Глава 43. Magnum Opus
22 октября 2025, 00:32Глава 43. Magnum Opus
***
Солнечный диск почти укатился за горизонт — лишь рдеющий тревожным багрянцем край проглядывал из-за беспечной зелени полей и покрытых кирпичной россыпью крестьянских домиков холмов, между которыми задорно серебрилась лента Бьевра. Над поросшим небольшим, но густым леском косогором, напоминавшим щетинистую спину рассерженного вепря, виднелся восьмигранный шиферный шпиль, венчавший колокольню маленькой церквушки XI века. Ветер тонко свистел, играя метёлками ковыля и чашечками диких маков. Он пах дымом, мешавшимся с ароматом свежей травы, и приносил с собой визгливый лай, звонкое ржание и невнятный людской гомон. Табор, остановившийся неподалёку от храма, располагался на ночлег. Но сидевшие на обрыве над песчаной отмелью архидьякон и плясунья не спешили присоединиться к цыганам. Сейчас им обоим хотелось оказаться как можно дальше от всех, затеряться среди бескрайних нив предместья Сен-Виктор, чтобы ни одной живой душе на сто лье вокруг было не найти их. Эсмеральда плела венок из полевых цветов, а Клод смотрел, как блестит подёрнутая мелкой рябью река. — Так хорошо. Будто бы ничего страшного и не случилось, — вдруг сказала девушка, прерывая своё нехитрое занятие. Клод ничего не ответил, только сомкнул обнимавшее её кольцо рук ещё крепче. Будь его воля, он бы никогда не разрывал его. Тихо вздохнув, священник уткнулся лицом в её распущенные волосы. Эсмеральда, прижатая спиной к его груди, забросила правую руку назад, гладя его по голове. — Вот бы остаться здесь навсегда, — мечтательно прошептала она. Клод, вынырнувший из вихря смоляных локонов, озадаченно спросил: — В этой глуши? Вздор! Ни за что не поверю, что эта жалкая деревенька — предел мечтаний моей несравненной Цирцеи, рождённой под ласковый шёпот волн на белоснежном побережье Альмерии. Красавица весело фыркнула и шутливо толкнула его в плечо. — А с чего вы решили, что я родилась именно там? — Разве нет? — искренне удивился Фролло. — Нет. Это случилось тут, во Франции. В Реймсе, — смущённо, будто открывая некую постыдную тайну, призналась девушка, ловко вплетая крупный цветок алого мака между стеблями искристо-синей горечавки. Клода пробрал лёгкий озноб. Снова Реймс! Сколько роковых событий оказалось связано с этим городом, сколько невероятных и трагических хитросплетений судеб знавали его улицы! Что это — очередной знак Провидения или простое совпадение? — Неужели? — как можно непринуждённее спросил священник. — Представьте себе, — все ещё немного виновато отозвалась цыганка. — Матушка говорила, что шестнадцать лет назад наш табор останавливался в тех краях. У реки, рядом с меловыми ямами. Так что от всего описанного вами великолепия остались лишь волны да берег — правда, совсем не белый, а грязно-серый. Тут она запрокинула голову, глядя на Клода озорно блестящими глазами лесной колдуньи. — А что? Вы разочарованы? Я больше не кажусь вам славной чужеземной диковинкой? Вмиг позабыв о своей смутной тревоге, Фролло наклонился, срывая у дерзкой насмешницы поцелуй. Отстранившись, он погладил её по щеке. — Глупости! Мне совершенно неважно, где ты родилась. Главное, что Господь позволил этому чуду случиться. Эсмеральда робко улыбнулась и прижалась к его раскрытой ладони. — Снова вы за старое! Какое же это чудо? Клод провёл большим пальцем по её губам, заставляя девушку чуть приоткрыть их, тронув его кожу жарким дыханием. — То, за которое я не устаю благодарить Создателя каждый день. Ведь ты — Его самая большая милость и бесценный дар. Как жаль, что я понял это слишком поздно! Как много времени растрачено впустую! Времени, которое мы могли провести вместе, не будь я так слеп и упрям. Эсмеральда погладила его руку, ласково пробегая ловкими пальцами по жилам, оплетающим запястье. Клод тяжело выдохнул. Каждое её касание словно жалило его, ускоряя ток крови, разносившей яд томления по всему телу. Нет, ему никогда не привыкнуть к этому. — Хорошо, что сами сознаётесь, — серьёзно заметила девушка и, на мгновение отняв его ладонь от своего лица, поцеловала показавшуюся из-под сползшего рукава тонкую багровую полоску шрама — одного из тех, что он нанёс себе в конце февраля. Клод слегка усмехнулся. Вот они, вехи, по которым можно проследить всю историю его тщетной борьбы с собственной природой. А ведь он всегда чувствовал, что путь смирения и покаяния не для него. Он устроен иначе. Слишком много дерзости отмерено на его долю Творцом, слишком много стремления объять и постичь всё, что предлагает этот мир человеку. Но разве можно было рассчитывать познать бытие, когда он толком не знал даже самого себя? Замахнуться на секреты Вселенной, не раскрыв подоплёку собственных помыслов? Как опрометчиво было считать, что для достижения этой цели довольно лишь отточить разум и навсегда позабыть о сердце! Позволить ему оледенеть, иссохнуть, сделаться чёрствым. А после изумляться, что жизнь кажется загробной мукой, а он сам — неупокоенным мертвецом, изнывающим в замурованной крипте. Но небеса всё же сжалились над ним, вручив ключ от его мрачной темницы ангелу. Не он, священник, учёный и потомок гордых флорентийцев, снизошёл до жалкой цыганской попрошайки, но