3. Убийственная среда

Сакура проснулась от того, что Саске трогал ее лоб. Они лежали вместе, еще темно, но она сразу догадалась: что-то не так. — Саске? — прошептала Учиха. — Прости, что разбудил… — Он виновато замолчал, хотя ему точно было, что сказать. Снова это: ее нельзя тревожить, нельзя волновать, беспокоить. Надоело… — Скажи, — попросила она. — Ты скулила во сне, — рука Саске прошлась по ее плечу. — И ты сама хотя не горячая, но я будто у костра греюсь… — Прости, — Сакура повернулась к нему и ей стало неуютно от того, как Саске принялся ей помогать. Уже привычно, потому что столько раз они берегли малыша в ней, но никто еще не выжил. А с тех пор, как Сакура ездила в клинику Намикадзе, прошло два месяца. Самый долгий срок беременности, который она смогла выдержать. Само собой, оба находились в тревожном ожидании, что опять ничего не получится, и с каждым днем становилось больше надежды, что все же… Только Сакура была не рада. Она понимала, что этот ребенок в ней чужой: если ее воспоминания точные, которые толком так и не вернулись, оставив ей ужасы сомнений в том, что случилось там на самом деле. Когда ее нашли без сознания в машине у той горы, и с того момента, как она пришла в себя — прошло несколько дней. Она пыталась выпросить у докторов какой поступила сюда, но не могла говорить так, чтобы посметь навлечь сомнения даже незнакомых людей, что с ней случилось. На кону стояла репутация мужа. Она и с Саске не могла говорить об этом, а как ее опекун, как отвечающий за ее здоровье, если она без сознания, он точно знал обстоятельства ее поступления куда больше, чем говорил ей. К примеру, Сакура нашла заживающую гематому на внутренней стороне бедра. Было это от удара, от того, как Намикадзе схватил ее, или же то самое — немыслимое — она не знала. И когда оставалась одна, старалась не думать об этом, отбросить ужас того, что с ней случилось и сосредоточиться на последней надежде спасти Саске. Сакура не знала как лучше, лгать мужу не умела, да и не хотела. Но выбор оказался простым: страдать обоим или только ей одной. Не понимая, что с ними будет дальше, у нее сложилось четкое ощущение, что в старом, но крепком доме, она решила построить новую комнату и вытащила кирпичи из основания, вызвав нарушение конструкции, дом покосился и даже если вернуть на место кирпичи, что-то в нем все равно рухнет. Как их брак — чего Сакура боялась больше всего. Стоила ли ее жертва того, чтобы в итоге прийти к этому? Он даже не просил ее, чтобы она спасла его от потери наследства. А может Саске решил, что Сакура дороже наследства, потому не давил и молчал. Это она старалась угодить ему, не спрашивая толком: а оно ему надо? Учиха выдумала себе его счастье, когда порой просто нужно было спросить. И не спросила, потому что, как и он, под давлением «доброжелателей» стала сомневаться. Сомневаться в том, кого любила, что он доволен ей, что счастлив, что любит, даже вот такую — не в силах просто забеременеть. — Ты совсем не выходишь? Надо дышать свежим воздухом, — сказал Саске, возвратившийся с работы. Они оба теперь вынужденно тряслись над плодом в ней: как бы чего не случилось. Теперь Сакура ощущала себя застывшей во времени и пространстве. Разве что у нее обнаружился зверский аппетит и появившаяся страсть к полу-готовому мясу. Она и на сырое нездорово посматривала, но при Саске не могла признаться, что ей такого хочется. Без того, кажется, ни он, ни она, не любили малыша в ней. Саске чувствовал, или знал что-то, но пара нетерпеливо ждала появления ребенка, чтобы потом отдать нянечке и пусть она его воспитывает. Это ужасно, но как не старалась уговорить себя, что малыш не виноват ни в чем, Сакура ощущала себя полумертвой. Может это тоже был ответ: Саске мог невзлюбить ребенка, потому что он чуть ли не съедал красоту, силы и здоровье матери? Лишний раз и не спрашивал, как там малыш: Саске беспокоился лишь о Сакуре. И на ночь причесывая ей волосы, пытался прятать то, сколько