Глава 42. Corruptio optimi pessima

Глава 42. Corruptio optimi pessima

***

      Пламя свечей равномерно колебалось, омывая тёплым масляно-жёлтым светом небольшую комнату. Его отблески золотили корешки книг, заполнявших две полки, протянувшиеся вдоль одной из стен от пола до потолка, и рассыпались оранжевыми бликами, многократно преломлёнными на боках причудливой формы сосудов, соединённых между собой множеством витых стеклянных трубок, что вместе образовывали диковинную конструкцию, полностью занимавшую один из установленных в помещении столов. За другим в кресле с высокой спинкой сидела, задумчиво склонившись над навощённой табличкой и покусывая кончик стилуса, самая прекрасная девушка на свете. Её густые и блестящие чёрные волосы были заплетены в косу, толстую, как канат, привязанный к языку колокола. Стоило красавице чуть шевельнуться, поведя плечом, как коса соскользнула вперёд и, перевесившись через подлокотник, принялась покачиваться, словно маятник, совсем чуть-чуть не доставая до пола. Девушка небрежно перекинула её за спину лёгким движением изящной руки и вновь взялась за упражнение по письму, сосредоточенно хмуря брови. Квазимодо, устроившийся на скамье под окном, глядел на неё с бесконечным обожанием. Сейчас, когда она была так увлечена, он мог позволить себе эту вольность. Главное было не упустить момент, когда плясунья отвлечётся от своего занятия, и успеть опустить голову, чтобы не смущать её лишний раз нескромным взглядом. Эсмеральда слишком добра, чтобы рассердиться на него за такую дерзость, но горбуну не хотелось доставлять ей хоть малейшее неудобство — довольно и того, что она вынуждена терпеть рядом с собой такое чудовище. О, эта девушка воистину ангел! Она не только не выказывает отвращения, но улыбается ему, внимает его несуразным историям и говорит с ним ласково. Она не брезгует им и даже зовёт своим другом, словно он ничем не хуже обычного человека.       Квазимодо никогда ещё не был так счастлив. Да, он, несомненно, по-прежнему любил свои колокола — этих чудесных певчих птиц из меди. В какой-то момент ему удавалось обмануть себя и представить, что они отвечают ему, слушают и понимают всё, что он говорит им. Но в глубине души он всегда помнил, что они лишь вещи, удивительные и прекрасные, но всё же вещи, одушевляемые только его стараниями. Они были бессильны заменить ему подлинное общение. Его единственным настоящим другом до недавних пор был только архидьякон. Впрочем, это не была дружба в подлинном смысле этого слова, ибо подобное чувство возможно лишь между равными. А Квазимодо всегда относился к своему воспитателю с благоговейным трепетом и бесконечным восхищением, как к высшему существу, которым отец Клод и являлся для несчастного калеки.       Священник не воспитывал в нём это отношение намеренно, оно развилось и укоренилось само собой. Преподобный Фролло всегда был добр к нему, но в силу своей натуры, слишком сдержанной и холодноватой, казался отстранённым. Но будь его приёмный отец другим, разве достало бы ему терпения возиться с таким, как Квазимодо? Ведь в детстве он доставлял мэтру гораздо больше хлопот, чем сообразительный и обаятельный Жеан. То, что легко давалось обычному ребёнку, маленький уродец осваивал с великим трудом. Трудно было ходить прямо, а не бегать на четвереньках, вприскочку. Трудно говорить хоть сколько-то связно, а не упорно мычать и тыкать в предметы, или попросту заходиться в истеричном крике, катаясь по полу, если требуемое по какой-то причине не отдавали. Ещё труднее было усваивать странную вязь символов, за которыми прятались уже знакомые слова. Порой во время урока на маленького горбуна находило такое отчаянье, что оно выплёскивалось в бесконтрольную, первобытную ярость, понуждавшую мальчика с рычанием расшвыривать и громить всё вокруг себя, чтобы хоть так выразить то чувство бесконечной несправедливости и глухой тоски, которое он постоянно испытывал. Квазимодо со стыдом вспоминал, как во время одной из таких вспышек вцепился зубами в руку господина, когда тот попытался его успокоить, и прокусил ему запястье, да так сильно, что на нём так и остался оттиск его кривых челюстей. Старый слуга мэтра, Матье, тогда всерьёз вознамерился его поколотить, но отец Клод не позволил, решительно загородив собой скорчившегося на полу мальчика.       — Иисусе Милосердный, да что вы возитесь с этим паскудником? — в сердцах вопрошал седой разбойник, помогая господину обрабатывать обильно кровоточащую рану. — Вон как подрал вас, дьяволово семя!       Квазимодо, шустро забившийся за сундук, злобно сверкал глазами и клацал зубами — ему было не привыкать к подобному обращению. Уж он бы показал этому солдафону, чего стоит!       — Перестань, — холодно одёрнул Матье мэтр. — Это всего лишь ребёнок. Несчастное, искалеченное дитя, до которого никому не было дела.       Матье закрепил конец бинта, громогласно фыркнул и мимоходом показал высунувшемуся из укрытия Квазимодо кулак, заставив нырнуть обратно.       — И вы, конечно же, не могли пройти мимо очередного страждущего? Клянусь кишками папы, вам будто мало тех горестей, которые сыплются на вас, как горох из прорванного мешка! Ну на кой чёрт нам сподобилось ещё и это бесноватое исчадье?       Маленький Квазимодо, хоть и не до конца понимавший щедро пересыпанную солдатской бранью речь слуги, временами прерываемую резкими отповедями отца Клода, всё же уловил её главный посыл и весь ужас содеянного разом обрушился на него. С рёвом раненного быка он выкатился из-за сундука и бросился обнимать ноги своего единственного благодетеля. Ему не приходилось рассчитывать на прощение. Он понимал, как омерзителен — скособоченный, колченогий, с огромной бородавкой и безобразно перекошенным, брызжущим слюной щербатым ртом, размазывающий по сморщенному лицу слёзы. Но отец Клод отстранил Матье и без всякого отвращения взял мальчика на руки, позволяя обнять себя за шею и, давясь всхлипами, уткнуться в плечо, марая добротное сукно.       — Посмотри, что ты натворил, старый чурбан! — строго выговорил он слуге. — Ты его напугал.       Матье скривился и многозначительно возвёл глаза к низкому свежевыбеленному потолку.       — Владычица, да он сам кого хочешь напугает! Если б снести этого зверёныша обратно в ад, черти на следующий же день обивали бы порог собора, умоляя забрать его с рук долой! Помяните моё слово, с эдаким подспорьем мельник скоро нас выставит!       — Не выставит. Я всё ещё его сеньор, — бросил мэтр, с Квазимодо на руках двигаясь к узкой лестнице, ведущей на второй этаж.       — Ненадолго, — немедленно отозвался Матье и безжалостно прибавил: — Взнос-то за лен платить нечем. В кошеле шиш. Мельник-прощелыга вам только треть от положенного платит, а бенефиции ваши все на починку домов и прокорм двух бестолочей уходят. Клянусь Святым Мартином, придётся Мулен продать. Как ни крути, а Тиршап всё же доходнее.       — Не ворчи, — обернувшись к нему, спокойно сказал отец Клод. — Ничего продавать мы не будем. Более того, мы купим.       Лицо слуги вытянулось от нескрываемого изумления.       — Господи помилуй! Что вы ещё надумали?       — Кое-что любопытное. Тебе понравится, — усмехнулся священник.       Квазимодо тогда не понял, о чём идёт речь. Он был просто рад тому, что господин его простил. Отец Клод даже сам уложил его в специально отведённой комнатке на чердаке и остался рядом, пока нарыдавшийся до икоты мальчик не уснул. Проснулся Квазимодо только поздно вечером. Дождавшись, когда вся возня в доме утихла, он спустился вниз, где обыкновенно в это время у очага сидел с какими-то бумагами его опекун. Это было то благословенное время, когда никто не мог им помешать. Мальчик долго мялся, не решаясь приблизиться к господину — только рассматривал его чеканный профиль, чётко обрисованный светом очага.       — Не спится? — не оборачиваясь, спросил мэтр и указал на место рядом с собой, приглашая воспитанника сесть.       Квазимодо неловко доковылял до скамьи и взобрался на сиденье. Он уже хотел робко прислониться к боку священника, но тут взгляд его упал на его перебинтованное запястье, и мальчик сжался, обожжённый горьким стыдом. Тогда, собравшись с духом, он, сильно заикаясь и глотая часть слогов, произнёс:       — Простите, мэтр.       — Ничего, — спокойно сказал отец Клод. — Я понимаю, что ты поступил так не из злого умысла. Ты просто расстроился из-за того, что не мог прочесть слово. Так?       Мальчик кивнул и принялся слегка покачиваться, что случалось с ним в моменты сильного волнения. Преподобный Фролло положил руку ему на плечо и решительно прижал к себе, заставив остановиться.       — Перестань. Я тебя ни в чём не виню. И не злюсь. Но тебе нужно научиться владеть собой. Иначе тебе никогда не поладить с другими людьми.       Квазимодо потёрся головой о его плечо.       — Не хочу других. Есть вы, — упрямо проворчал он.       — Это верно. Но я не смогу всегда быть рядом и вступаться за тебя, — медленно, с расстановкой сказал священник. — Ты обязан уметь позаботиться о себе сам. Именно этому я и пытаюсь научить тебя. Знаю, тебе много труднее, чем прочим. Но это твоё испытание. То самое испытание, которое посылает Господь. У каждого оно своё и не всякому дано его выдержать, но это не так страшно. Гораздо страшнее не пытаться вовсе. Просто сдаться. Это трусость, сын мой. Порок, недопустимый для мужчины. Но ты же не трус?       Квазимодо помотал головой и попытался выпрямиться, насколько позволял чудовищный горб.       — Хорошо, — заметил мэтр. — Тогда завтра попробуем снова. Если ты устанешь или чего-то не поймёшь, просто скажи мне об этом. И мы повторим всё ещё раз, пока ты не запомнишь. Но злиться не нужно. Пустая злоба ещё никого до добра не доводила. Понятно?       Мальчик с готовностью кивнул большой вихрастой головой.       — Да, мэтр.       Немного подумав, он несмело потянулся к лежащей под парой свитков книге и осторожно извлёк её, с опаской держа прямо перед собой, словно она могла его ужалить. Отец Клод оторвался от своих записей и вопросительно взглянул на подопечного.       — Хочешь, чтобы я тебе почитал?       Квазимодо покачал головой и, насупившись, решительно открыл книгу.       — Я сам, — твёрдо заявил он и тут же заверил: — Я тихо. Тут с вами. Не буду мешать.       Священник ничего не ответил — лишь чуть приподнял уголки губ, обозначая поощрительную улыбку.       Из воспоминаний звонаря вырвало осторожное касание прохладных пальчиков. Он встрепенулся, с готовностью глядя на Эсмеральду, протягивающую ему табличку.       — Посмотри, пожалуйста. Всё ли правильно? Не хочу, чтобы мэтр меня ругал, — с улыбкой попросила она.       Квазимодо покачал головой и успокоил её:       — Он не станет. Даже меня не ругал.       — А всё-таки, — ласково настояла плясунья.       Но едва горбун потянулся за табличкой, как девушка вздрогнула и резко обернулась к двери. Квазимодо, настороженный её реакцией, напрягся.       — Вы что-то услышали?       Она быстро кивнула и показала пальцем вверх, туда, где располагался чердак.       — Может, кот? — спросил звонарь.       Красавица быстро помотала головой и указала на примостившегося в корзине под столом Нигредо. Квазимодо помрачнел.       — Ждите тут. Я посмотрю. А вы запритесь, — сказал он.       Выскользнув за дверь, он осторожно прикрыл её и принялся красться к узкой лесенке в самом конце коридора. Он старался ступать как можно мягче, чтобы не растревожить скрипучие половицы — незачем было давать врагу знать о своём приближении. Неподалёку от лестницы имелся небольшой закуток, вроде кладовки, но только без двери. Квазимодо занял место в этой нише. Кем бы ни был вторгшийся в дом чужак, он должен был обязательно пройти мимо его укрытия, чтобы попасть на этаж. И звонарь стал ждать. Он досадовал на себя за то, что оставил свой тесак на кухне и не догадался прихватить из кабинета что-то из инструментов господина. Но теперь уже было поздно возвращаться. Оставалось надеяться только на собственную ловкость.       