Глава 40. О чём жалеет дьявол
31 августа 2025, 13:28Глава 40. О чём жалеет дьявол
***
Тёплый майский ветерок качал усыпанные белоснежными цветами ветви яблонь и пускал капризную рябь по прозрачным водам пруда, в котором бурно резвились и выкликали друг друга лебеди. Он ловко проникал между тонких планок увитой плющом беседки и бесцеремонно трепал волосы. Расположившись на застеленной мягкими подушками скамье, Клод разглядывал изящные колонны одной из открытых галерей дворца Сен-Поль, связывавшей его с особняком Пти-Мюс. Скользнув по его резной балюстраде, взгляд архидьякона переместился на видневшиеся поодаль массивные стены аббатства Сен-Мор, своими очертаниями напоминающего крепость, пробежал по разрушенной сторожевой башне графского особняка д'Этамп, окружённой купами вековых дубов, здорово смахивавших на разросшиеся до небывалых размеров кочаны цветной капусты, и замер на шиферном шпиле церкви Благовещения. — Прекрасный вид, не находите? — поинтересовался неизменно медоточивый голос с едва уловимыми глумливыми нотками. Клод отвернулся от открывающейся ему живописной панорамы и посмотрел на сидящего напротив графа Мёланского. — Да, ваше сиятельство. Но я полагаю, что вы пригласили меня не затем, чтобы оценить красоты дворцовых садов или искусство вашего личного повара, — указав лёгким кивком на накрытый прямо в беседке стол, уставленный изысканными блюдами, заметил он. Ле Дэн небрежно покачал серебряным кубком со вставками из аметистовых кабошонов и укоризненно вздохнул: — И вот снова вы сразу о делах, отец Клод! Неужели вам не хочется дать себе отдых и хотя бы ненадолго ощутить очарование момента? — Мой род занятий тому не способствует, — спокойно отозвался архидьякон. Цирюльник задумчиво постучал пальцами по столешнице и заявил: — А это с какой стороны посмотреть. Ваша проблема в том, что вы воспринимаете сан не как привилегию, а как тяжкое бремя. Загоняете себя в какие-то немыслимые рамки, будто в тиски, сжимающиеся так, что делается невозможно дышать под их гнётом. — В некотором смысле это действительно так, — уклончиво произнёс Фролло. — Но на то есть веские причины. Мэтр Оливье тонко улыбнулся: — Помню-помню! Умеренность и осторожность во всём. Безупречная логика и хладнокровный расчёт. Вся жизнь, словно тщательно продуманная шахматная партия, просчитанная на много ходов вперёд. Клод слегка поклонился. — Вы слишком щедры в своей оценке. Но, не скрою, мне приятна похвала такого умелого игрока, как вы. Брадобрей приподнял брови, изображая лёгкое изумление, и тут же простодушно рассмеялся: — Вы мне бессовестно льстите, отче! Нет, я никогда не был силён в шахматах. Это игра королей. Игра благородных господ. А я человек простой. Признаюсь, мне больше по душе карты — забава, хоть и осуждаемая Церковью, как потакающая низменным страстям, но всё же имеющая свою неповторимую прелесть. Тут он нахально подмигнул священнику и, наколов на вилку кусочек перепёлки, ловко отправил его в рот. — Превосходно! — довольно щурясь, воскликнул он. — Эти тонкие нотки мускатного ореха и белого имбиря в сочетании с нежным миндальным соусом просто чудо, что такое. Мясо так и тает во рту. Вы бы хоть попробовали! Фролло сдержанно улыбнулся: — Благодарю, но вынужден отказаться. Оливье изобразил скорбный вздох: — Хотя бы вина отведайте. Оно великолепно. Или опасаетесь, что я выкину с вами штуку в духе мэтра Жака? — Ничуть, — невозмутимо сказал Клод. — Вы для этого слишком осмотрительны. К тому же, есть много других, более простых и не менее действенных способов избавиться от неугодного человека, не привлекая излишнего внимания. И, как показала история, они вам хорошо известны. Оливье расплылся в льстивой улыбке и поднял кубок. — Истинное удовольствие иметь такого рассудительного союзника, как вы. Предлагаю выпить за общность интересов и скорейшее достижение целей. Произнеся этот немудрёный тост, он осушил кубок одним залпом и сыто прищурился, едва не облизываясь от удовольствия. Архидьякон деликатно пригубил вино — то же самое, что предпочитал епископ Парижский. Правда, как истинный аристократ и тонкий ценитель, он приказывал разбавлять его родниковой водой с добавлением розовой эссенции, мягко оттеняющей фруктовые ноты. Ле Дэн, старательно корчивший из себя завзятого гурмана, хлестал благородный напиток, словно брагу. Спасибо и на том, что хотя бы кубок он держал сообразно этикету — сказывалась многолетняя придворная привычка, вынуждавшая блюсти видимость приличий. Увы, этот тонкий налёт цивилизации был бессилен скрыть врождённое простонародное варварство. Даже сменив фамилию на более благозвучную, получив графский титул и обрядившись в шёлк и бархат, в душе Оливье оставался плебеем — сыном безвестного простолюдина из фламандского захолустья, безродным проходимцем, бесконечно далёким от изящных манер и хорошего вкуса. — Вино действительно великолепно, ваше сиятельство, — сказал Клод. Цирюльник благодушно отсалютовал ему пустым кубком: — А я о чём? Иногда всё же стоит позволять себе маленькие слабости. Ведь именно они заставляют нас почувствовать себя по-настоящему живыми. Но не суть. Я позвал вас с тем, чтобы сообщить о скором и непременном успехе нашей кампании. Накануне я имел разговор с его величеством, касательно судьбы нашего общего знакомого. Не скрою, мне пришлось пережить несколько неприятных минут с клинком мессира Тристана у горла — как и ожидалось, государь воспринял новость о предательстве милейшего кума Жака весьма болезненно. Но предоставленные мной доказательства его заинтересовали. От всей души благодарю вас за них. Клод учтиво склонил голову. — Однако же, все они косвенные, — продолжил брадобрей. — А его величеству требуется кое-что более весомое, дабы окончательно исключить подлог с моей стороны. Вы ведь понимаете, к чему я веду? — Разумеется, — ответил архидьякон. — По моим сведениям интересующее нас письмо должно прибыть в следующий понедельник. Правда, завладеть им прежним способом уже не выйдет. В последнее время мэтр Жак сделался чрезмерно нервным и подозрительным. И мне придётся предложить ему нечто очень существенное, чтобы усыпить его бдительность. Оливье чуть поморщился. — У меня нет желания плутать в терниях ваших туманных намёков. Говорите прямо, что вам нужно? Клод поглядел на него поверх кубка, наслаждаясь выражением нетерпения на хитрой физиономии цирюльника, подчёркнуто медленно отпил, и лишь затем сказал: — Ваша личная переписка схожего содержания, мэтр. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, после чего ле Дэн расхохотался. Священник спокойно ждал, когда пройдёт этот приступ наигранного веселья. — Ох, отец Клод, вы редкостный затейник, — наконец успокоившись, заявил цирюльник. — Вы предлагаете мне не просто войти в клетку со львом, но ещё и сунуть голову к нему в пасть. Я, конечно, человек отчаянный, но всё же не сумасшедший. Фролло отставил кубок. — Помилуйте, ваше сиятельство. Я бы никогда не стал предлагать вам нечто подобное без твёрдых гарантий. Уверяю, что вы абсолютно ничем не рискуете. Всё продумано. И поскольку я не привык быть голословным, не угодно ли вам посмотреть на ту записку, которую я передал вам в самом начале встречи? Брадобрей недоверчиво усмехнулся и потянулся за листком, придавленным золочёной солонкой. Ловко вытянув его, он вперил изумлённый взгляд в абсолютно чистую бумагу. Строки бесследно исчезли. Будто не веря собственным глазам, ле Дэн в растерянности покрутил лист. — Что за чёрт? Здесь же было письмо! Колдовство какое-то! — Никакого колдовства, мэтр, — спокойно отозвался Фролло. — Только наука. Оливье подозрительно сощурился и резко потребовал: — Объясните немедленно! — Извольте. Текст был написан особыми чернилами. Они выглядят как обычные, но постепенно исчезают. — И их нельзя проявить? Например, нагреванием? Священник покачал головой: — Нет. Это специальный состав. В него входит концентрированный экстракт листьев тимьяна, производная дистиллята одного любопытного продукта, который у нас называют «габиановым маслом», и обыкновенная щёлочь. Оливье криво