прекрасная, нежная, бесконечно великодушная женщина обратила свой благосклонный взгляд на ничтожного спесивца, тешившего больное самолюбие фантазиями о собственной исключительности. Впрочем, это просветление вкупе с наконец обретённым счастьем смущало разум не меньше, чем терзания невзаимной любви. Иначе он бы не утратил осторожность. Он ведь знал о намерениях этих мерзавцев, знал и всё равно не отослал Эсмеральду. Позволил себя уговорить. И это едва не привело к трагедии. Проклятье! Всему виной его эгоистичное желание не разлучаться с ней, держать при себе, точно коршун, сжимающий в когтях пойманную горлицу. Господи, ну почему он разом теряет способность рассуждать здраво, когда находится рядом с ней? — Amantes sunt amentes, — вполголоса произнёс Клод. Эсмеральда тут же толкнула его острым локотком в бок и требовательно поинтересовалась: — Что это значит? Он слегка улыбнулся и сделал неопределённый жест рукой. — Так… Пустяк, забавная игра слов. Девушка сердито хмыкнула, очевидно недовольная тем, что не дождалась более внятного ответа: — Опять говорите загадками. Вечно вы так! Напустите туману и поди разбери, в чём правда. Клод поцеловал её в висок и строго произнёс: — Я уже всё тебе сказал. Так что оставь эти уловки. Я на них больше не попадусь. Ты останешься в таборе, под присмотром дяди. Здесь никакие негодяи до тебя не доберутся. — Какое облегчение! — язвительно воскликнула плясунья. — Я должна быть счастлива, что они доберутся до вас? — Ни в коем случае. Всё будет хорошо, вот увидишь. Эсмеральда заёрзала в его руках, будто хотела оттолкнуть, но вдруг прижалась ещё крепче и уткнулась лицом ему в шею. — Зачем вам вообще уезжать? Зачем возвращаться туда, где ждёт смерть? Они ведь не оставят вас в покое! Она порывисто отстранилась от Клода и посмотрела ему в глаза с горячей мольбой. — Помните, вы говорили, что мы можем сбежать? Так давайте сбежим! Прямо сейчас! Уедем в Шартр. А после куда угодно. Куда захотите! — А куда бы хотела отправиться ты? — спросил Фролло. Эсмеральда задумчиво повертела венок, сморщив свой точёный носик и покусывая пухлые губки. Архидьякон с интересом наблюдал за ней. Он не уставал поражаться тому, что эти ребяческие ужимки совершенно не портят её красоты и даже придают ей особый шарм. Наконец девушка решительно сказала: — Во Флоренцию. — Почему? — искренне удивился Клод. Она беспечно пожала плечами. — Не знаю. Мне просто нравятся ваши рассказы об этом городе. Расскажите ещё! Клод поцеловал её в лоб. — Хорошо. Что именно? Отодвинувшись от него, девушка сорвала ещё один мак, — на сей раз белый, — и, придирчиво оглядев его, прибавила к своей работе. — Что-нибудь красивое, про любовь, — сказала она, вновь облокачиваясь на священника. — Не хочу больше говорить о дурном! Фролло тихо вздохнул: — Что ж… Тогда расскажу тебе историю одного поэта, который успел побывать и богословом, и дипломатом, и изгнанником. Он происходил из небогатого, но очень знатного рода, берущего начало от римского семейства Элизеев, которое стояло у самых истоков Флоренции. Его звали Дуранте ди Алигьеро дельи Алигьери. — Ого! Об этакое имя и язык сломать недолго! — простодушно откликнулась плясунья. — Именно. Поэтому известность он получил как Данте Алигьери. — Это случаем не тот, который писал про всякие страсти в аду? — ехидно заметила Эсмеральда. Клод тронул указательным пальцем кончик её носа, вызвав очередную забавную гримаску, и усмехнулся: — Верно. Однако же писал он не только об этом, но и о своей любви — чистой, преданной и нежной. К прекрасной девушке по имени Беатриче. Вот послушай. Он склонился к цыганке и, коснувшись её маленького розового ушка лёгким поцелуем, прошептал: — Разум мой, предвидя всё, что будет, Шепчет мне: «Себя побереги! Красота её тебя погубит! От неё скорее прочь беги!». Сердцем от отчаянья бледнея, Прислоняюсь к каменной стене. Без оглядки убежать скорее, Даже камни вопиют ко мне! Прочь уйти уже я не посмею. Будь, что будет. Мне не страшен грех. Отступать назад я не умею. Пусть ты видишь, что, как трус, бледнею, Пусть меня подымешь ты на смех. Смерть так смерть. Я все принять сумею. — Красиво, — признала зардевшаяся Эсмеральда. — Но всё-таки мрачно. Зачем же он собирается умереть, когда так влюблён? — Думаю, из-за боязни быть отвергнутым. Ведь у него было мало надежды снискать расположение возлюбленной. — Отчего? — Она была дочерью очень богатого человека — банкира Портинари. И отец собирался выдать её за другого банкира, дабы упрочить своё положение и объединить фамильные капиталы. Зять-рифмоплёт совершенно не вписывался в его планы. Так что прелестная Беатриче досталась другому. А Данте не имел ничего лучшего, как обратить своё чувство в творчество. Его любовь не нашла воплощения в реальной жизни, но навеки запечатлелась в прекрасных стихах. — Как грустно! — искренне вздохнула Эсмеральда и тут же с жаром добавила: — Но отчего же он не стал бороться за неё? Почему не уговорил бежать с ним? Клод, с нежностью глядевший на дышавшее справедливым негодованием личико любимой, покачал головой: — Бог с тобой, моё счастье, какой побег? Он ведь и заговорил с ней всего дважды за всё время их знакомства. Один раз на празднике