки слёз на мгновение повисли на её ресницах и, сорвавшись, скатились по щекам. Хрупкое тело сотрясла дрожь.       — Что вы делаете? Чего хотите? — испуганно прошептала она.       — Невозможного, — сказал Клод. — Того, о чём человек моего положения не смеет помыслить даже в самых смелых мечтах. Самого чистого, прекрасного и светлого, что существует на этой грешной земле. Это выше любых законов и догм, сильней разума и запретов, ярче солнца, неистовей урагана и глубже морской пучины. Это огонь, опаливший недостойного, посмевшего прикоснуться к истоку Истины. Это любовь… Я люблю тебя... Люблю! Слышишь?       Слёзы её мгновенно высохли. Несколько мгновений Эсмеральда смотрела на него широко распахнутыми глазами, полными такого откровенного ужаса, что Клоду захотелось взвыть от отчаяния. Очнувшись от потрясения, девушка попыталась освободиться. Она вырывалась яростно, но Фролло держал крепко. Он заговорил горячо и быстро, стараясь смягчить звенящий от напряжения голос:       — Нет, подожди! Прошу, выслушай меня. Просто выслушай. Даже самым отъявленным злодеям перед казнью полагается последнее слово. Так позволь мне объясниться. А после поступай, как знаешь. Ты вольна уйти, если того пожелаешь. Обещаю, что не стану тебе мешать.       Плясунья прекратила биться в его руках и растерянно замерла, по-прежнему глядя на него со страхом и недоверием. Архидьякон медленно разжал пальцы, выпуская её запястья, и отступил на шаг. Воцарившаяся тишина нарушалась лишь слабым треском пламени и частым дыханием двух людей. Клоду показалось, что прошла вечность, прежде чем Эсмеральда едва слышно произнесла:       — Говорите.       Её нежный, тихий голос обрушился на него воем бури, сметая жалкие остатки былой гордости, точно вывернутые с корнем деревья. Сделав глубокий вдох, Клод заговорил:       — Я бы мог сказать, что до встречи с тобой был счастлив. Но это ложь. Я не был. Однако же жизнь моя была размеренна, устроена и спокойна. Я искоренил в себе все мелочные прихоти и нечестивые стремления. Мой разум торжествовал над телом. Единственной моей страстью оставалась наука и ничего иного мне не требовалось. Моей целью было открытие всех тайн мироздания — обретение высшего знания. Так я считал. И только встретив тебя, я понял, что истинный смысл жизни заключён не в мудрости, излитой в покрытых вековой пылью пергаментах учёных мужей, и не в аскезе, призывающей усмирять желания, порождённые слабостью человеческой натуры. Он познаётся лишь в слиянии двух душ, постигающих одна другую, как постигал тебя я, глядя на твой танец из окна своей кельи.       В тот ослепительный летний полдень я стал невольным свидетелем чуда. Кажется, я читал, когда меня отвлёк звон твоего бубна. Помню, что сильно устал и желал лишь покоя. Раздосадованный, что мне помешали в моём уединении, я уже хотел захлопнуть ставни, но в последний миг мельком взглянул на площадь. И застыл, сражённый и очарованный открывшимся мне зрелищем. Там, в середине площади плясала девушка — прекрасная, словно серафим, сотканный из чистого райского света. Стройная, изящная и грациозная, она кружилась так стремительно, что золотые нити, вплетённые в её чёрные косы, горели огнём, будто молнии, пронзающие грозовые облака. Её синяя юбка искрилась блёстками, словно морская лазурь, тронутая рассветными лучами. Голову её украшала медная диадема, пламеневшая на солнце ярче звёздного венца. Лучезарная грёза, дивный сон, недостижимая мечта! Богиня, рождённая из союза небесного огня и бурных волн. Это была ты, любовь моя…       На мгновение у него прервалось дыхание, но справившись с собой, он продолжил:       — Знал ли хоть один из тех негодяев на площади, вожделевших твоё прекрасное тело, что ты призываешь их не к низменному удовлетворению зова плоти, но к размышлению о сути вещей? Что танец твой есть свобода духа, возобладавшего над смертной оболочкой. Каждое движение тонкого стана и гибких рук было торжеством человека, разорвавшего кандалы страдания, которыми из века в век люди приковывают себя друг к друг. Мне словно явилось откровение, подобное чудесным видениям Иоанна. Несчастный, я будто обратился в камень, сделавшись одной из соборных статуй. Не в силах бежать, не желая сопротивляться сладостному наваждению, не помня себя от восторга, я остался и смотрел.       