ухмыльнулся: — Снова ваши алхимические фокусы? — Именно так, мэтр, — смиренно согласился Клод и безупречно учтивым тоном прибавил: — Если вы желаете, я могу описать процесс изготовления смеси подробно. Граф Мёланский тут же скривился и махнул рукой, будто пытался отогнать надоедливую муху. — Боже сохрани! Моему бедному уму было довольно вашего представления в Бастилии. Подробностями будете услаждать слух принцессы — она до них большая охотница. Мне же нужны только сухие факты, без этих ваших учёных благоглупостей! — Как вам будет угодно, — кротко ответил Фролло. Он достал из пристёгнутого к поясу омоньера тщательно запечатанную склянку из тёмного стекла и поставил её на стол перед брадобреем. — Можете провести собственные опыты, если сочтёте нужным. Но постарайтесь не тратить много и плотно закрывайте пробку, чтобы не допустить взаимодействия с воздухом. Вам должно хватить на два письма. И они обязаны оказаться у известных вам особ не позднее, чем через три часа после написания, чтобы у них была возможность ознакомиться с текстом послания. Только так мы сможет убедить наших противников в том, что у них на руках имеются прямые доказательства вашей измены. А третье, обычное, письмо тем временем уйдёт куда следует. Всё просто. Оливье хмыкнул и шустро сграбастал склянку цепкими пальцами. Внимательно осмотрев, он спрятал её в кошель. Затем цирюльник поставил локти на стол и, сцепив ладони перед собой, положил на них подбородок. В его пристальном взгляде, направленном на священника, удивительным образом соседствовали искренняя симпатия и затаённая враждебность. Клод, до того старавшийся лишний раз не рассматривать этого в высшей степени неприятного господина, впервые отметил необычный цвет его глаз — глубокий и насыщенный зелёный. Яркое майское солнце отражалось в них, играя россыпью золотых бликов на изумрудно-льдистых радужках и заставляя их сверкать, как драгоценные камни. Фролло вдруг испытал странное чувство, какое ощущает человек, внезапно обнаруживший в чём-то абсолютно чуждом и зловещем знакомые и родные черты. Испугавшись этого смутного ощущения, он тут же отмахнулся от него, не дав себе ни секунды на осмысление. К счастью, голос королевского советника разрушил остатки этого впечатления и прервал цепь рассуждений, готовых вот-вот оформиться в некое ошеломительное открытие. — Не сочтите мою дотошность и некоторую мнительность за оскорбление, отец мой, — ровным тоном произнёс он. — Но я хочу, чтобы мы верно поняли друг друга. Я всецело признаю гениальность вашей затеи. А также отдаю должное вашей изобретательности и смелости. И нисколько не сомневаюсь в эффективности ваших открытий. — В чём же тогда? — спросил Клод. Ле Дэн сделал многозначительную паузу и коротко ответил: — В вашей верности. Фролло чуть приподнял брови, выражая сдержанное недоумение. — Разве я дал вам повод подозревать меня? Или вы считаете, что я горю желанием и дальше гнуть спину на Куактье? Или же нахожу предпочтительным покровительство принцессы? Граф Мёланский поднял руку в примирительном жесте и обезоруживающе улыбнулся: — Конечно, нет. Но и в то, что вы внезапно прониклись ко мне глубочайшей приязнью и преисполнились намерением преданно служить, уж простите, тоже не верю. — При чём же здесь приязнь, мэтр? — резонно заметил архидьякон. — Это же не брачные узы, а стратегический союз, заключённый к обоюдной выгоде его участников. И для того, чтобы он был успешным, совершенно не обязательно питать друг к другу некие тёплые чувства. Вполне довольно взаимного уважения. — Всё так, ваше высокопреподобие, — подтвердил цирюльник. — Только вы забываете, что в какой-то момент выгода может перестать быть обоюдной. А уважать можно и врага. И боюсь, что это как раз наш с вами случай. Клод спокойно откинулся на спинку скамьи и непринуждённо поинтересовался: — Почему вы так думаете? Ле Дэн небрежно пожал плечами. — Потому что знаю, как рассуждают такие люди, как вы. И я. Быть может, вам это неприятно и даже оскорбительно, но мы с вами похожи. Хотя вы, конечно же, считаете иначе. Ведь вы знаменитый учёный, благочестивый слуга Господа и дворянин по праву рождения. А я всего лишь сын полунищего пьяницы-цирюльника из Богом забытой дыры, волею капризной фортуны оказавшийся в чести у одного из сильных мира сего. — Полагаю, что дело не столько в капризах фортуны, сколько в определённых душевных качествах, — осторожно заметил архидьякон. Оливье осклабился: — Это вы про моё бесстыдное коварство? — Я бы назвал это крайней предприимчивостью, — дипломатично возразил Клод. Королевский советник назидательно поднял указательный палец. — Вот об этом я и говорю. Полутона, полуправды… Гладкие, взвешенные речи умелого льстеца и притворщика, усыпляющие бдительность и обволакивающие в шелка заманчивых обещаний… Ложь во спасение. Предательство во благо. Преступление во имя справедливости. Той самой справедливости, которую, не уповая на милость Божью и помощь ближних, должно обустраивать своими руками. И вы прекрасно понимаете это, потому что, несмотря на всю вашу внешнюю благопристойность, в глубине души вы ровно такой же, как и я. Так признайтесь же в этом! Хотя бы самому себе. Право, это гораздо честнее, чем изображать поруганную невинность и оправдывать обычную тягу к власти некими возвышенными помыслами. — Вы великолепный оратор, ваше сиятельство, — заметил Фролло. — Вам бы проповеди читать. Брадобрей коротко рассмеялся: — А вам, стало быть, советовать монаршим особам? Клод только вежливо улыбнулся, не считая нужным отвечать на откровенное подначивание. Оливье некоторое время испытующе глядел на него, а потом довольно ухмыльнулся и с ленцой проговорил: — Молчите, значит. Это вы хорошо делаете, клянусь душой. Не отрицаете и не оправдываетесь. Но и не соглашаетесь напрямую. За это вы мне и нравитесь. Однако при всём при том у вас есть удивительная и крайне неприятная особенность — дерзить одним своим видом. — Ещё одна черта, объединяющая нас, — позволяя себе лёгкую усмешку, отозвался священник. Брадобрей весело фыркнул и, вдруг хлопнув в ладоши, решительно объявил: — Как хотите, отец мой, но за это чудесное совпадение надо немедленно выпить! И если вы откажитесь, я на вас крепко обижусь. Клод покорно вздохнул: — Разумеется, я соглашусь, мэтр. Ведь вы не оставили мне выбора. Вопреки его ожиданию, цирюльник не стал вызывать обретавшегося поблизости лакея. Он неожиданно резво поднялся со своего места и запросто разлил вино по кубкам, проделав это с поразительной сноровкой. — Не вижу ничего зазорного в том, чтобы иногда вспомнить, с чего начинал, — отвечая на вопросительный взгляд Клода, с улыбкой пояснил он. Расправившись с новой порцией напитка тем же возмутительным способом, брадобрей довольно потёр руки и провозгласил: — Воистину, прекрасный день! Как насчёт небольшой прогулки, господин архидьякон? Поглядим на местное великолепие и немного разомнём ноги. А то сидим тут, словно два зловещих филина. Куда это годится? Не дожидаясь ответа собеседника, неугомонный цирюльник выскользнул из беседки. Клоду ничего не оставалось, как последовать за ним. Солнце, стоявшее в зените, ощутимо припекало. Ле Дэн без лишних церемоний расстегнул расшитый золотом тёмно-лиловый дублет и, стянув его, остался в одной рубашке из чистого шёлка, украшенной затейливой вышивкой на вороте и рукавах. Клод, не имевший никакой возможности обойтись так же вольно с сутаной, послал негодяю безмолвное проклятие. Находиться под палящим солнцем, будучи с ног до головы облачённым в чёрное, было тем ещё испытанием. — Взгляните, какая пастораль, отец Клод! Кругом сады, цветы, зелень, — между тем вещал мерзавец Оливье, обводя широким жестом окрестности, будто ленный владыка. — Простор и свежий воздух! О, если бы вы знали, как мне этого не хватает, когда я сопровождаю его величество во время его визитов в столицу. Ведь наш всемилостивейший государь скромен и неприхотлив. И всей здешней роскоши предпочитает мрачные стены Бастилии. Только там он чувствует себя в безопасности. Я же попросту задыхаюсь в этом стылом каменном