Тут он увидел тень, не спеша спускавшуюся по лесенке. Незнакомец двигался плавно, явно стараясь производить как можно меньше шума. В его манере было что-то от большой хищной кошки. Наконец он ступил на пол и Квазимодо, отлично видевший в темноте своим единственным глазом, сумел хорошенько его разглядеть. Человек был среднего роста и крепкого сложения, но при этом совсем не грузный. Он двинулся вперёд скользящим шагом. На поясе у него висело странного вида приспособление, напоминавшее каминные клещи, и внушительных размеров охотничий нож. В правой руке он сжимал взведённый арбалет. Звонарь едва сдержался, чтобы не заскрежетать зубами от нахлынувшей ярости. Убийца!       У Квазимодо больше не осталось сомнений. Этот человек пришёл причинить зло тем, кого он любил всем сердцем. Он должен был умереть. Немедленно!       Горбун дождался, когда незнакомец пройдёт мимо него, и вышел из ниши, уже не таясь. Убийца резко обернулся и выстрелил на звук. Квазимодо метнулся к стене с ловкостью обезьяны, уходя с линии прицела, но левую руку всё же полоснуло болью и по ней заструился горячий кровяной поток. Не тратя времени на то, чтобы избавиться от стрелы, звонарь прыгнул, как кузнечик, обрушившись на противника всей глыбой своего массивного тела, и впечатал его в стену. Тот, однако, оказался довольно изворотлив, чтобы выхватить клинок, и даже успеть полоснуть им по намертво сдавившей его гортань огромной руке. Но горбун уже перехватил его запястье и резко выкрутил его, ломая кости, как хворост. Человек корчился и бился под ним, нанося удары, умелые и довольно чувствительные, но уже бессильные отвратить его гибель. Квазимодо выпустил переломанное запястье и раздавленное горло врага, чтобы обеими руками сжать его голову, дробя её в чудовищном зажиме, как ореховую скорлупу. Человек явно страшно кричал и вырывался, но вот по его телу прошла судорожная волна и он резко обмяк. Горбун с величайшим отвращением разжал руки, выпустив тяжело осевший на половицы труп, и посмотрел на перепачканные алым ладони. Внезапно на полу образовался треугольник света, выхвативший из густого сумрака всю эту отвратительную сцену. Звонарь резко обернулся и увидел застывшую на пороге кабинета плясунью — побледневшую и сжимающую в своей хрупкой ручке большой циркуль.       — Нет-нет, госпожа! Ждите там, — вскричал он, стараясь загородить собой изувеченное тело негодяя.       Во взгляде красавицы застыл откровенный ужас, но она твёрдо сжала дрожащие губы и, кивнув, послушно отступила назад, скрывшись в комнате. Квазимодо ещё раз оглядел поле битвы и, тяжело поднявшись, похромал к чулану в другом конце коридора, приговаривая: «Кровь не должна брызнуть на неё».       Порывшись на полках, он нашёл какую-то ткань и, вернувшись к убитому, тщательно замотал его размозжённую голову. Покончив с этим, он оттащил труп в тот же чулан, где нашёл кусок материи, и оставил его там. Только после этого он позволил себе устало сесть у стены. Боль, до того заглушаемая бурлящим в крови гневом, дала о себе знать, пульсируя в пробитом плече и порезанном запястье. Звонарю казалось, что пол уходит из-под ног, качаясь, подобно пляшущей на волнах лодке. Он очнулся от мягких, но настойчивых касаний.       С трудом подняв голову, Квазимодо увидел присевшую рядом с ним Эсмеральду. Девушка что-то говорила ему, но губы её от волнения двигались слишком быстро и несчастный глухой не разбирал слов. Тогда она просто взяла его под руку и потянула, показывая подняться. Звонарь покорно поковылял за ней в кабинет господина. Он позволил усадить себя на скамью и теперь отрешённо глядел, как суетится красавица, приготавливая бинты и какие-то склянки. Потом она куда-то убежала, но быстро вернулась с полным тазом воды и полотенцами. Она попыталась вытащить стрелу, глубоко засевшую в его плече, но ей не хватало сил и Квазимодо сделал это сам, небрежно отшвырнув обломки под стол. Он хотел возразить, когда девушка начала возиться с его ранами, но та решительно пресекла всякое сопротивление и споро взялась за дело.       