Но одного танца тебе показалось мало. Будто желая окончательно сломить меня, ты запела. И песня твоя была подобна ангельскому хору. Всё, что я считал навеки погребённым, вновь оживало в моей душе. Я напоминал себе реку, вскрывшуюся ото льда с приходом весны. Чувства, столь долго и жестоко подавляемые, те самые чувства, которые я, самоуверенный глупец, считал усмирёнными ещё в пору моей юности, обрушились на меня лавиной. Смятённый и раздавленный их мощью, я больше себе не принадлежал.       С тех самых пор твой образ уже не покидал меня. Я прибег ко всем известным мне средствам, чтобы изгнать его. Работа, исследования, пост… Всё тщетно! Вознося молитву перед ликом Богоматери, я видел только твоё лицо. Открывая книгу, я обнаруживал, что символы на страницах складываются в твой танцующий силуэт. В звуках органа и голосах певчих мне слышались слова твоих песен. Всё, чем я жил, отныне казалось мне пустым. Я был околдован тобой. Я стал одержим. Но в душе моей ещё теплилась надежда, что иллюзия, созданная твоим восхитительным танцем и волшебным голосом, тотчас рассеется, стоит мне увидеть тебя вблизи. Смущённый и полный негодования, я убеждал себя, что ты не более чем пустая жеманница, одна из многих, бездумно расточающих свою красоту и молодость жалким повесам. Казалось, мой затуманенный разум сам придаёт излишние смыслы твоим пляскам и песням. Желая избавиться от заблуждения, я стал искать встречи с тобой. Снова и снова я подстерегал тебя на всех площадях и рынках Парижа. Меня влекло к тебе неодолимо, словно сам дьявол связал меня незримой нитью, другой конец которой он прикрепил к твоей прелестной ножке.       Чувствуя, как пережимает горло, Клод резко оттянул ворот сутаны, который будто душил его. Отдышавшись, он снова заговорил:       — С каждым разом я узнавал тебя всё лучше. Твоя нежная улыбка и серебристый смех задевали те струны моей души, о которых я и не подозревал. С каждой новой встречей я всё больше терялся в догадках. Кто же ты — искусительница или святая? Ввергаешь ли ты меня в соблазн или указываешь путь к спасению? Ни один из ответов не казался мне верным. Я запутался. Мной завладели мысли, бесконечно далёкие от благочестия. Тогда я и стал пугать тебя, тем самым пытаясь избыть собственный страх перед неизведанным. Низость, приставшая лишь законченному трусу. Подлость, которой нет оправдания. Увы, я слишком поздно осознал истинную природу моих чувств. Помня о прежних угрозах, ты стала избегать меня. Все попытки поговорить с тобой были обречены на провал. Один твой взгляд, полный отвращения, был для меня страшней, чем пытка на дыбе или раскалённые клещи палача, рвущие плоть.       Ощутив, как дрожат руки, Клод завёл их за спину и коснулся колонны, опираясь на неё. Это несколько отрезвило его, позволив продолжить:       — Я впал в отчаяние. Я почти помешался. Желание во что бы то ни стало обладать тобой жгло меня адским огнём. Дошло до того, что я решился на преступление. Сперва я составил на тебя донос по обвинению в колдовстве, но так и не смог пустить его в ход. Я понимал, сколь ужасны могут быть последствия, и это заставило меня отступить. Но всякая дурная мысль неумолимо требует своего воплощения. И вот я задумал украсть тебя! Это было в ночь на Богоявление. Да, это я гнался за тобой в том переулке. О, не смотри так, умоляю! Я сам тогда не понимал, что делаю. Я был не в себе!       Забывшись, он порывисто протянул ладонь, собираясь коснуться испуганно сжавшейся девушки, но тут же отдёрнул её. Пытаясь перебороть захлёстывающие его чувства, Клод стиснул кулаки. Эсмеральда явно боялась его, но всё же слушала, не отводя при этом взгляда. И Фролло цеплялся за этот взгляд, словно за канат, натянутый над бездонной пропастью.       — Однако Господь сжалился над нами обоими, не дав свершиться непоправимому, — поспешил продолжить он. — И однажды привёл тебя к собору. Пелена вожделения и злости наконец упала с моих глаз, и я увидел, сколько добродетелей Он вложил в тебя. Ты оказалась столь же чиста и сострадательна, сколь и прекрасна. И я решил, что скорее умру, чем посмею причинить тебе боль. Я хотел честно заслужить твоё расположение. Рассчитывал, что, если буду внимателен и добр, ты согласишься быть со мной. Но когда ты заболела... О небо!       Он рвано выдохнул и, немного помолчав, тихо произнёс:       — Только тогда я понял, как сильно люблю тебя. И как боюсь потерять. Я видел смерть много раз. Трижды я хоронил родных людей. Я думал, что испытал всю возможную боль и больше не способен чувствовать ничего. Моё сердце давно превратилось в осколок льда. Но ты… ты отогрела его и заставила биться снова. Ты воскресила мою душу из праха. И я поклялся, что сделаю всё, чтобы ты жила. Но с каждым днём тебе становилось хуже. В отчаянии я возомнил, что это Господь отнимает тебя у меня, чтобы так покарать за мои грехи. Дикая, кощунственная мысль откровенного безумца и ничтожного гордеца! Уподобить ту, что стала дороже жизни, игрушке, созданной лишь для его удовольствия! Возомнить, что имеешь право единолично владеть ею и распоряжаться её судьбой! Чудовищно! Приняв эту мысль, я понял, что твоя смерть — это вовсе не наказание, но милость в глазах Творца. Так он желает освободить тебя от участи более страшной. Участи принадлежать жестокому и ненасытному зверю. И чтобы спасти тебя, я должен отказаться от своей любви. Отказаться от всякой мысли быть с тобой. Так я думал.       Тут священник пристально взглянул на цыганку и твёрдо добавил:       — Так я думаю и теперь. И дальнейшие события лишь подтвердили мою правоту. Тогда я принёс Богу новый обет — навсегда оставить попытки добиться тебя. Ты поправилась и, казалось, мне больше нечего желать. Глупец, я верил, что смогу быть счастлив лишь тем, что мне позволено просто заботиться о тебе, видеть тебя и говорить с тобой. О, как я ошибался! Видит Господь, это невыносимо! Наши встречи дарили мне надежду и вместе с тем причиняли боль. Ведь ты была так участлива, так ласкова со мной… И страсть вспыхнула в моём сердце с новой силой. Я опять отрёкся от данных клятв. Столько раз я собирался признаться тебе, но понимал, что этим лишь разрушу то хрупкое доверие, что возникло между нами. Мне ведь так хотелось, чтобы ты не чувствовала ко мне ненависти… И втайне я продолжал мечтать о тебе. Дни напролёт грезил о том счастье, которое мы могли бы познать, не будь я священником. А ночами в слепой ярости и вожделении метался от стены к стене в одинокой келье, представляя тебя в моих объятьях, желая ласкать бархат твоей юной груди и вкушать сладость твоих нежных губ…       Эсмеральда порывисто выдохнула и попятилась от него, но Клод вновь схватил её за руки, притягивая к себе.       — Нет, подожди! Прошу! Я должен признаться тебе во всём! Помнишь ли ты тот вечер, когда отправилась спасать Лачо? О, что я говорю! Разумеется, помнишь! Но ты не знаешь, что я тоже был там. Я пришёл в тот гнусный вертеп за младшим братом. И увидел тебя с капитаном. Увидел, как нежно ты говоришь с ним, как улыбаешься ему... Проклятье!       Он резко отшатнулся от девушки и, развернувшись к ней спиной, ударил кулаком по колонне. Рука сразу онемела от боли. Фролло уткнулся горящим лбом в холодный мрамор и сдавленно произнёс:       — Я изнемогал от ревности и бешенства, представляя, как этот дрянной, тупоголовый хвастун касается твоих хрупких плеч, гладит нежные колени, как твоя атласная кожа розовеет под его поцелуями… И как ты отвечаешь ему, даря ласки, на которые не смел надеяться я… Не могу сказать, что именно собирался сделать в тот миг. Но, можешь не сомневаться, замысел мой был ужасен. К счастью, я сумел вовремя понять, что происходит на самом деле. Увы, я не успел вмешаться до того, как этот негодяй увёз тебя. Но я вызнал всё у его дружков и последовал за вами. Что было дальше, ты знаешь.       