мешке! Это всё равно, что быть заживо замурованным в склепе. Никогда не понимал этого абсурдного стремления раньше срока превратиться в покойника. К несказанному облегчению священника, они свернули на тропинку, ведущую к пруду, окружённому раскидистыми деревьями, дававшими благословенную тень. Неподалёку виднелось какое-то длинное строение, по виду напоминавшее конюшню — возле распахнутых ворот суетились слуги, споро таскавшие вёдра с водой. Судя по всему, там полным ходом шла уборка. — Нет, отец мой, мне нужно пространство, нужна свобода! — продолжил разглагольствовать ле Дэн, спускаясь поближе к воде. — Ведь жизнь так коротка и быстротечна. И если проводить свои дни в бесконечном опасении за её сохранность, можно упустить все её прелести, столь милостиво отмеренные на наш недолгий век Творцом. Тут он резко остановился и окинул Фролло заинтересованным взглядом. — Кстати, вам сколько лет? — Тридцать шесть, ваше сиятельство, — сухо ответил Клод, прикидывая в уме, к чему клонит эта хитрая бестия, внезапно ударившаяся в сентиментальные откровения. Цирюльник звонко цокнул языком: — Всего-то? Однако, вы счастливец. Прекрасный возраст. Самый рассвет для мужчины. А вот я, увы, неумолимо приближаюсь к закату. Шутка ли, в будущем году разменяю полвека! И это необратимо. Проклятое время! С каждым днём я всё больше чувствую, как немощь и старческие хвори одолевают меня. Фролло, вежливо внимавший этим сетованиям, про себя отметил, что немощным и больным мэтр Оливье совершенно точно не выглядит. Весь вид королевского советника свидетельствовал о его отменном здоровье и неукротимом жизнелюбии. Несмотря на возраст, он оставался почти по-юношески стройным и подтянутым. В рыжих с золотистым переливом волосах седина была почти незаметна. И хотя овал его лица несколько оплыл, а морщины испещрили лоб и пролегли неприятными складками от крыльев носа к уголкам губ, черты его ещё сохраняли своеобразное плутовское обаяние. Так мог бы выглядеть лис Ренар, если бы умел принимать человеческий облик. — Вы сегодня необычайно красноречивы, — холодно произнёс архидьякон. — И неожиданно откровенны. Не сочтите за грубость, но хотелось бы понять, что послужило тому причиной? Оливье хмыкнул и, швырнув роскошный дублет на траву, уселся на него, словно на соломенную подстилку, ничуть не заботясь о сохранности дорогой ткани. — До чего же вы подозрительны, мэтр! — укоризненно бросил он. — Всюду вам мерещится подвох, в каждом слове видится угроза. Хотя, что греха таить, в случае со мной ваши опасения вполне обоснованы. Но сейчас, представьте себе, у меня нет никаких подлых намерений и далеко идущих планов. Мне просто хочется побеседовать с вами. Поверьте, мне очень не хватает достойных собеседников. — Верится с трудом, — ответил Клод. Брадобрей немного поёрзал и устроился на манер фламандских лавочников, скрестив ноги в высоких сапогах, предназначенных скорее для охоты, чем для мирных пеших прогулок. — И напрасно. С кем, по-вашему, я могу поговорить по душам? С государем? Упаси Боже! С Великим прево? Полно! С таким же успехом я могу поверять свои мысли крепостным стенам и пушкам Плесси-ле-Тур. Про господина медика и упоминать не стоит. Есть ещё, конечно, мессир де Коммин, но у него имеется крайне неприятная привычка переносить все свои разговоры на бумагу. Быть может, вы думаете, что я нахожу удовольствие в обществе всех этих напыщенных придворных бездельников? Ей-богу, смешно! Да они все спят и видят мою голову в корзине палача. Умолкнув, он тяжело вздохнул и прибавил: — Увы, отец мой, мои единственные друзья, которым я без колебаний готов поведать все свои тайны, безмолвны. Они не отвечают мне, но всё понимают. Да что болтать попусту! Лучше я вас с ними познакомлю. Не успел Клод удивиться, как цирюльник заливисто свистнул, привлекая внимание возившихся на том берегу пруда слуг. Убедившись, что их заметили, Оливье махнул рукой, будто отдавал кавалерии приказ об атаке. Повинуясь этому жесту, двое крепких мужчин скрылись внутри длинного строения и через несколько мгновений появились вновь, ведя на привязи двух крупных псов. Королевский советник подождал, пока они отстегнут поводки, и снова свистнул. Звери тотчас сорвались с места, устремившись на зов двумя рыжими молниями. Заложив крутую дугу, они обогнули пруд и, взрывая мощными лапами песок, выбежали на тропинку. При виде их разверстых клыкастых пастей Клод невольно попятился, вжавшись спиной в ствол ивы. Но твари пронеслись мимо, не обратив на него никакого внимания, и, подлетев к брадобрею, принялись умильно поскуливать и стелиться у его ног. Ле Дэн благодушно рассмеялся, трепля по загривкам ластившихся к нему чудовищ размером с месячного телёнка. — Ну-ну, тише, негодники! Что это вы удумали? Неужто так соскучились? — ласково приговаривал он, оглаживая массивные лобастые головы и похлопывая лоснящиеся, крутые бока, расчерченные тёмно-коричневыми полосами. Огромные псы бешено виляли хвостами и крутились, нетерпеливо повизгивая и отпихивая друг друга в погоне за хозяйской лаской. Ле Дэн поднял на архидьякона лучащийся довольством, хитрый взгляд и полюбопытствовал: — Что скажете, ваше высокопреподобие? Хороши мои приятели? Чистокровные данцигские булленбейсеры, между прочим. Подарок его величества на мои сорок пятые именины. Создания, достойные служить натурой для образа Цербера, одновременно вскинули головы, уставившись на священника. Их глаза горели недобрым огнём. Ле Дэн предупредительно положил руки на их толстые шеи, перехваченные ошейниками со стальными заклёпками, и собаки мгновенно успокоились, покорно усевшись по обе стороны от своего владельца. — Да вы не бойтесь, отец Клод, — вальяжно протянул мерзавец, явно наслаждаясь произведённым эффектом. — Они парни послушные и без причины не тронут. Можете подойти — я вас официально представлю. Меньше всего на свете Фролло хотелось приближаться к этим адским исчадьям, но, мысленно кляня их хозяина на все лады, он всё же подошёл. Тот из псов, что оказался поближе, потянулся к нему, заинтересованно обнюхивая край сутаны. Клод, стараясь не делать резких движений, наклонился и протянул ему руку ладонью вверх. Зверь ткнулся в неё мокрым носом и, немного подумав, благосклонно лизнул. — А вы ему нравитесь, — улыбнулся цирюльник, почёсывая между ушами второго пса, положившего морду ему на плечо. — Добрый знак. Смелее, можете погладить. Словно подтверждая его слова, псина фыркнула и боднула руку священника. Клод слегка потрепал зверя по холке. Тот широко зевнул и, громко клацнув кошмарными челюстями, вполне миролюбиво растянулся у его ног. — А что, ваше высокопреподобие, может попробуете свои силы со львами? — едко вопросил Оливье. — Вдруг сыщете себе лавры Святого Иеронима? — Боюсь, что я не настолько самоуверен, ваше сиятельство, — коротко ответил архидьякон. Цирюльник вздохнул и опёрся на сидящего рядом пса, будто на спинку кресла, чему тот, казалось, был только рад. — И то верно. Лев, пусть и большая, но всё же кошка. А кошки — подлые и льстивые твари, не помнящие добра. Совсем как люди. Поэтому я так люблю собак. Даже если весь мир ополчится на тебя, они останутся верны до конца. Клод отступил назад к дереву и чуть облокотился на него плечом. — Тогда позвольте узнать, отчего в таком случае для своего герба вы выбрали лань? Оливье заметно удивился такому повороту беседы и явно задумался. — Впрочем, это меня не касается, — поспешил заметить священник. — Простите, если проявил бестактность. — Нет-нет, что вы, нисколько, — заверил его брадобрей. — Вполне уместный вопрос, отец Клод. И вы далеко не первый, кто задаёт его мне. Обычно я отшучиваюсь, говоря, что, поскольку олень оказался уже занят, мне пришлось довольствоваться зверем не столь благородным, но не менее изящным. Но, разумеется, это ложь. Что же до правды… Боюсь, она слишком невероятна, чтобы в неё поверить. А ещё, пожалуй, банальна и от этого скучна. Тут он невесело усмехнулся и погладил пса, радостно застучавшего по земле хвостом. — Звучит интригующе, — осторожно сказал Фролло, с некоторой опаской