в саду у дома её отца, когда им обоим было около девяти лет, а другой — на улице, по дороге в церковь, когда им было уже по восемнадцать. В тот день она шла ему навстречу в компании двух дам. Изящная и грациозная, в ослепительно белых одеждах, девушка ступала легко и плавно, словно парила, не касаясь земли, и восходящее солнце окутывало её тонкую фигуру золотым сиянием, подобным тому, что явил своим ученикам Спаситель на горе Фавор. И поэт застыл, переполненный восхищением, готовый пасть перед возлюбленной на колени и обратиться к ней с исполненной пылких признаний речью. Однако все слова, которыми они обменялись тогда, свелись к простому приветствию. А иных более и не было. Эсмеральда отложила венок и изумлённо взглянула на него. — Но как же это? Разве они не любили друг друга? Клод подхватил прядь её волос, медленно пропуская её между пальцев и любуясь игрой последних закатных лучей на густо-чёрном шёлке нежных завитков. — В том и дело, моя красавица, что вся любовь жила исключительно в воображении поэта. Только бумаге он поверял свои чувства — пламенные, нежные, горькие и безнадёжные. А на людях он не смел поднять на неё глаза. Он даже не помышлял о том, чтобы приблизиться к ней. И хотя они принадлежали к одному кругу, и Данте даже водил дружбу с её старшим братом, он так и не решился открыться ей. Более того, он оказывал знаки внимания её подругам, дабы она ничего не заподозрила. — Ну и болван! — в сердцах бросила плясунья. — Надеюсь, муж Беатриче оказался достойным человеком. И она прожила с ним в любви и согласии долгие годы. Назло этому заносчивому недоумку! Фролло печально усмехнулся: — Хотелось бы, но, увы. Она умерла совсем молодой, через несколько лет после свадьбы. И все свои самые знаменитые стихи, посвящённые ей, Данте написал уже после её смерти. Ведь только лишившись её, он в полной мере осознал всю силу своих чувств. — Лучше бы раскрыл их, пока она была жива, — сурово отрезала Эсмеральда. — Что толку от его запоздалых признаний покойнице? Клод примирительно потёрся о её плечико. — Полностью согласен. Тотчас смягчившаяся от его покорности, Эсмеральда потянулась и поцеловала его в щёку. — А всё-таки почему он ей не сказал? — Потому, что Беатриче значила для него много больше, чем просто женщина, — ответил священник. — Это был светлый идеал, бесконечно далёкий от всего суетного и земного, образ подлинной чистоты. Невыносимо хрупкая мечта, которая непременно обернётся прахом, едва соприкоснувшись с грубой действительностью. Возжелать её означало совершить кощунство, сродни тому, чтобы осквернить нечистыми помыслами саму Богоматерь. Цыганка некоторое время задумчиво глядела на него, после чего уверенно изрекла: — Чтоб гром убил меня на месте, если я не знаю точно такого страдальца! Фролло картинно нахмурил брови, изображая глубокую задумчивость. — Даже не представляю, о каком несчастном ты говоришь. Во всяком случае, я с ним точно не знаком, — самым невинным тоном объявил он. Эсмеральда удручённо покачала головой: — Грех вам, отче! — Вот так раз! Это за что же? — пряча улыбку, деланно изумился Клод. — За бесстыдную ложь, — с торжественностью обличающего порок проповедника произнесла девушка. — Скорее уж за лживое бесстыдство, — невозмутимо парировал священник. Эсмеральда несколько мгновений глядела на него с выражением сурового осуждения, но вдруг её губы тронула тень лукавой улыбки, и красавица звонко рассмеялась. Фролло же нашёл, что это великолепный момент для того, чтобы похитить у неё ещё один поцелуй. Они повалились на траву, сплетаясь в объятьях. Архидьякон перевернулся на спину, позволяя цыганке оказаться сверху. Кровь, вмиг отхлынувшая от головы, билась нервным стаккато, толкая и без того заходящееся в диком галопе сердце на грань разрыва. Млея от прикосновений её проворного языка и скрещивая его со своим в чувственном поединке, Клод жадными глотками пил её сбившееся дыхание. Но стоило ему на мгновение отстраниться от её губ в краткой передышке, как девушка упёрлась ладонями ему в грудь и резко села, не позволяя продолжить ласки. Клод, негодуя от того, что оказался так внезапно оторван от этого животворного источника, крепко сжал тонкий девичий стан в капкане горячих ладоней, призывая упрямицу к покорности. Но юная дикарка упруго выгнулась, точно английский лук из тиса, отклоняясь назад ещё больше. О, она отлично знала, как будоражит эта внезапная строптивость, как пленяет её дерзкая игра на туго натянутых струнах его терпения! Однако с него было довольно капризов. Фролло властным рывком прижал своенравную красавицу к груди, помечая нежный изгиб её шеи клеймом порывистого поцелуя. Но едва он уверился в своей победе, как Эсмеральда с неожиданной силой стиснула его бока коленями, будто приструняя разгорячённого скакуна, и тут же качнула бёдрами, легко соскальзывая вниз и тесно прижимаясь к отвердевшей плоти. Клод закусил губу, тяжело сглатывая и трепеща от прошившей позвоночник колкой дрожи. Мысли неодолимо вязли в липких сетях похоти и беспомощно трепыхались, бессильные преодолеть плен удушающе сладкого соблазна. Пользуясь его смятением, девушка повторила гипнотически плавное движение, безжалостно усиливая нажим. — Так