Он умолк и резко обернулся к Эсмеральде. Девушка съёжилась, как затравленный зверёк, и зажала себе рот ладонью, сдерживая готовый вырваться крик. Губы Клода против воли растянулись в хищной усмешке.       — Чему ты так удивляешься? Да, это был я! Я раскроил пустую голову никчёмного вояки и жалею лишь о том, что не успел его прикончить! Я бы убил это ничтожество тысячу раз, если бы мог! Он заслуживает пыток до последнего вздоха за то, что хотел сделать с тобой!       Плясунья задрожала, вжимаясь спиной в постамент статуи Богоматери, словно искала у неё защиты от стоящего перед ней чудовища. При виде этой картины сердце Клода сжалось от горечи и нежности.       — Ты имеешь полное право презирать меня, — произнёс он. — Я сам себе противен. Я сознаю всю низость своих стремлений, всю греховность своих желаний. Я виновен в том, что так и не смог убить в себе мужчину! Почему ты дрожишь? Неужели я внушаю тебе такой ужас?       Эсмеральда ничего не сказала. Она отняла руку от лица и сжала ею ладанку.       — Я не прошу тебя ответить на мои чувства, — сказал Клод. — Скорее горы сдвинутся с места и реки потекут вспять, чем ты полюбишь такого, как я. Нет, я не достоин любви… Я предал всё, чему клялся посвятить жизнь. Я плюнул в лицо своему богу! Но я не нуждаюсь в нём более. Лишь в тебе я вижу спасение. Ты добра и чиста, твоё сердце полно нежности и сострадания. Так смилуйся надо мной! Позволь любить тебя! Поклоняться тебе, боготворить тебя... Разорви ненавистные цепи обетов, что не дают вздохнуть! Освободи из ледяной тюрьмы отчаяния, в которую я вверг себя сам! Выведи к свету — я так устал блуждать во тьме. Я с радостью обреку себя на вечное проклятие и сгорю в пламени преисподней после смерти, если такова цена царствия небесного, что я обрету при жизни в твоих объятьях. Моё горькое счастье! Моё сладостное страдание! Только пожелай, и я положу к твоим ногам золото и драгоценные камни, наряжу тебя в шёлк и бархат. Ты больше никогда не узнаешь нужду и голод. Я объясню тебе всё, о чём пишут в медицинских трактатах и научу всему, что знаю сам. Ты ни в чём не будешь знать отказа. Если ты хочешь, мы сбежим! Мы непременно найдём то место на земле, где небо синее и солнце светит ярче, где под сенью апельсиновых деревьев струятся звонкие ручьи. Мой ангел, я буду тебе верным мужем и трепетным любовником. Или же навсегда избавлю от своих притязаний. Одно твоё слово вознесёт меня в рай или низвергнет в ад! Моя душа в твоих руках. Решай, как ей распорядиться.       Клод умолк. Эсмеральда стояла перед ним, пряча лицо от его умоляющего взгляда — поникшая, растерянная и трепещущая. В красноватом свете лампады она выглядела особенно беззащитной. Фролло закусил губу. Несчастное дитя! Господи, пусть она умчится в ночь перепуганной ланью! Пусть ускользнёт из его рук! Сейчас, немедля, пока он ещё владеет собой!       Но девушка по-прежнему стояла перед священником, не двигаясь с места и не издавая ни звука. Тишина давила неподъёмной тяжестью неискупимого греха. Казалось, она поглотила земную твердь за пределами собора, как волны Всемирного потопа, ввергая всё сущее в небытие. И Клод тонул в ней, захлёбываясь безысходностью. А та единственная, что могла бы спасти его, просто протянув руку, не желала даже взглянуть в его сторону.       — Ты молчишь? — дрожащим от волнения голосом спросил он и тут же крикнул: — Дьявол! Это невыносимо! Словно я исповедуюсь лишь этим гулким сводам и бесстрастным витражам. Скажи же хоть слово. Скажи, что ненавидишь, что презираешь, что проклинаешь! Только не молчи, точно мраморная статуя. Молчание равносильно убийству. Ты убиваешь меня сейчас, в эту самую секунду!       Он осёкся и закрыл глаза, медленно проведя ледяной ладонью по дрожащим векам в тщетной попытке изгнать образ самого прекрасного и безжалостного создания из когда-либо созданных Богом. Как удивителен и непостижим Его промысел! Архидьякон Жозасский кается перед уличной плясуньей.       — Вот и свершилось, — устало произнёс священник. — Теперь ты знаешь, кто я такой и на что способен. Уходи. Иди, куда пожелаешь. Иди же! Оставь меня, наконец!       Грудь пронзала такая острая боль, словно фурии терзали её своими когтями. К вискам будто прижали раскалённые свинцовые пластины. Фролло искренне не понимал, отчего он всё ещё не рухнул замертво. Всем своим существом он желал немедленной смерти, желал её так страстно, что был готов без колебаний запустить узкое лезвие стилета между рёбер, одним ударом уничтожая источник своих мучений. Зачем он признался? На что рассчитывал? Она бы могла вспоминать о нём с уважением и благодарностью, а теперь будет испытывать лишь страх и отвращение. Клод горько усмехнулся. Всё было кончено для него.       В этот миг Эсмеральда шевельнулась и, подавшись вперёд, робко прижалась к его груди.       — Я не оставлю, — тихо, но решительно произнесла она. — Клянусь всем светлым, что есть в этой жизни. Не оставлю.       Сражённый этими нежными словами и невесомым прикосновением, Клод бережно обнял её. Быть может, его сердце всё же не выдержало и разорвалось, а всё происходящее — лишь предсмертное видение? Но разве это имеет значение, если он сжимает в объятьях ангела? Только бы не разрушить этот хрупкий мираж, не разорвать кристальную завесу прекрасной иллюзии, терзающей его угасающий разум! Эсмеральда вскинула голову; лукавые кошачьи глаза были совсем близко, и он видел пламя лампадки, отражающееся концентрическими кругами в мистической зелени. Девушка поднялась на носочки и обвила его шею руками, заставляя наклониться. Нежные розовые губы прильнули к его напряжённо сжатому рту, принуждая послушно раскрыться навстречу самой желанной награде на свете.       Клод обхватил её талию, крепко прижимая к себе. Боже правый, какая же она хрупкая! Как сладок запах её золотистой кожи! Архидьякон приник к девушке, сминая прекрасные уста с напором изголодавшегося зверя. Он беспорядочно гладил её спину и бёдра, одержимый желанием осязать каждый дюйм её дивного тела. Ему хотелось поглотить её, растерзать, завладеть ею здесь и сейчас. Ловкие пальчики цыганки забрались в его волосы, ласково перебирая жёсткие пряди на затылке. Голова кружилась сильней, чем от креплёного вина. Клоду отчаянно не хватало воздуха, но он не мог оторваться от её губ. Эсмеральда не сопротивлялась и не отталкивала его. Она покорно подчинялась его хищному нажиму, отдаваясь страстному порыву с удивительной нежностью, странным образом отозвавшейся в нём самом. Этот поцелуй был намного слаще того, бесстыдно украденного под покровом ночи. Животная похоть отступила, оставляя лишь благоговейный восторг. Фролло мягко отстранился от трепещущей в его руках красавицы. Ему было страшно прерывать этот пленительный сон, но он сделал последнюю попытку спасти то немногое, что осталось от его воли, превращённой в дымящиеся руины.       — Если… если всё это лишь для забавы, то прекрати! — хриплым, срывающимся голосом прошептал он. — Прекрати немедленно! Не смей играть со мной, иначе… Я сделаю то, о чём мы оба пожалеем!       Эсмеральда приложила руку к его губам, останавливая сбивчивую речь, и погладила по щеке. Окончательно сломленный этой невинной лаской, Клод рухнул на колени и, поймав её ладонь, припал поцелуем к испещрённому синими жилками запястью. Он сходил с ума и славил Господа за это.

***

      Эсмеральда испуганно застыла, когда Фролло бросился перед ней на колени и принялся осыпать её руки страстными поцелуями. Ошеломлённая девушка боялась шелохнуться, не зная, как поступить.       — Мэтр, умоляю, встаньте! — отчаянно попросила она, но просьба её осталась без ответа.       Эсмеральда рискнула высвободить одну руку и легко коснулась его плеча, надеясь хоть немного успокоить, но тут же отдёрнула ладонь, будто обжёгшись о раскалённую печь. Архидьякона била сильная дрожь, больше напоминавшая лихорадочную судорогу. Девушка совершенно растерялась.       