поглядывая на второго зверя, который растянулся поперёк тропинки и шумно дышал, распахнув пасть и вывалив широкий язык. — Неужели? — с едва уловимой издёвкой спросил советник и, сделав небольшую паузу, вдруг произнёс: — Ну раз так, то я, пожалуй, откроюсь вам. Мне кажется, что сейчас самое время сделать вас не только моим доверенным советником, но и тайным духовником. Фролло приподнял брови, выражая сдержанное изумление. — Неужели вы желаете исповедаться? Ле Дэн криво ухмыльнулся: — Почему бы нет? Ввиду нынешних обстоятельств, иного случая может и не представиться. Впрочем, это будет не столько исповедь, сколько притча. С определённой моралью, полезной для вас. Он ненадолго умолк, задумчиво почёсывая за ухом довольно сопящего пса. Выражение его лица из насмешливо-льстивого сделалось непривычно жёстким. — История эта началась в Реймсе, во время торжеств по случаю коронации его величества, — сказал он. — Золотое было время: пиры, охоты, целый парад французской знати. О, это была настоящая феерия роскоши — от бархата, парчи и атласа, отороченных горностаями и соболями, рябило в глазах! Я, конечно, к тому времени несколько пообвыкся при дворе Филиппа Доброго, и уже не был похож на того полудикого мальчишку-цирюльника, которого своенравный дофин пригрел из некоего великодушного порыва. И всё же я был поражён масштабами действа и сопровождавших его гуляний. Во время одного из застолий я познакомился с одним из местных сеньоров — молодым виконтом, чьё поместье находилось в трёх четвертях лье от города. Славный малый был этот виконт. В отличие от прочих родовитых спесивцев, брезгливо воротивших от меня свои дворянские носы, он обращался со мной, как с равным. У нас с ним обнаружилось много общего. Мы здорово кутили тогда — пышные приёмы, вино, карточные игры. И, конечно же, женщины. Реймс принято называть деревней королей, но я бы нарёк его городом прелестниц. О, вокруг был настоящий цветник и ваш покорный слуга, не стесняясь, рвал самые яркие бутоны. Что сказать, я был молод и беспечен, удача улыбалась мне и я смело брал всё, что она отдавала мне в руки. Так я и встретил её — хрупкую темноволосую красавицу с оленьими глазами. Тут Оливье задумчиво умолк, но вскоре продолжил: — Я просто однажды увидел её в толпе — нарядную, озорную, смешливую, с венком из маргариток в пышных косах. Она выделялась среди своих подруг словно роза среди примул. Я не силён в поэзии и прочей куртуазной дребедени — мне просто не передать словами всего, что я испытал в тот миг. Нечто похожее, наверно, чувствует нищий, вдруг обнаруживший жемчужину в грязной луже. Девица оказалась дочерью златошвейки и менестреля — того самого Гиберто, который развлекал ещё покойного батюшку нашего доброго властелина, когда тот катался по реке от Сильери до Мюизона в компании Орлеанской девы. Бывают же такие совпадения! Цирюльник снова усмехнулся, но в этой усмешке не было обычной для него злой издёвки — скорее, нечто, смутно напоминающее горечь. — В тот день мы даже повздорили из-за неё с моим приятелем-виконтом, — признался он. — Да так крепко, что дело едва не кончилось смертоубийством. Потом мы, конечно, примирились, условившись устроить нечто вроде соревнования за руку, сердце и прочие прелести красотки. Как вы понимаете, я выиграл. Черноокая фея прониклась ко мне нежными чувствами. Однако то, что я принял за очередное мимолётное увлечение, вдруг обернулось чем-то большим. Думаю, я нисколько не шокирую вас, если признаюсь, что на тот момент коллекция моих амурных побед уже была весьма обширна. Я имел успех как у хорошеньких простодушных крестьянок, так и у прелестных хитроумных фрейлин. Что поделать, отец мой, придворные нравы не располагают к целомудрию. Как и моя откровенно скотская натура, постоянно требующая новых удовольствий. Но эта девушка заставила меня забыть о том, кто я на деле. Она была особенной, ни на кого не похожей. Совсем ещё юная, почти дитя. Точёная, длинноногая, лёгкая и юркая. Её волосы были чёрными, как безлунная ночь, и густыми, словно конская грива. У неё была невероятно гладкая и нежная кожа того чудесного золотистого оттенка, которым обычно щеголяют итальянки. Истинно королевский трофей. Керинейская лань. Ле Дэн замолчал и, подобрав валявшийся у его ног гладкий камешек, резким броском запустил его на середину пруда. Некоторое время он сосредоточенно глядел на расползающиеся по поверхности круги. Клод не прерывал его размышлений ненужными вопросами, спокойно ожидая продолжения рассказа. — Но дело было не только в её красоте — уж этим-то меня было давно не пронять, — наконец сказал Оливье. — Нет, более всего мне пришёлся по вкусу её нрав — порывистый и пылкий. До того я не встречал женщин, которые бы отдавались чувствам так полно и так искренне, со всем жаром, очертя голову, будто бросаясь в омут с обрыва. А моя прелестница так и поступала. Как все невинные девицы, она была совершеннейшей неумехой, но эта неловкость казалась по-своему трогательной и с лихвой искупалась её желанием непременно угодить мне. И, надо признать, довольно скоро она преуспела в этом больше, чем самые бесстыжие уличные девки и искушённые придворные дамы вместе взятые. Это создание было словно создано для того, чтобы дарить любовь. Она позволяла мне всё, уступала любым моим желаниям. Но при всём при этом оставалась по-детски наивной и доверчивой. Постоянно ласкалась ко мне, обнимала и льнула, заливаясь румянцем каждый раз, как я её целовал. И совершенно ничего не требовала. Обыкновенно девицы из простонародья отличаются поистине лисьей пронырливостью и бульдожьей хваткой. Заполучив себе в кавалеры богатого господина, плутовки тут же набрасываются на его кошель, принимаясь потрошить его, точно ястреб утку. А ей будто бы ничего и не было нужно, кроме меня самого. Она не капризничала, не клянчила подарков и не брала обещаний. Только просила рассказать о себе. Что угодно. Ей отчего-то просто нравилось меня слушать. И какой бы лживый вздор я ни нёс, она ловила каждое моё слово, точно откровение. При этом она сама никогда не докучала мне невразумительным девичьим щебетом и досужими сплетнями. Зато часто пела и делала это превосходно — видать, сказывалось наследие папаши-менестреля. От её звонкого голоса у меня бежали мурашки и будто что-то обрывалось внутри. Это было настолько удивительно, что просто дух захватывало. Я всё чаще думал о том, что судьба сыграла злую шутку с этой славной пташкой. Её мечтательность и оторванность от мира были простительны дочери аристократа, но совершенно не годились для простой горожанки. И хотя она премило вышивала, занятие это выглядело скорее как баловство, нежели способ заработать на хлеб. Ей была чужда любая практичность — в этой прелестной головке не держалось совершенно ничего, кроме стихов и песен. Но и откровенной дурой её было не назвать. Она больше жила в собственных грёзах, существовала будто во сне. Порой мне казалось, что моя красавица — блаженная. Но даже это обстоятельство нисколько не умаляло её прелести. Одним словом, я и сам не понял, как прикипел к этому невозможно странному, но немыслимо очаровательному существу. Однако всё хорошее рано или поздно заканчивается. Государь собирался в столицу и я был обязан сопровождать его. Дата отъезда была уже назначена. И во мне шевельнулось нечто, смутно похожее на совесть. Я понимал, что не смогу взять девушку с собой. Обязанности, которые я исполнял волею нашего доброго сюзерена, уже тогда выходили далеко за рамки моего изначального ремесла и, что ещё важнее, совершенно не способствовали мирному существованию. К тому же я уже вынашивал план породниться с каким-нибудь дворянским семейством, обеспечив себя землёй и титулом. И наличие постоянной пассии из народа в него совершенно не вписывалось. Но дело было даже не в этом. Если уж быть до конца откровенным, я попросту струсил. Привязанность к другому человеку была последним, чего я желал. Ведь она сковывает по рукам и ногам не хуже кандалов, делает беспомощным и уязвимым. Зависимым и слабым. А при моём роде занятий это смерти подобно. Где