Прикосновения её рук успокоили Квазимодо, и он наконец смог в полной мере осмыслить случившееся. И ему сделалось страшно. То, что он совершил, было чудовищно. Но правильно. Этот негодяй пришёл сюда, чтобы забрать жизни всех, кого он найдёт в доме. Квазимодо знал, что поступил достойно. Он защитил Эсмеральду от злодея, не дал её в обиду. Отстоял самое главное сокровище на свете — своё и господина. Да, Квазимодо уже понял, какого рода чувства его покровитель питал к плясунье — юноша был замкнут и дик, но не глуп. И, несмотря на гнездившуюся в душе смутную ревность, больше похожую на призрак, чем на само чувство, признавал, что это единственно верно и мудро. На земле не было человека, более достойного любви этой удивительной и возвышенной девушки. Она ведь тоже всей душой любила господина — достаточно было один раз увидеть, как нежно и преданно она на него смотрит. На Квазимодо она бы не посмотрела так никогда. Да он и не дерзнул бы оскорбить её безупречную красоту и безграничное благородство своим убожеством. Звонарь позволял себе грезить об их союзе лишь в самых безумных и отчаянных мечтах, где у него были оба глаза, ровные ноги и прямая спина. Но то были пустые и глупые фантазии, столь же невозможные, как восход солнца на западе. Так пусть Эсмеральда будет счастлива с его отцом — они оба этого заслуживают. А для Квазимодо не будет большей радости, чем оберегать их обоих.       Но сейчас он чувствовал себя странно растерянным и разбитым. Ему вдруг захотелось заплакать. Как в детстве, когда он бывал загнан в угол и бит злыми деревенскими мальчишками, всегда охочими до всевозможных жестоких каверз, или певчими при храме, не упускавшими случая разбавить таким образом своё изрядно опостылевшее благочестивое существование. В такие минуты Квазимодо очень ждал прихода того, кто непременно избавит от всех напастей. Того, кто знает ответы на все вопросы и выручит из любой беды. Ждал отца. Сейчас он нуждался в нём не менее остро, чем тогда.       От избытка переживаний Квазимодо сжал голову окровавленными ладонями и начал медленно раскачиваться из стороны в сторону. Это был его испытанный способ унять нараставшую в душе панику, но сейчас он не сработал. Становилось только хуже. Вдруг он почувствовал, как по его всклокоченным волосам ласково пробежала чья-то рука. Он вскинулся, встречаясь затравленным взглядом с изумрудными глазами Эсмеральды. Девушка по-прежнему была бледна и её губы дрожали, но она нашла в себе силы чётко произнести:       — Всё хорошо. Ты не сделал дурного. Понимаешь? Ты спас нас. Всё хорошо.       Продолжая говорить что-то успокаивающее, она помогла ему очистить руки и умыться. А после они сидели рядом, прямо на полу, и девушка доверчиво прижималась к нему. Она казалась сосредоточенной и спокойной, но её тонкое тело била предательская дрожь. Квазимодо робко баюкал её, бережно обняв хрупкие плечи. Выбравшийся из-за шкафа взъерошенный кот присоединился к ним, взобравшись красавице на колени. Звонарь не знал, сколько прошло времени, и не хотел знать. Только чувствовал, что больше не должен давать волю своим сомнениям и страху, ведь сейчас в его грубых руках была та единственная, за кого он был готов схватиться хоть со всей королевской ратью, хоть с войском самого Люцифера.       — Не бойтесь. Я с вами. Не бойтесь, — неуклюже поглаживая пристроившуюся на его покатом плече кудрявую головку, повторял горбун.       Он встрепенулся, когда Эсмеральда потормошила его и, указав на лестницу, ведущую на первый этаж, сказала:       — Стучат в дверь.       Квазимодо осторожно отстранил её и мгновенно поднялся, устремившись вниз. Девушка не отставала, прижимаясь к его горбатой спине. Перед тем, как пойти отворять, Квазимодо забрал из кухни тесак и спрятал цыганку за очагом, показав ей сидеть тихо. И только после этого приблизился к входной двери, снял засовы и приоткрыл её ровно настолько, чтобы разглядеть стоящего на пороге. Из груди его немедленно вырвался вздох невероятного облегчения и он поспешно распахнул дверь шире, впуская отца Клода. Эсмеральда тотчас выскочила из укрытия и бросилась ему на шею, сотрясаясь от плача. Священник быстро подхватил её на руки и посторонился, давая Квазимодо запереть дверь.       — Что? — внимательно глядя на воспитанника почерневшими от тревоги глазами, коротко спросил он.       Квазимодо понурился и рвано выдохнул:       — Мэтр… Я убил человека.