мы сбежим? — спросила она, склоняясь к нему и сжимая ладонями его виски. — Сбежим? — отрешённо повторил Фролло. Слова, заглушаемые рокотом клокочущей крови, стремительно теряли смысл, рассыпаясь никчёмной шелухой — верный признак победы могучих животных инстинктов над слабым человеческим разумом. Что он, ничтожный перед их неоспоримой мощью, мог поделать? Только подчиниться. Клод скользнул ладонями под её сбившуюся юбку и стиснул бёдра, собираясь перевернуться и подмять под себя вожделенную добычу, решительно пресекая всякое сопротивление. Она ведь этого добивалась — сама призвала зверя и раздразнила его. И он пришёл взять своё. Она пробудила в нём этот дикий, первобытный, не умолкающий голод и теперь обязана утолить его. Клод напрягся всем телом, готовясь к яростному рывку. Но Эсмеральда вдруг приникла к его губам, целуя с такой отчаянной нежностью, что он застыл, не смея пошевелиться. Зверь, ещё мгновение назад намеренный разорвать растравившее его безрассудное создание, спрятал клыки и присмирел, заворожённый проникновенной лаской. Ошеломлённый ею, он позволил опутать себя незримой цепью из невесомых касаний. Покорный и совсем ручной, он доверчиво льнул к пленившей его маленькой чародейке. — Да, сбежим. Уедем далеко-далеко, — жарко прошептала она. — Туда, где много солнца и небо синее. Где растут апельсиновые деревья и плещутся о золотой берег лазурные волны... Каждое её слово сопровождала целая россыпь горячих поцелуев, по крупице отнимавших его разум. Смежив веки, Клод тонул в безбрежном океане неги. Собственная тяжесть казалась ему неодолимой. Тело охватила приятная слабость. Продолжая целовать священника, девушка поймала его руки и переплела его пальцы со своими. Она была так восхитительно искренна в своём порыве, что вся его порочная страсть бесследно растворилась, захлебнувшись в потоках безграничного обожания. Пусть делает с ним что пожелает, всё, что ей угодно! Терзает одной рукой, но ласкает другой. Да простит ему Господь, но отныне он только её раб и больше ничей. — Там не будет запретов, — чарующим шёпотом продолжила красавица. — Не будет боли и страха. Не будет горестей. Только свобода. Только радость. И любовь… Последнее слово вдруг обожгло слух, словно ненароком выскочивший из костра уголёк, и рассыпалось шипящими искрами, от которых мигом занялась и вспыхнула клейкая паутина наваждения. Клод вздрогнул и, распахнув глаза, прямо взглянул на свою цыганскую сирену. — А как же долг? — севшим голосом спросил он. Она непонимающе нахмурилась и выпустила его руки. — Долг? Перед кем? — Перед моим братом и приёмным сыном, — уже твёрже сказал священник. — Как я могу оставить их? Как могу быть уверен, что мои враги не попытаются отомстить им? Эсмеральда упрямо тряхнула головой, живописно рассыпав по плечам волнистые пряди. — За чем дело стало? Возьмём их с собой! Дядя не будет против, клянусь вам! Фролло приподнялся на локтях и холодно усмехнулся: — Прекрасно. И что дальше? Вместо того, чтобы получить учёную степень, Жеан освоит ремесло конокрада, а Квазимодо будет потешать чернь, гримасничая на рынках? Плясунья раздражённо закатила глаза: — Ну зачем вы так? Это же вовсе не обязательно! — Не обязательно, — согласился архидьякон. — Но более чем вероятно. А я не для того шестнадцать лет лез из кожи вон, чтобы мои дети в одночасье стали бродягами. Да и мне уже поздно осваивать ярмарочные трюки. Эсмеральда выпрямилась, сердито глядя на него сверху вниз. — А вас никто и не заставляет пробавляться фиглярством! Вы же можете лечить людей! Как всегда хотели! Клод покачал головой: — Ты не представляешь, о чём говоришь. Не имея возможности пользоваться своим настоящим именем, я не смогу подтвердить своё право заниматься медициной. Придётся пойти на подлог, но и это не даёт никаких гарантий. И одними деньгами здесь ничего не решить. Для того, чтобы получить должность при университете или открыть аптеку, нужны знакомства, связи. Без них невозможно добиться высокого положения. Эсмеральда проворно скатилась с него и вскочила на ноги. — Вот оно что! Вам непременно нужно положение! Нужны почести и слава! Нужно, чтобы все дрожали и падали ниц перед вами. Монсеньор Фролло, архидьякон Жозасский, второй викарий епископа Парижского, великий лекарь и знаменитый алхимик! Она изящно склонилась в безупречном реверансе, улыбаясь с нескрываемой издёвкой. Клод глядел на это представление с угрюмой безучастностью, внутренне закипая от злости. Прекрасная нимфа в одно мгновение превратилась в глумливого бесёнка. Но больше всего священника выводили из себя вовсе не её глупые кривляния, а лёгкость и безжалостность, с которой негодница нанесла удар в самое уязвимое место — его гордость. Безусловно, он хотел признания, но не из пустого тщеславия, а по праву собственных заслуг. Всё то, что доставалось иным баловням с рождения, он заработал тяжёлым и упорным трудом. Не для того он так яростно пробивался наверх, чтобы в один миг заделаться беглецом с туманными перспективами, обрекающим себя и всех своих близких на жалкое прозябание. Да и что он за мужчина, если не может дать своей женщине всё самое лучшее? Дьявол! Неужели это так трудно понять? Фролло быстро поднялся, отряхивая