это видано, чтобы волк уходил от стаи гончих с капканом на лапе? А женщина — это всегда капкан. Тут он неприязненно поморщился и, подобрав ещё один камень, швырнул его в воду. Пёс, очевидно почувствовавший внезапную смену настроения хозяина, сочувственно лизнул его руку. Цирюльник отрешённо похлопал питомца по боку и сказал: — Я старался как-то сгладить момент расставания. Накупил ей всякой ерунды — тканей на платья, духов, сладостей. Она, видно, чувствовала, что вся эта щедрость неспроста, но ничего не спрашивала. Только бесконечно благодарила, улыбалась и глядела раненным оленёнком. И это меня доконало. Я почти возненавидел эту её собачью покорность. Мне было бы куда проще, если бы она бросилась на меня с проклятиями и надавала оплеух, как это обычно водится у их сестры с провинившимися ухажёрами. Тогда бы я был за неё спокоен и благополучно отправился в путь, подкинув на прощанье парочку золотых на приданое. Такая красотка, не будь дура, быстро позабыла бы о случайной связи, окрутила какого-нибудь ювелира или мясника и зажила себе припеваючи. Но у моей-то ветер в голове гулял. С неё бы вполне сталось наложить на себя руки с горя. Потому я решил оставить её виконту, взяв с него слово после всего непременно пристроить глупышку замуж за надёжного человека. Я уже успел убедиться, что мой приятель свои обещания держит. Он дал согласие. На том и порешили. Ей я так ничего и не сказал — зачем? Только за день до отъезда подарил золотой крестик. Вот и всё прощание. Ле Дэн замолчал и, сорвав травинку, принялся задумчиво её покусывать. — Вы больше не встречались? — осторожно нарушил затянувшуюся паузу Фролло. Советник перекатил стебелёк из одного угла рта в другой и усмехнулся: — Ну отчего же? Встретились. Правда, только через четыре года, когда я вернулся в Реймс по одному деликатному поручению государя. Благополучно исполнив его, я решил проведать виконта. Он к тому времени уже остепенился, женился и стал почтенным главой семейства. Но старому приятелю обрадовался и принял у себя с распростёртыми объятьями. За душевными беседами я как-то и не сразу вспомнил о своём оленёнке. Однако потом я всё же расспросил о ней виконта. Признаться, я ожидал услышать, что она благополучно обвенчана с каким-нибудь добрым малым, нарожала ему горластых ребятишек, раздобрела, поумнела и живёт в своё удовольствие. Но приятель мой вдруг смутился и с неохотой признал, что затея кончилась пшиком. Красотка моя внезапно оказалась знатной упрямицей и штучкой с норовом. Ухаживания моего друга решительно отвергла, заявив, что останется верна своему господину. То есть, мне, чёрт её побери. Тут уж хоть смейся, хоть плачь. Но виконт, воистину добрая душа, на неё не осерчал. И даже собрался выдать за своего стольника — человека обеспеченного, спокойного и рассудительного. И всё уже было готово к свадьбе, но эта голубиная душа опять заартачилась и сбежала под крыло своей матушки-швеи — в лачугу на улице Великой скорби. Тут уж терпение виконта лопнуло и он умыл руки. Я его не винил — он честно старался сдержать данное слово. Кто ж знал что моя прелестница окажется такой строптивой? Уже предчувствуя недоброе, на следующий день я отправился в дом покойного Гиберто. Он стоял заколоченный. Словоохотливые соседки поведали мне, что его вдова второй год как померла. И непутёвая дочка её осталась совсем одна. Вдвоём они ещё как-то сводили концы с концами, а тут она совершенно обнищала. Ей бы подобру замуж выйти, тем более, что к ней многие местные парни сватались, несмотря на историю с виконтом. Да, добрые жители Реймса не стали доискиваться правды и записали её бесчестие на счёт моего милейшего приятеля. Но птаха моя оказалась себе верна. Она не нашла ничего лучше, чем открыть свою швейную лавку. И для этого взяла ссуду. Да не у кого-нибудь, а у смотрителя публичных домов. А поскольку в счетоводстве, в отличие от вышивания, эта дурёха смыслила ровно столько же, сколько мышь в военном деле, предприятие её быстро прогорело. Вот тут скотина-смотритель и прибрал её к рукам. Здесь цирюльник опять сделал паузу и тяжело вздохнул: — Да, отец мой, судьба преподала мне превосходный урок. Если желаешь, чтобы всё прошло гладко, устраивай всё сам. Нечего полагаться на других. Однако сделанного не воротишь. Тут бы мне развернуться и послать всё к моему рогатому тёзке, ведь взбалмошная девка сама виновата, что упустила такой шанс. Я не клялся любить её до гробовой доски и не требовал ответных клятв. Меня не надо было ждать, как доблестного рыцаря из похода, трепетно заламывая руки и тревожно вглядываясь в горизонт. Иисусе, где я, а где рыцарство? Её верность была нужна мне так же, как свинье папская тиара. Я о ней не просил! Но, несмотря на все эти здравые рассуждения, чувствовал я себя откровенно паршиво. Верите или нет, ваше высокопреподобие, но мне впервые в жизни стало стыдно за учинённую мной пакость. И вот я взял своих людей и пошёл обшаривать местные дома терпимости, разгоняя прелюбодеев и блудниц, как тараканов по углам. Она обнаружилась только в пятом. Исхудавшая, побледневшая, почти прозрачная. Она была тенью себя прежней. Меня не узнала. Она вообще никого не узнавала и не понимала, что происходит вокруг. Только улыбалась чему-то и бессмысленно глядела в пустоту. Что тут скажешь? Она и раньше была с причудами, но постоянное насилие окончательно сломило её и без того некрепкий разум. В тот момент я в полной мере осознал всю мерзость своего проступка. Нет, не нужно приписывать мне внезапно прорезавшееся благородство. Я никогда им не отличался. А уж цинизма мне было не занимать и подавно. Я делал много неприглядных вещей. Как по поручению его величества, так и по собственному почину. И ничуть о том не жалею. Все мои жертвы были ничем не лучше меня. И вполне заслуживали своей участи. Все, кроме неё. Единственного человеческого существа, которое любило меня преданно и бескорыстно. И поплатилось за эту любовь. Он выбросил травинку и, уперев локоть в согнутое колено, подпёр подбородок ладонью. — Я забрал её из той треклятой дыры. Предварительно переговорив с её хозяином. А тот так увлёкся нашим разговором, что ненароком оступился и упал макушкой прямо на топор, по несчастливой случайности оказавшийся рядом. Вот ведь растяпа! А самое забавное, что в ту же самую ночь его дружку-смотрителю, да-да, тому самому, что дал моей милашке ссуду, вдруг вздумалось искупаться в реке. Это в январе-то! Чудак-человек! Всплыл он только к весне. Да и то не целиком, а по частям. Удивительно, не правда ли? Ну да бес с этими ничтожествами! Жили без Бога, ушли с дьяволом. Последние слова брадобрей произнёс с выражением такой бесшабашной весёлости, будто только что отпустил донельзя смешную, но не слишком приличную шутку. Несмотря на жару, Клод явственно ощутил, как по спине пробежал холодок. Но лукавое выражение тут же пропало с лица ле Дэна, и оно сделалось ещё более злым и жёстким. Зелёные глаза горели, как у кошки. — Я привёз девушку в дом, где остановился. Она по-прежнему оставалась ко всему безучастной. Лежала у меня на руках, как сломанная кукла. Она дышала, сердце её билось, но душа уже покинула тело. Передо мной была пусть и красивая, но совершенно пустая и бессмысленная оболочка. И я испугался. По-настоящему. Клянусь, я не боялся так даже в тот миг, когда месяц назад, во время одной заварушки в Пикардии едва не получил арбалетный болт промеж глаз. Видите ли, отец Клод, человек, ведущий мой образ жизни, привыкает к постоянной близости смерти — когда она глядит на него из-за каждого угла во всём своём многоликом безобразии, то просто перестаёт впечатлять, начинает казаться чем-то обыденным. Все эти отрубленные головы, распоротые глотки и выпущенные кишки довольно скоро набивают оскомину. Человек смиряется с мыслью, что его жизнь ничего не стоит. И так же перестаёт ценить жизни других, считая возможным отнимать их. В этом есть своя правда. Ты либо хищник, либо добыча. И если приходится выбирать, то я предпочитаю быть первым. Чужая кровь на руках всяко лучше своей собственной. Звучит