осталось на расческе. Ее здоровые зубы стали болеть, кости ломить, а сама она странным образом, хотя ела за троих, если не пятерых, худела, кроме, разумеется, живота. Некстати она вспомнила о паразитах, тот же бычий цепень. Только ее паразит звался ребенком. Долгожданный нежеланный малыш. Ни в чем не виноватый, кроме того, что появился не у тех мамы и папы, которые были бы готовы к нему, рады, счастливы… Вместо этого молодые родители нервничали, скрывали друг от друга свои переживания и в целом волнения. Почти до пятого месяца беременности Сакура жила как в вакууме. Лишь на первых порах она принимала гостей, а потом все больше хотелось быть одной. Даже любимый муж раздражал. Кто бы мог подумать: ее раздражает Саске, тот, на кого она смотрела, не моргая, восхищаясь всем в нем. Теперь ее могло вывести из себя все, что угодно. Но, скорее всего, это все вина перед ним: чтобы скрыть ее, непредумышленно Сакура делала виноватым его. Надо отдать должное Учихе — Саске терпел. Тот, кто вообще не выносил терпеть, молча выносил ее капризы и бытовые придирки. Может понимал, что она страдает ради него? А когда Сакура становилась невыносимой, просто уходил. — Да, иди! Вот так всегда: когда нужен, не дождешься! — кричала вслед Сакура, а после, оставаясь одна, понимала, что жалеет, что не права, что… Саске возвращался иногда поздно с работы, вынуждая ее думать, что у него появилась интрижка, раз жена вся такая хрустальная стала, и он притрагивается к ней, лишь чтобы разбудить — спала она беспокойно. Она пыталась унюхать на нем женские духи, ее бесило все подряд. И в какой-то момент он сказал: — Хватит. Скажи прямо: что тебе нужно от меня?! — А ты не понимаешь? — ударилась в слезы Сакура. Она хотела, чтобы он любил ее. Хотела, чтобы обнял, пожалел, посочувствовал, чтобы покормил, чтобы убрал паразита из ее живота, чтобы все это закончил. — Не понимаю! — начинал выходить из себя Саске. — Я стараюсь, правда. Но ты, ты… — Что я?! Договаривай! — Невыносима… — будто кол в сердце, это негромкое слово попадает прямо в цель. И тут же Саске остывает, опускает руки, голову, и говорит: — Сакура… Я тебя люблю — ты знаешь это. И я больше других понимаю, что ты делаешь для меня… Но… я уже не знаю как угодить тебе, что мне сделать. Ты говоришь прямо противоположное; злишься, что не понимаю; воображаешь, что что-то там не то думаю… И хватит уже обнюхивать мои рубашки! — Саске мучительно вздохнул. — Прости, что все это из-за меня… Но скажи, что мне сделать? Решение приходит стремительно, то, что надо было сделать вначале. Что надо сейчас же обрубить на корню. — Оставь меня одну… — Нет, — темные брови недовольно сдвигаются, а Сакура теперь, через слезы, так ясно видит. — Это не расставание. Нам просто надо пожить отдельно друг от друга, пока все это не закончится. Сакура говорила то, чего всегда боялась: сначала будет больно, потом страшно, потом терпимо, а затем привычно. Привычно ему жить без нее. И тогда уже он посмотрит вокруг, обнаружит не разрушающуюся беременностью жену, а красивых, здоровых женщин, которые могут родить ему не одного, а даже нескольких детей… Все в лице Саске говорило, что ему не нравится это решение. Оба понимали, что она сейчас крайне уязвима, за ней нужен постоянный присмотр, что Сакура снова нервничает, потому неизбежного нужно ждать, как не желаешь обратного. А еще пара молчала о другом страхе в этой беременности: то, за что раньше Сакура презирала всех женщин и мужчин, посмевших сказать такое, что не терпела, и могла бурно выразить свою полу-феминистическую позицию, что переживала каждый день: как бы не родилась девочка. Все будет напрасно, если не родится сын. Все страдания, мучения, все обиды и недомолвки. Все впустую. И вроде как: ну, не достанется им наследство, так ведь зато ребеночек останется. Только она боялась подумать, что случится, если Саске узнает, что малыш, скорее всего, не от него…