одежду от приставших колосков и травинок. — Разговор окончен. Темнеет. Идём в дом. Эсмеральда хмыкнула и, легко подцепив лежавший чуть поодаль венок, возложила его себе на голову, словно корону. — И не подумаю. Вы мне не указ. Я сама себе хозяйка, — гордо заявила она. Клод сердито поморщился: — Хватит глупостей. Идём. Он шагнул к ней, протягивая руку, но девушка ловко увернулась и, отбежав подальше, стремительно закружилась на месте. — Не хочу! — дерзко бросила она и, вскинув руки над головой, несколько раз отрывисто хлопнула, задавая ритм. — Я цыганка, а цыгане спят под открытым небом, среди лугов и полей, под шелест трав и треск костра. Клод скрестил руки на груди и мрачно заметил: — Чудесно. Но я слишком устал и не намерен приобщаться к прелестям кочевой жизни. — Очень жаль, — отозвалась Эсмеральда, не прекращая вращения. — Потому что я намерена. Не хотите бежать со мной — ваше право. Убегу одна. И завтра же! — Перестань, — сурово одёрнул её Фролло и тут же сделал резкий выпад, пытаясь поймать, но схватил лишь воздух. Плясунья, в один миг оказавшаяся у него за спиной, подхватила юбку и снова закружилась, вычерчивая стройными ножками причудливый рисунок знойной морески. — Убегу, так и знайте! Дядя говорил, что у графа Марко из Шартра двое сыновей на выданье и оба красавцы! Молодые, сильные, лихие… Настоящие рома! Вот и пойду за одного из них! Клод стиснул челюсти, подавляя готовый вырваться рык, и приказал себе замереть. Ему нужно успокоиться. Она ведь просто дразнит его, это же очевидно. Хочет задеть побольнее, потому что он не пожелал подчиниться её вздорным прихотям. Пресвятая Дева, но как же это унизительно! Он не сопливый мальчишка-школяр, чтобы терпеть подобное обращение. — Замечательно, — неприязненно щурясь, процедил архидьякон. — Только ты забываешь, что по вашим же обычаям ты уже обвенчана. И поскольку твой нынешний супруг живёт и здравствует, ни один уважающий себя цыган не примет тебя в семью. Твои угрозы ничего не стоят. Девушка внезапно прервала вращение и, всплеснув руками, залилась язвительным смехом: — Это какой же супруг? Уж не вы ли? Больно много чести! Нет, мэтр. Вы не ром. Вы чужак. Так что все принесённые нами клятвы значат не больше, чем грязь на дороге. Они так же лживы, как и ваши обещания счастья. Клод застыл, ошарашенный её жестокими словами. Эсмеральда стояла перед ним, окутанная лиловато-сизым бархатом сгущающихся сумерек, точёная и гибкая, с рубиновыми бутонами маков в гуще чёрных кудрей и неумолимым презрением в малахитовом взгляде. Это была уже не маленькая нахальная бродяжка, но грозная богиня-охотница из лесной чащи — невыносимо желанная и пугающе недоступная. — Поезжайте в Париж, мэтр, — холодно произнесла она, чеканя каждое слово. — Поезжайте с Богом. Только он с вами и останется. Да ещё ваши обожаемые книги и ненаглядные колбы. Они для вас милей и ближе, чем живые люди. Людей вы презираете. В особенности тех, кто ставит сердце выше ума. Поезжайте в Париж, мэтр. Там вас ждёт достойная компания таких же холодных и бездушных созданий. Оставайтесь со скользкими, ядовитыми гадами, возитесь в их смрадном клубке! Лгите и предавайте. Живите по змеиному закону, если не можете по человеческому. А я так не хочу. И не стану. Умолкнув, цыганка резко развернулась, стегнув воздух непокорными локонами, и пошла прочь. В этот миг Клод очнулся. Переборов стиснувший горло спазм, он окликнул её: — Стой! Остановись! Она только презрительно дёрнула плечом, будто стряхивая надоедливую мошку, и ускорила шаг, стремясь побыстрее скрыться среди деревьев. И тогда он сорвался с места, бросаясь ей наперерез. Услышав шум за спиной, девушка быстро обернулась и тут же бросилась бежать со всех ног. Когда Клод почти настиг её, она юркнула в сторону и, ловко пропетляв между тонких осиновых стволов, с проворством газели понеслась вниз по крутому склону, к реке; её алая юбка мелькнула сполохом зарницы у самого края обрыва и через мгновение скрылась за ним. Священник, не удержавший равновесия от внезапного рывка, растянулся в траве, вскочил, путаясь в плаще, и, не помня себя от гнева, кинулся следом. Он догнал её у самой кромки воды, схватил и повалил наземь. Они покатились по плёсу. Венок слетел с головы цыганки и его утащили волны. Клод навалился сверху, впечатав её тонкое тело в мокрый песок. Эсмеральда забилась под ним, пытаясь выскользнуть, но он сгрёб её за плечи, встряхнул и прорычал: — Не смей! Не смей, слышишь! Ты принадлежишь мне! И останешься со мной! Девушка тихо вскрикнула и отчаянно рванулась, но он притиснул её к себе и впился в тонкое горлышко, жадно ловя губами её бешено скачущий пульс. Она замерла, боясь вздохнуть. Маленькая мушка наконец поняла, в каком незавидном положении оказалась, как тщетны её жалкие попытки разорвать опутавшие её хрупкие крылья паучьи силки, и теперь затаилась, словно надеялась, что их хозяин о ней позабудет. Какая восхитительная наивность! — Ты моя! Это ясно?! Моя! — чуть отстранившись, свистящим шёпотом произнёс Фролло. В груди его разгорался ад, разум заволакивало смрадным дымом нечистых мыслей. Он снова припал к ней, терзая беспорядочными, хищными поцелуями. От этих жестоких ласк Эсмеральда