аморально? Но в вопросах выживания нет никакой морали. И я не гнушался ничем, чтобы выжить… Но глядя на эту несчастную девушку, я ясно ощутил, что совершил зло. Совершил не из необходимости, а походя, даже не заметив. И мне впервые захотелось всё исправить. Для этого дела я велел немедленно привести личного лекаря архиепископа. Почтенный медик немало удивился, когда мои магистры плаща и кинжала выволокли его из тёплой постели посреди ночи. Но, надо отдать ему должное, он быстро сообразил что к чему и без лишних истерик взялся за работу. Осмотрев девушку, он выписал кучу каких-то микстур и порошков. И велел обеспечить ей тщательный присмотр и полный покой. Однако честно предупредил, что надежды на то, что она очнётся, мало. Я сделал всё, как он сказал. Только это оказалось без толку. Она едва ли что-то ела и почти всё время спала. Так бы, наверное, и зачахла, если бы я не плюнул на все эти зелья и стал просто с ней разговаривать. Я сажал её к себе на колени, как это водилось у нас прежде, но при этом больше не рассказывал небылиц. Я говорил ей только правду. Открылся ей и поведал о своей настоящей жизни. Сознался во всех своих грехах и преступлениях. Я каялся перед ней так, как никогда бы не смог покаяться даже перед Творцом. Не уверен, что смысл этих признаний в полной мере достигал её больного рассудка, но однажды она вдруг встрепенулась и обняла меня. И я понял, что больше её не оставлю. Даже если она уже никогда не будет прежней. Но чудо всё же случилось. Постепенно моя робкая лань ожила. К ней вернулись былые привычки. Она стала тихонько напевать и даже пробовала вышивать. А к концу февраля наконец-то меня признала. И всё стало как прежде. Будто и не было этих четырёх лет разлуки. К счастью, она совершенно не помнила о времени, проведённом в борделе, и я постарался сделать всё, чтобы так оставалось и впредь. А между тем дела обязывали меня вернуться в Париж. Назревала война с бургундцами и государю были неинтересны мои сердечные терзания — он и без того гневался, что я так сильно задержался в Реймсе. Мне снова пришлось уехать. Но на этот раз я позаботился о том, чтобы история больше не повторилась. Привёл в порядок дом её покойного родителя так, что его стало не отличить от жилища богатого адвоката или аптекаря. Оставил деньги на год вперёд и нанял сообразительную служанку, которой поручил вести хозяйство. Ещё договорился с командиром городской стражи о постоянной охране. Чтобы ни одна тварь мужского пола к ней и близко подойти не смела, а обитающие по соседству горгоны прикусили свои ядовитые языки. Тут он искоса взглянул на Клода и едко произнёс: — Чувствую, что вы осуждаете меня. И поделом. Ведь я действительно подлец. Обещал не бросать и снова сбежал. Но поверьте, это было лучшее решение. Находясь рядом со мной, она бы подвергалась опасности куда большей. Если мне не изменяет память, в тот год меня пытались прикончить не меньше дюжины раз. Кто мог гарантировать, что предназначавшийся мне клинок, стрела или яд в итоге не достанутся ей? — Я не могу судить вас, ваше сиятельство — это право принадлежит лишь Богу, — веско произнёс Фролло. — К тому же, я не знаю, как сам бы поступил на вашем месте. Ле Дэн саркастично хмыкнул: — Начнём с того, ваше высокопреподобие, что вы бы на нём просто не оказались. Не та порода. Но с вашего позволения я продолжу — не дело останавливаться перед самой кульминацией. Я смог проведать её только в начале июня. Тогда же и узнал, что она ждёт ребёнка. Был ли я рад? Как ни странно, да. А ведь раньше при одной только мысли о всех прелестях домашнего очага меня с души воротило. Я был первым, кто высмеивал тошнотворно-приторные восторги по поводу очарования беременных женщин и томительного ожидания будущего потомства. Но вот обнаружил себя смиренно стоящим на коленях перед своей красавицей и с наиглупейшей улыбкой наглаживающим её округлившийся живот. Ну да не стану утомлять вас описанием сих умильных картин. Чужое счастье скучно. Впрочем, у меня толком не было времени, чтобы им насладиться. Любезнейшая компания во главе с графом Шароле не давала нам загрустить, двинувшись с двадцатитысячным войском на Париж. И я опять был вынужден носиться, как борзая, заключая одни союзы, разрушая другие и попутно стараясь не дать себя укокошить. Вернуться в Реймс я смог только после подписания Конфланского договора. Всё это время я, конечно же, получал донесения о судьбе моей прелестницы и тайно отправлял ей деньги, но не мог дать знать о себе напрямую. Так что мой неожиданный приезд вызвал целый ураган слёз, ласк и поцелуев. Увы, у нас была всего неделя, но я провёл её как самый примерный из мужей. Если бы его величество или кто-то из придворных стал свидетелем этих сцен, он бы несомненно лопнул со смеху. Моя репутация бессердечного чудовища и подлого интригана рухнула бы в одночасье, словно карточный домик. Но мне было плевать. Хватит, осточертело! Давно надо было отправить всю эту дипломатическую возню псу под хвост, оставить пустые мечты о дворянстве и просто приобрести себе симпатичный домишко с видом на Реймсский собор. И наконец зажить спокойно. Я вполне для этого созрел. И пока я обдумывал эти дивные перспективы, моя голубка ворковала без конца, показывая всякую ерунду, купленную для младенца, который должен был появится на свет в декабре. Её восхищённый лепет отчего-то не будил во мне ни раздражения, ни злости. В тот момент я просто любовался ею. Ещё никогда она не казалась мне такой красивой. И я покорно разглядывал пелёнки, чепчики и распашонки, смастерённые ею. Среди этого пёстрого вороха детского тряпья мне почему-то запомнились башмачки. Из розового шёлка, искусно расшитые золотой нитью и бисером. Таких, наверное, не было и у самого государя, когда он был ребёнком... Я уехал окрылённым. Казалось, я могу сдвинуть горы, поменять местами небо и землю. Ну или хотя бы придушить монсеньора Карла лично. Увы, мечты-мечты… Ле Дэн тихонько присвистнул и бросил в пруд ещё один камешек. — Я обещал ей, что постараюсь вырваться к зиме. Но у Господа и его величества были на меня другие планы. По их общей воле и не без участия графа де Сен-Поля, я угодил в такой переплёт, из которого выпутался только к апрелю 1466. Я возвращался без своей обычной свиты, изрядно потрёпанный, с продырявленным плечом и верхом на полудохлой кляче. Зато с хорошими новостями. Однако первым делом поехал не к государю, а в Реймс. Хотелось бы сказать, что я чувствовал неладное, но ни пса я не чувствовал. Просто хотел увидеть её и ребёнка — я ведь даже не знал, сын у меня или дочь. Только в доме на улице Великой скорби обнаружилась одна служанка, глядевшая на меня, как на демона, явившегося в клубах серы и дыма прямиком из преисподней. Ироничная ухмылка советника приобрела отчётливые черты звериного оскала, но голос его при этом остался на удивление спокойным. — Да, отец мой, возмездие меня всё-таки настигло, — холодно заметил он. — Но совсем не так, как должно. Выяснилось, что у меня была дочь. И ровно за четыре дня до моего приезда её выкрали. Служанка рассказала, что в тот день, когда это случилось, моя красотка решила наведаться в остановившийся у городских стен цыганский табор. Ей, видите ли, вздумалось погадать на моё возвращение и наше общее будущее. Нашу дочь она за каким-то бесом тоже решила потащить с собой. Почтенная матрона пыталась отговорить её от этой очевидной блажи, но ожидаемо не преуспела. На моего прелестного оленёнка нашло поистине ослиное упрямство. Она втемяшила себе в голову, что может разузнать обо мне только у этих черномазых оборванцев, гордо именовавших себя наследниками халдеев. И служанка, скрепя сердце, просто пошла вместе с ней. Конечно же, ушлые цыганские ведьмы напророчили ей золотые горы, пообещав, что я непременно сделаю её герцогиней, а нашу дочь — невестой дофина. Честное слово, я и то был поскромнее в своих притязаниях. Вдобавок гадательницы наперебой принялись восхищаться ребёнком, всячески нахваливая её красоту. Моя легковерная птаха была на седьмом небе от счастья. Домой она шла, распираемая