До нынешней ночи она была убеждена, что ей ведомы все нехитрые движения мужской души, жаждущей женской благосклонности, но то, что сказал ей человек, ныне простиравшийся у её ног, перевернуло её мир, заставив усомниться в тех вещах, которые она полагала незыблемыми. Эсмеральда не понимала, как поступить с вручённым ей знанием. Та власть, которую он отдавал в её руки, казалась ей непомерной для её слабых сил.       Клод всё же выпустил её ладонь, но лишь затем, чтобы обнять колени, припадая к её телу как к кресту, на котором распят Спаситель. Он срывающимся шёпотом повторял её имя, будто молитву. Девушка застыла, не зная, что предпринять. Фролло совершенно перестал владеть собой, полностью отдавшись во власть нахлынувших на него чувств, которые, подобно бурлящему потоку, уничтожили все преграды, возведённые рассудком. Плясунье были прекрасно знакомы нервные припадки, одолевавшие завзятых пьяниц. Лучшим лекарством от этой напасти служила ледяная вода, выплеснутая в лицо, или пара чувствительных оплеух. Но архидьякон вовсе не был пьян. Его состояние вызывало у цыганки скорее отчаяние, чем отвращение. Такой невозмутимый, бесконечно уверенный во всём, он был словно выточен из гранита или отлит из стали. Теперь же перед ней предстал человек, находящийся на грани помешательства. Эсмеральде вдруг захотелось стряхнуть с себя его руки и убежать, навсегда вычеркнув из своей жизни этого мужчину. Страх перед чем-то колоссальным и непостижимым, надвигающимся на неё с неотвратимостью урагана, сковывал сердце ледяным панцирем. В эту минуту весь собор казался ей исполинским зверем, подобным чудовищному киту, проглотившему Иону. Девушке чудилось, что огромное здание от фундамента до ощетинившегося острыми пиками шпиля излучает затаённую до поры угрозу.       Но сквозь холодную твёрдую корку страха уже пробивались хрупкие ростки сострадания и невольного восхищения. Этот мужчина спас её от смерти и бесчестия, вернул ей брата и ничего не потребовал взамен. Он рискнул своим положением и жизнью ради неё. Презрел все данные обеты и условности общества. Переступил через собственную гордость, открывшись ей. Так за что же он должен расплачиваться? Эсмеральда чувствовала, что отвергнуть Клода сейчас, значит убить его вернее, чем оставив раненного и истекающего кровью на берегу Сены. Отринув все сомнения, девушка сделала единственное, что казалось верным — скользнула в кольце его рук, опускаясь на колени рядом с ним, и обняла.       — Всё хорошо, — ласково сказала она, гладя его по голове. — Я не уйду. Никуда не уйду. Отныне я ваша, а вы мой. Только успокойтесь. Умоляю.       Не встретив сопротивления, цыганка расстегнула тугой ворот сутаны, очевидно мешавший Клоду вздохнуть как следует. Затем она коснулась кончиками пальцев его висков, растирая их. Постепенно священник, завороженный звуком её голоса и бережными ласками, перестал вздрагивать и прижался к ней. Он почти лежал на каменных плитах, уронив голову ей на плечо, и Эсмеральда чувствовала его горячее, прерывистое дыхание на своей шее. В какой-то момент девушке показалось, что он потерял сознание. Сердце сжалось от нежности к этому человеку, готовому стойко вынести все испытания, выпавшие на его долю, но совершенно растерявшемуся от нежданной радости. Эсмеральда склонилась к архидьякону и покрыла осторожными поцелуями его лицо, поочерёдно касаясь лба, висков, трепещущих век, длинного носа и острых скул. Отстранившись, она увидела, как уголки его тонких губ едва заметно дрогнули в лёгкой улыбке.       — Прости. Я напугал тебя? — наконец произнёс он.       Его голос, обыкновенно сильный и уверенный, звучал сдавленно и глухо.       — Да, — подтвердила она. — Прошу, не делайте так больше.       Клод открыл глаза и выпрямился. Осторожно, будто подбираясь к дикому зверьку, он провёл ладонями по напряжённой спине Эсмеральды, вновь заключая её в объятья.       — Обещаю. Клянусь тебе вечным спасением. Только скажи, ты правда согласна стать моей?       Девушка чуть отодвинулась и сняла с шеи ладанку. Затем взяла архидьякона за руку и вложила украшение ему в ладонь.