вдруг встрепенулась и, изловчившись, обхватила его лицо ладонями. — Клод! Клод, умоляю, не надо! Я останусь! Ведь я ваша. Только ваша. А вы мой… Вы же мой, правда? Ну что вы? Зачем? Успокойтесь… Взгляните на меня, ну, взгляните, пожалуйста… Её дрожащий, спотыкающийся голос и неподдельный испуг во взгляде привели его в чувство. Ослабив хватку, но так и не выпустив девушку из объятий, Клод перевернулся набок вместе с ней и прижался лбом к её лицу. — Прости… Я виноват. Прости… Он чувствовал, как неистово колотится её сердечко, и вся она мелко дрожит в его руках. Проклиная себя, Клод принялся бережно гладить свою красавицу, приговаривая: — Тише, ангел мой, тише... Иди ко мне. Не бойся меня, не надо. Я сделал тебе больно? Эсмеральда покачала головой и робко прильнула к нему, комкая в кулачках чёрную котту у него на груди. Бедняжка всё ещё опасливо сжималась, явно не понимая, чего ей ожидать. Клод осторожно приподнял её головку и осыпал нежными поцелуями раскрасневшиеся щёки, горячо шепча: — Сердце моё, душа моя… Я вижу, что напугал тебя. Ведь напугал, да? Ну, прости, умоляю, прости... Я ничтожный ревнивец, я — злодей, я — подлец. Но, клянусь всем святым, я тебя не обижу. Никогда. Только прости меня. Прости! Она тихо вздохнула и, подавшись к нему, поцеловала в уголок рта. — И вы меня простите. Я наговорила вам всякой чепухи… Но это потому, что мне страшно. — Страшно со мной? — напряжённо спросил Фролло. — Страшно за вас, — веско произнесла она и решительно добавила: — Поймите же, эти люди — убийцы! Они не знают жалости, у них нет сердца, нет души. Такие пойдут на любую гнусность и ни перед чем не остановятся. Но вы-то совсем другой! Вы хороший человек. Вам противна вся эта мерзость. От неё вы делаетесь сам не свой. Вы не сможете, как они. Просто не сможете. Я это точно знаю! Чувствую… Потому не хочу, чтобы вы возвращались в Париж. Он склонился к ней и, пристально глядя в глаза, спросил: — А быть с мужчиной, который бежит и прячется, как крыса, обрекая тебя на жизнь, полную лишений, хочешь? Хочешь любить труса? Эсмеральда ответила ему необычайно строгим и полным горечи взглядом. — Не хочу любить мертвеца. Клод встал и поднял девушку на руки, трепетно прижимая к себе, словно она в самом деле была крохотной птичкой с невозможно тонкими, невероятно хрупкими косточками. Сердце оглушительно стучало, исходя сумасшедшей нежностью. Она боится за него, беспокоится о нём. Нет, она не любит его, конечно же, не любит. Фролло был бы последним из глупцов и законченным безумцем, если бы поверил, что любит. Но он ей по-своему дорог, она привязана к нему и нуждается в нём. И так ли важно почему? Он сделает её счастливой. Эсмеральда будет жить в роскоши, которой достойна. Совсем скоро она поселится не в старом доме, построенном миланским лавочником на шумной и грязной улочке близ рынка, но в особняке на берегу Сены, окружённом прекрасным садом — ничуть не хуже того, что купил для одной из своих любовниц нынешний епископ. Клод наймёт ей слуг, закажет самые изысканные наряды и украшения, которым позавидует любая дворянка. Да, всё будет именно так и никак иначе. Осталось лишь довести задуманное до конца. Безумие останавливаться, когда цель так близка. Клод быстрым шагом двинулся вдоль берега к ведущей наверх тропинке. Желание, несколько приглушённое недавним раскаянием, разгоралось в нём с новой силой. Фролло изнывал, понимая, что до стоящего у самого леса небольшого домика, который уступил явившемуся с неожиданной проверкой высокому гостю из столицы местный священник, слишком далеко. Слишком далеко, чтобы он мог сдержать накатывающее валом возбуждение. Но архидьякон продолжил идти, терпеливо отмеряя шаг за шагом; тяжёлые дорожные сапоги вязли в рыхлом песке. Он не хотел снова пугать девушку. После его безобразной выходки невозможно было даже помыслить о том, чтобы принудить её к близости. Это преступно и низко. Он не тронет её. Только не сейчас. Но тело, этот проклятый палач духа, без устали пытающий его жаркими грёзами, ревностью и отчаянием, властно взывало к нему. Пытаясь отвлечься, Клод поднял голову и посмотрел в затягивающееся ночной синевой небо, пересыпанное мерно искрящимися блёстками первых звёзд. Совсем как её юбка в тот день. Стоило ему вспомнить об этом, как низ живота ожгло калёным железом. Клод стиснул зубы. Боже, что он за чудовище? В этот миг Эсмеральда несмело провела прохладными пальчиками по его скуле. Клод вздрогнул и растерянно посмотрел на неё. Их взгляды встретились. И она, — воистину, ангел, сияющий божественной благодатью, — прочла в его глазах эту мучительную внутреннюю борьбу и уступила ей, указав лёгким кивком на растущие полукругом прямо под обрывом ивы. Фролло отнёс её в этот раскинутый самой природой шатёр и, скрывшись под сенью гибких ветвей, осторожно, словно священную реликвию, поставил на землю. Сняв плащ, он аккуратно расстелил его между двух деревьев, образовывавших подобие алькова. Обернувшись, он увидел, что Эсмеральда уже расшнуровала корсаж и скинула юбку, оставшись в одной сорочке. Поспешно сбросив башмачки, она застыла перед ним, стыдливо опустив длинные ресницы — пленительная и беззащитная, покорная и жертвенная, словно