гордостью от того, что несёт дочь герцога и будущую королеву. Служанка, посчитавшая, что опасность миновала, оставила их вдвоём, а сама отправилась на рынок. Дальнейшие события показали, что она сильно недооценила легкомыслие своей подопечной. Предоставленная сама себе, моя любезная подруга уложила ребёнка в колыбельку и, дождавшись пока девочка заснёт, отправилась хвастаться полученным предсказанием перед соседками. Не заперев при этом дверь. Видно, моё покровительство так её разбаловало, что она искренне уверовала, будто её жилище — неприкосновенная святыня. И этим воспользовались воры. Ясно, что они давно следили за домом и просто ждали подходящего случая. Не нужно было хватать звёзд с неба, чтобы понять, что кто-то из моих многочисленных недругов всё же прознал о моём тайном семействе. И отомстил. Вернувшись, служанка застала мою дурочку катающейся по полу и воющей, как волчица. Рядом валялась пустая колыбелька. Служанка сразу смекнула, в чём дело, и послала за стражей. Кое-как она влила в мою рыдающую остолопку маковый настой и, отведя её в спальню, заперла от греха подальше. А сама побежала за лекарем. Но настой оказался слишком слабым, чтобы успокоить такое сильное потрясение. И глупая сбежала через окно. Вряд ли она сознавала, что творит. Её вело слепое материнское чутьё. В итоге страже пришлось искать обеих. Командир поднял весь гарнизон. Они обшарили все трактиры и харчевни, перетрясли все воровские притоны и логова, но девочку так и не нашли. Зато обнаружили следы её матери. Стража на Вельских воротах видела, как она, с расцарапанным лицом и вся растрёпанная, бежала к реке, туда, где раньше располагался табор. Видно, впечатлённая дикими россказнями городских кумушек, она возомнила, что нашу дочь украли цыгане. Редкостная глупость, но к тому моменту от неё уже было невозможно ждать разумных мыслей. Солдаты прочесывали окрестности несколько дней к ряду. На третий нашли её туфельки у излучины. И золотой крестик. Думаю, пояснения излишни. Оливье небрежным жестом отодвинул пса и поднялся на ноги. — Вот, собственно, и вся история, отец Клод, — подытожил он, тщательно отряхивая от приставших травинок подобранный с земли дублет. — На память о ней я и взял свою нынешнюю фамилию и соответствующий ей герб. Тут он оторвался от своего занятия и пристально посмотрел на Клода, сверля его хищно мерцающим, ядовито-зелёным взглядом, в котором застыла сверхъестественная злоба. — А мораль её такая, — вкрадчиво проговорил он. — Путь к власти это своего рода лестница Иакова. Только ступени её состоят из человеческих костей. Хорошо, когда это кости врагов. Ведь это так приятно — чувствовать, как под твоими сапогами трещат, словно хворост, черепа тех, кто считал себя благороднее, умнее и храбрея тебя. Подниматься всё выше и выше по их выгнутым в последней судороге хребтам, будучи влекомым светом, льющимся из-за приоткрытых створок рая. Но не того, что завещан Творцом, а созданного своими руками. Рая, что будет здесь и сейчас. Но рано или поздно на одной из ступеней этой лестницы окажутся кости тех, с кем хотелось этот рай разделить. И по ним придётся пройти, чтобы открыть заветную дверь. Клод чуть склонил голову к плечу, глядя на Оливье не менее пристально. — А стоит ли вообще её открывать, мэтр? — спросил он. — Вполне может статься, что за ней окажется вовсе не то, что ожидалось. И золотое сияние царствия небесного обернётся пламенем преисподней. Ле Дэн прищурился и вдруг широко улыбнулся священнику: — Запросто, отец мой. Но попытаться всё равно надо. Хотя бы из желания узнать, насколько высоко удастся забраться. Потому что стремление к власти рано или поздно сожрёт всё, кроме него. И тем навсегда освободит от химеры под названием «добродетель». — В таком случае предпочитаю остаться пленником, — ледяным тоном произнёс Фролло. Цирюльник ещё несколько мгновений продолжал прожигать его взглядом, а потом рассмеялся. — Ох, до чего же с вами интересно! — объявил он. — Наше знакомство просто бальзам на мою израненную душу. Однако все эти излияния меня несколько утомили. Давайте вернёмся в беседку и немного выпьем напоследок. Только сначала отведём на место этих проказников. Не дожидаясь ответа Клода, он свистом подозвал псов и уверенно направился к дорожке, ведущей к длинному строению, оказавшемуся псарней. Когда они уже проделали полпути, ворота приоткрылись, выпуская две крепкие фигуры, которые несли нечто большое и увесистое, плотно завёрнутое в толстый мешок из рогожи. Брадобрей озадаченно нахмурился. — Эге, да это же мои славные адепты ордена ножа и удавки! Что это они затеяли? Ну-ка поглядим! С прытью, более приставшей бесшабашному юнцу, нежели зрелому мужчине, он направился к своим слугам. Те, заметив господина, тотчас опустили ношу на землю и, почтительно поклонившись, замерли в ожидании приказаний. Приглядевшись, Клод заметил бурые пятна, медленно расползающиеся по ткани. Можно было предположить, что в мешке находилась туша какого-нибудь крупного животного, вроде кабана или обычной свиньи. Но неумолимое чутьё подсказывало архидьякону, что это предположение в корне неверно. Сердце перешло на тревожный аллюр, а во рту пересохло. Фролло уже догадался, что эта внезапная встреча вовсе не случайность, а специально разыгранное тошнотворное представление, предназначенное лично ему. — Приветствую, мэтры! — тем временем добродушно воскликнул цирюльник. — Что это вы тут устроили? Никак снова обнесли кладовую, мерзавцы! Головорезы никак не отреагировали на это предположение. Они продолжали стоять молча, низко склонив головы. Королевский советник гневно свёл брови к переносице и грозно провозгласил: — Ну, негодяи, теперь не отвертитесь. Немедленно показывайте, что там у вас! — Как вам будет угодно, монсеньор, — бесцветным голосом произнёс тот, что стоял справа и, наклонившись, раскрыл горловину мешка. Клоду захотелось отшатнуться, но он сдержался. Внутри лежало окровавленное тело мужчины. Лицо несчастного было изорвано так, словно плоть сдирали с костей волчьи клыки. Нижняя челюсть отсутствовала, а в единственном уцелевшем глазу, затянутом мутной плёнкой, застыло выражение непередаваемого ужаса. Ле Дэн чуть присвистнул и заметил: — Ого, да это ж мой подлец-камердинер, которого вчера поймали на воровстве. Стащил у меня личную печать. Представляете, отец Клод? Да, вот она человеческая натура во всей красе! А ведь я этого прохвоста буквально с улицы подобрал. Дал кров и стол, в люди вывел. И вот, чем он мне отплатил. Но не важно. Мне интересно другое. Как сейчас помню, что приказал накрепко связать эту шельму и запереть в одной из пустых клеток. Он небрежно поддел тело носком сапога и елейным тоном продолжил: — И я желаю знать, любезные мои судари, что это за самоуправство? Слуги вновь склонились перед ним, сделав это с пугающей синхронностью. — Простите, монсеньор, — сказал тот же человек с бесцветным голосом. — Это моя оплошность. Единственная свободная клетка была рядом с вашими псами. Видимо, их привлёк запах и они выбили перегородку. Всё случилось мгновенно. Псари не успели их отогнать. Оливье демонстративно возвёл глаза к безоблачному небу и раздражённо процедил: — Владычица, помилуй! Меня окружают форменные бестолочи! Он присел на корточки и принялся придирчиво разглядывать изуродованное лицо мертвеца. У Клода не было никаких сомнений, что он упивается этой чудовищной картиной, смакуя безобразные детали. Как и не было сомнений в том, что он лично приказал бросить несчастного голодным тварям, предварительно вызнав всё, что хотел. Чудовищные звери, по-прежнему находившиеся подле своего хозяина, приблизились к мешку и обнюхали труп. Угрожающе рыча и скалясь друг на друга, они стали жадно слизывать натёкшую кровь. Оливье ласково потрепал одну из бестий по вздыбленному загривку. — Да… Дураком жил, дураком и помер. Знать, судьба, ничего не поделаешь, — задумчиво изрёк он. Клода мутило. По спине стекали липкие струйки холодного пота. Ему не раз доводилось видеть тяжело раненных и больных. Но даже тела умерших от чумы на разной стадии