мученица, которую привели на растерзание диким зверям. Клод опустился перед ней на колени и обнял её ноги. — Ничего не бойся. Я всё устрою. Всё тебе дам. Только будь со мной. Мне нет жизни без тебя. Она молча склонилась к нему и, обвив за шею, поцеловала. Клод подхватил её и потянул на себя. Подцепив края её сорочки, он легко сорвал её и бросил одиноко белеть на пепельном берегу. Быстро расправившись с мешавшей ему одеждой, священник уложил девушку на плащ и чуть отстранился, наслаждаясь открывшейся картиной. Вот она, вожделенная Истина — лежит перед ним во всём великолепии ослепительной наготы. Вот суть всех вещей и средоточие смыслов, которое должно постигать, не водя исцарапанными о лопнувшие колбы пальцами по шероховатому тёмно-жёлтому пергаменту, но читая касаниями запёкшихся губ золотистый шёлк напоённой сладостью первородного греха кожи. И Клод припал к ней, скользя языком по узору голубых жилок на упругой груди, изучая его, словно причудливую вязь текстов на древнеарамейском, скрывающих тайну магистерия. Он познавал подлинную алхимию, дарованную человечеству Создателем и воплощённую в его самом совершенном творении — женщине. Абсолютная тьма — это обсидиан её разметавшихся локонов, оборачивающихся вокруг пальцев Клода тугой спиралью, уводящей всё глубже во мрак его души, где скрывались отвратительные демоны. Они нашёптывали ему разъедающие сознание греховные мысли и искушали порочными видениями. Они приказывали сотворить чудовищные вещи с прекрасным созданием, что так трогательно ласкалось к его распалённому телу в этот самый миг. О, как же ему хотелось уступить им! Жестоко овладеть красавицей, отбросив все запреты. Испробовать с ней всё, что подсказывало ему воспалённое нечестивыми грёзами воображение. Видит Бог, она заслужила! Ведь это она, маленькая ведьма, совратила его с праведного пути. Из неуёмного детского любопытства и юношеской беспечности открыла заповедный ларец и выпустила на волю таящееся внутри зло. Обретшая свободу тьма сгущалась, призывая осуществить преступный замысел немедля. Но Клод уже усвоил, что предвкушение обостряет удовольствие, и теперь сознательно подводил себя к последней черте, целуя не ведающую о его намерениях Эсмеральду обманчиво нежно. Он будто шёл по узкому парапету над огненной бездной, каждое мгновение рискуя сорваться вниз. И ему нравилась эта опасная забава. На губах зазмеилась хищная ухмылка. В помешательстве определённо была своя прелесть. Клод приложил ладонь к шейке плясуньи, поглаживая её ласково, но настойчиво, с каждым мгновением сжимая пальцы чуть сильнее. Внутри его головы словно раскручивалась исполинская воронка чёрного вихря, гнущего, ломающего и ниспровергающего всё человеческое. То бесновались адские исчадья, требуя дать им волю. Их зов было не заглушить, твердя давно утратившие всякую святость молитвы. От них было не укрыться в тиши одинокой кельи, спрятавшись за трудами благочестивых богословов и мудрых философов, и не извести, изнуряя ум и тело тяжёлой работой и самоистязанием. Любое сопротивление только подкрепляло силы дьявольских слуг. Рассудок рассыпался под их гнётом, стремительно превращаясь в груду обломков. А девушка, нисколько не заботясь о том хаосе, который породила, сладко трепетала и обольстительно изгибалась в его объятьях, текучая, словно ртуть, готовая безропотно принять его раскалённую, точно расплав серы, плоть. Клод касался её всё откровеннее, требовательнее и злее, не столько нежа, сколько терзая. Он тянул её за собой к краю бездонной пропасти, чтобы упасть в неё вместе. Но, собрав последние силы, всё же смог остановиться и внимательно вглядеться в застилающую всё вокруг мглу, вмещающую омерзительные полчища бесов. Он нашёл в себе смелость пристально рассмотреть каждого из них. И признать частью себя. Все они были не более, чем воплощением его собственных чувств — безнадёжно затравленных бездушной логикой, безобразно искалеченных постоянным отторжением и окончательно отчаявшихся воззвать к своему равнодушному хозяину. Эсмеральда была неповинна в том, что с ним происходило. Он сам сотворил это с собой. И стоило Клоду осознать это, как мгла рассеялась, обернувшись светом, а грязная свинцовая похоть переплавилась в чистейшее серебро нежности. Оно проливалось вместе с первыми лунными лучами, омывая мягким свечением девичьи бёдра, мечущиеся в его ладонях, как попавшиеся в сеть рыбы, сверкало на влажных от следов его поцелуев розовых сосках и сияло в глубине русалочьих глаз, затянутых томной поволокой. Эсмеральда распростёрлась на смятом плаще, скользя выгнутой спиной по волнам скомканной материи — ласковая, манящая, послушная любому его выбору. От этого зрелища у Клода перехватило дыхание. Он словно разом очнулся от кошмара, где всё представлялось в искажённом виде и обретало зловещие черты. Теперь же, когда морок спал, её красота стала ещё полнее, ещё лучезарнее. Девушка представлялась ему утренней звездой, сорвавшейся с небосклона. И священник ужаснулся тому, что едва не совершил. За что он собирался наказать эту невинную голубку? Зачем хотел запятнать её девственное оперение несмываемой мерзостью своих пороков? Только сейчас Клод позволил себе заметить наливающиеся болезненной краснотой отметины на её жемчужной коже. О, презренный мерзавец, как он посмел! Переполненный сожалением, благоговея перед её всепрощающей кротостью и желая искупить свою недавнюю жестокость, Фролло пал к ногам плясуньи, поднимаясь поцелуями от её изящных стоп до упоительно гладких коленей. Он воспевал безупречную гармонию каждой линии и поклонялся совершенству форм. Очертив языком крутые изгибы её бёдер, он сжал их ладонями и развёл в стороны. Но вместо того, чтобы грубо вторгнуться в средоточие её женственности, Клод с трепетом приник к этой неупиваемой чаше, до краёв наполненной чистым блаженством. Вязкая влага, щекочущая его язык солью, казалась слаще самого изысканного вина. Он чувствовал, как глубинная дрожь волнами пробегает по её хрупкому телу. Стройные ножки, сжимавшие его голову, томительно давили на виски. Тонкие пальчики то нежно гладили, то требовательно стискивали волосы на его затылке, словно шерсть на вздыбленном загривке охотничьего пса, поощряя его старания. И, позабыв самого себя, Клод верно служил своей прекрасной госпоже. Но каким бы восхитительным ни было происходящее, он чувствовал, что этого мало им обоим. Клод знал, что наслаждение достигнет апогея лишь в абсолютном слиянии. Истинная близость — это не гнусное торжество извращённой страсти и не раболепное служение восторженной одержимости. Это союз равных. Клод был обязан дать Эсмеральде то, о чём она так исступлённо молила его срывающимися с искусанных карминовых губ стонами и расцветающими киноварью на его плечах росчерками ноготков. Сейчас его вело лишь одно желание — немедленно соединиться с ней, прикипеть намертво, спаяться так тесно, что не бренная плоть, но самая их суть, та искра, что положена в начало каждого человеческого существа Богом, возгорится священным огнём, возвращая их души к истоку Творения. И он покорился этому желанию, как гласу свыше, наконец овладев ею. Это оказалось так же легко и естественно, как вогнать клинок в идеально скроенные ножны, наслаждаясь плавным скольжением отточенного лезвия. Тихий вскрик Эсмеральды разбился о его иссушенные прерывистым дыханием губы. Все ощущения будто сплавились воедино, растекаясь кипящей амальгамой по руслу вен. Густой, маслянисто-сладкий аромат сандала, отороченный тончайшей дымкой розовой воды, сливался с другим, ни на что не похожим, неописуемо волнующим запахом её кожи, напитанным нежным теплом и сливочной мягкостью. Так пахла южная ночь, пронизанная звоном скачущего по камням ручья и соловьиными трелями. И Клод не мог надышаться этим запахом. Не мог надышаться ею. Не мог насытиться. Он хотел забрать её себе полностью. И отдать ей всего себя без остатка, разорвав сердце в клочья и вычерпав душу до дна. Клод раз за разом освобождался из рокового плена её лона и вновь погружался в его обволакивающую жаром глубину. Он чутко следовал малейшему изменению темпа, то замедляя, то ускоряя его по велению властно оплетавших его поясницу длинных ног и захлёстывающих лихорадочными объятьями точёных рук. Воздуха отчаянно не хватало. Движения стали рваными и частыми, причиняя в равной степени удовольствие и боль. Взгляд подёрнулся алой пеленой, прошитой золотыми нитями метеоров. Клод восходил на костёр, сложенный нежными руками возлюбленной, и бестрепетно предавался разведённому ею пламени, пожирающему их обоих. Ибо оно обещало не смерть, но возрождение. Ведь, чтобы дать жизнь чему-то новому, более сильному и совершенному, старое должно сгореть дотла. И Клод сгорал, чтобы восстать из пепла. А после повторить всё снова, умирая и возрождаясь в замкнутом круге, чтобы пылать вечной жаждой и неустанно утолять её из кубка неиссякаемой любви. Это и есть подлинное бессмертие. Иного не существует. Они вспыхнули почти одновременно, словно сражённые одной молнией. Эсмеральда обессиленно сникла под ним и, казалось, лишилась чувств. Клод, сам измотанный до предела, с саднящим от хриплого рычания горлом и ещё ломающей тело сладкой судорогой, упорно вгрызавшейся в позвоночник, соскользнул с неё и тяжело повалился на песок. Всё его существо ликовало. В мыслях воцарилась благословенная пустота. Немного придя в себя, Фролло привстал и, завернув сомлевшую красавицу в плащ, прижал к груди, пряча от расползающейся от воды сырости. Осторожно приподняв её лицо за подбородок, он с тревогой вгляделся в него. И облегчённо выдохнул, когда девушка открыла глаза и ласково улыбнулась ему. Эсмеральда высвободила одну руку из складок ткани и бережно коснулась его лба, стирая капли пота. Её ладонь приятно холодила разгорячённую кожу. Клод прижался к ней. Ему больше ничего не было нужно. Все грехи, прошлые и будущие, отпущены. Он нашёл свой рай. Все слова казались ему пустыми, кроме трёх самых главных, сорвавшихся с губ так же свободно, как вздох: — Я люблю тебя. Эсмеральда поцеловала его под ключицей и снова прильнула к его груди, явно прислушиваясь к биению сердца. — Тогда обещайте мне одну вещь... Клод строго прервал её: — Нет. Не проси меня остаться. Я уже всё решил. Девушка печально вздохнула: — Я знаю. Делайте, как вам нужно. Только… — Что? — Вернитесь ко мне. Просто вернитесь.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!