разложения не внушали ему такого ужаса. Потому что это всё не касалось его лично. И не угрожало ему напрямую. Тут цирюльник спохватился, словно только сейчас вспомнил о своём спутнике, и, обернувшись к нему, с самым искренним беспокойством произнёс: — Пресвятая Дева, да на вас лица нет! Повернувшись к слугам, он недовольно шикнул: — А вы что встали, ротозеи? Живо уберите эту падаль! Вернувшись к Фролло, он деликатно взял его за локоть, отводя в сторону от страшного свёртка. — Бога ради, простите меня, отец Клод! Так неловко. Клянусь, я ничего об этом не знал. Пойдёмте отсюда. Сейчас выпьете вина и станет лучше. Он резко прикрикнул на псов по-фламандски, заставив отступить от растерзанного тела. Выбежавшие из ворот псари тотчас одели на них поводки и увели. Охранники ле Дэна быстро подхватили труп и удалились с ним куда-то вглубь сада. Уже в беседке цирюльник сам разлил вино и, поставив кубок перед Клодом, велел: — Пейте всё разом — не церемоньтесь. Фролло только покачал головой: — Не стоит беспокоиться, ваше сиятельство. Я в порядке. Цирюльник укоризненно вздохнул: — Ну как знаете! А я выпью. Он немного отхлебнул из своего кубка. А после уселся на скамью, закинув ногу на ногу, и пододвинул к себе вазочку с только что принесённым лакеем бланманже. Он ел лакомство с явным аппетитом. Клод, не отрываясь, смотрел на его сапоги, перепачканные кровью несчастного камердинера. Оливье, заметивший это, доверительно улыбнулся: — Да, отец мой, предательство имеет печальные последствия. Даже если совершается в благих целях. Вот взять хоть моего покойного камердинера. Думаете, он продался из-за денег? Нет. Эта несчастная душа надеялась спасти свою жену — бедняжка, оказывается, уже полгода страдает кровавым кашлем и того и гляди покинет этот бренный мир. А наш общий друг Куактье пообещал ей чудесное исцеление. Этот болван ему поверил. И в итоге погубил всех. Включая собственных детей, которые вскоре останутся круглыми сиротами и отправятся побираться на улицах. Тут он облизнул серебряную ложечку и, наставив её на Клода, сказал: — Знаете, ваше высокопреподобие, я твёрдо убеждён, что самый страшный из смертных грехов вовсе не гордыня, а глупость. И вы глубоко симпатичны мне именно потому, что к нему не склонны. Чего не скажешь о вашем младшем брате. Архидьякон почувствовал, как в груди разливается обжигающий холод. — А что с моим братом? — Ну как же? — удивился Оливье. — Он у вас, в сущности, очень славный мальчишка. Озорной и острый на язык. Но слишком уж легкомысленный. И бессовестно избалованный. Шатается по кабакам и девкам, пьянствует, затевается в карты с сомнительными личностями. И совершенно не умеет держать язык за зубами — всем подряд хвастается, что у него брат архидьякон. Однако так ведь и до беды недалеко — мало ли, что взбредёт в голову его случайным собутыльникам. Хорошо, если только грабёж. Но в нашей богоспасаемой столице он редко проходит без того, чтобы срезать кошель, не перерезав при этом глотку. А этот маленький чертёнок ведёт себя так, словно бессмертен. Вы бы занялись наконец его воспитанием, мэтр. Пока не поздно. — Да, ваше сиятельство, — ровным тоном произнёс Клод, незаметно сжимая кулаки под столом. — Непременно. Оливье подарил ему самую обаятельную из своих улыбок и вновь поднял кубок. — Вот и дивно. Этот гнилой мир и без того полон страданий. Не стоит их умножать. Всех благ вам и малышу Жанно! Покинув территорию дворца, Клод долго умывался у фонтана рядом с церковью Сен-Жерве, с остервенением растирая кожу. А после едва ли не бегом кинулся на Университетскую сторону. Кровь барабанила в висках, голова кружилась, а сердце будто подскакивало к самому горлу. Он понимал, что это глупо, что ничего ужасного не случилось, но ноги сами несли его к коллежу Торши. Школяры испуганно оглядывались на него, когда он быстро шёл по коридорам. Найти Жеана оказалось не сложно — достаточно было подойти к самой шумной стайке лоботрясов, сгрудившихся перед входом в лекторий. Младший брат был занят тем, что потешал своих однокашников, ловко прохаживаясь на руках. Однако приближение архидьякона положило конец веселью, заставив юношей резко умолкнуть и поспешно расступиться. Изумлённый внезапно воцарившейся тишиной, Жеан кувыркнулся через голову и растянулся прямо у ног старшего брата. — За мной! Живо! — отчеканил Клод. Школяр открыл было рот, чтобы дерзко возразить, но, едва взглянув на лицо священника, шустро поднялся и покорно последовал за ним. Когда они вышли во внутренний дворик, Фролло резко развернулся, буравя младшего брата тяжёлым, мрачным взглядом. — Ты снова ходил в тот мерзкий притон во Дворе чудес? — отрывисто спросил он. Жеан презрительно фыркнул: — Шутишь? Что я забыл в этой дыре? Клод стремительно подался вперёд и, схватив его за плечо, сильно тряхнул. — Не смей мне лгать! Щёки юноши вспыхнули гневным румянцем. Он попытался оттолкнуть архидьякона, но, не преуспев, обиженно воскликнул: — Я говорю правду! Я всё время либо тут, либо в конторе у мэтра Тибо. Мне от учёбы продохнуть некогда! Только два дня назад выбрался с парнями в «Старую науку» — голову проветрить. Но ты же сам мне разрешил! — Хватит! — грубо рыкнул Клод, ещё крепче сжимая его плечо. — Я устал от твоего вранья. Ты снова таскался по борделям? Так? Отвечай немедленно! На глазах Жеана блеснули слёзы. — Да что на тебя нашло? Я не вру! Клянусь могилой матери! — отчаянно вырываясь, крикнул он. Опомнившись, Фролло разжал пальцы. Школяр отскочил от него, морщась от боли и растирая плечо. — Извини, — как можно спокойнее сказал Фролло. — Обещаю, я не стану больше злиться. Только скажи честно, куда ты недавно ходил и что там делал? Юноша насупился и демонстративно скрестил руки на груди. Архидьякон тяжело вздохнул и смиренно попросил: — Пожалуйста, Жанно. Школяр поглядел на него с подозрением. — А ты точно не взбесишься? — Точно. Даю слово. — Смотри же, ты обещал! — предупредил его школяр. — Я был в «Старой науке». Как и сказал. С Мишелем и Эженом. Мы выпили немного, а потом сели играть в карты. Фролло напрягся. — С кем? — Да с одним фламандцем, — немного замявшись, признался Жеан. — Из тех колбасников, что с посольством приехали. Сперва дело у нас спорилось. Уже думали ободрать этого простофилю, как липку — благо денег у него при себе было немерено. Да только он сам оказался не промах и провёл нас, словно младенцев. Спустил пару партий для затравки, чтоб за простака сойти, а потом как насел! Клянусь душой, я таких умельцев сроду не встречал! Раздел моих дружков, как Марафен славный город Камбре. Бедолаги едва ли не в исподнем ушли. Но я ему за здорово живёшь не сдался! До рассвета бодались. Только я всё равно продул. Но он добрый малый оказался. Взял и поделил весь куш пополам. Ещё и еду с выпивкой оплатил. Говорю же, добрый малый. И весельчак знатный. Ну, что молчишь? Вместо ответа Клод порывисто обнял Жеана, крепко прижимая к себе. Тот упёрся ему в грудь и попытался отпихнуть. — Ты чего? Перестань! Здесь куча народу! Меня же потом засмеют! Да пусти ты, сыч полоумный! Но священник только сильнее стиснул его, лихорадочно гладя светлые кудри. Жеан перестал вырываться и замер, недовольно сопя. — Прости меня, — тихо сказал Клод. — Я просто… Просто испугался за тебя. — Ты мне чуть руку не оторвал! — обиженно буркнул школяр. Священник чуть отстранился и, быстро коснувшись губами его лба, снова обнял, гладя по спине. — Прости… Жеан фыркнул и, несильно ткнув его пальцем под рёбра, прижался щекой к плечу. — Башка Магомета! Послал же Господь братца! То лезет с кулаками, то на шею вешается. Да мне положено отпущение двух третей грехов за то, что я от тебя терплю! Клод уже не слушал его ворчания, погрузившись в собственные мысли. Взбудораженный разум постепенно успокаивался. Животный страх вытеснялся мрачной решимостью. У него больше нет права на ошибку. Он обязан уничтожить безумное чудовище, для которого не осталось ничего святого. И он это сделает. Ради всех, кто дорог. Даже если придётся самому искупаться в крови.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!