***

— …Сакура, Саске звонит, — сказала мама, неся ей телефон. Сакура покачала головой, отказываясь говорить. Шел третий месяц, как она переехала к родителям. Стало чуть легче, хотя теперь ее бесили родные и она знала, что невольно обижала их своими едкими придирками. Саске отлично понимал, что она тут варится в своих подозрениях, сомнениях и прочем, потому сам звонил ей. Говорила она с ним через раз, не понимая, откуда столько ревности и недоверия к тому, в ком никогда не сомневалась. Но вот до нее дошли слухи, что многие его родственники считают, что она снова потеряла ребенка, потому сбежала из дома, чтобы скрыть это. — Саске-кун, прости, она читает малышу книгу, — мама взволнованно прикрыла дверь, и Сакура услышала тяжкий вздох. Саске пытался несколько раз приезжать, даже стоял на пороге ее комнаты, но молодая жена не пускала его. Боялась, что снова скажет что-то в сердцах, о чем совсем не думает, боялась найти в нем то, что так привычно в обществе — он нашел ей замену, боялась обнаружить его счастливым и здоровым, как и наоборот. Плохо и то, и другое. А она развалилась, та, которая никогда не жаловалась на здоровье, словно не забеременела, а раком заболела. Но уже даже не сомнение в отцовстве, Сакура скрывала от мужа кое-что более жуткое. На первых порах у них не получалось сделать УЗИ, но когда вышло, на экране зародыш не был похож на человека, а выглядел как какой-то темный сгусток. Она узнала это на четвертом месяце и все это время не понимала как быть. Ходила к другим докторам, все находили ее состояние подорванным, словно все питательные элементы забирает плод, но вместе с тем крепким — угрозы выкидыша не было. Уже не кто, а что внутри Сакуры? Как так вышло, как получилось? И сколько сожалений, что вообще пошла туда. Брак с Саске разрушался на глазах. Допустим, все это УЗИ некачественное, допустим, она просто нервничает и выдумывает, да и ДНК у ребенка от Саске, но после такого, если даже родит сына — они смогут жить как прежде? Нет. Оба будут пытаться на былом чувстве любви тянуть свой брак год, два, может даже больше. Но между ними теперь навсегда ад этой беременности… Ее волосы поредели, кожа все время сухая, синяки появлялись просто так. Все время Сакура или гуляла в саду, или сидела с книжкой, читая вслух по просьбе матери. Да, Сакура должна хотя бы постараться для монстра внутри нее, чтобы он родился человеком. Иногда ей снились кошмары, как из нее вылезает что-то жуткое, и тогда очень не хватало Саске, чтобы просто прижаться к его теплой груди и проплакаться от бессилия тянуть этот воз одной. — Сакура, выйди, пожалуйста, — в который раз стоял у двери ее девичьей комнаты Саске. Ему-то легче, он вдали от нее отдохнул, а она с этим животом… И как хотелось наслаждаться беременностью, но столько всего превратили эти месяцы в пытку. Ей уже на многое стало все равно, главное, чтобы из нее вытащили это существо и оставили в покое. — Сакура, я буду стараться… Сакура! Она не могла показаться ему. Дело в том, что на днях, в который раз расчесываясь не без слез, Учиха психанула от того сколько волос выпало, что взяла ножницы и постригла себя. Потом мама тихо плакала, убирая ее волосы с пола, а затем поправила ее прическу, чуть ли не под мальчика обкорнав. Саске любил ее волосы, она знала точно. — Я устала, уходи, — закрывалась от всего в своей комнатке девушка, обхватывая большой живот и пыталась петь колыбельные — тоже по наущению матери. Она знала, да и слышала, что муж стоял какое-то время, потом разговаривал с ее родителями, и уходил. Сейчас ее только одно могло порадовать: чтобы все это мучение было не зря… …Она пылала, горела снаружи и внутри, ворочалась, боли и резь была невыносимая. Сакура с трудом понимала, что находится не дома, но даже не в больнице. Она узнала старую свечную люстру, узнала коричневые, благородного дерева, балки, узнала некоторые признаки того, что снова в той клинике. Как сюда попала — ничего не помнила. На лоб легло холодное полотенце и мужские руки аккуратно подняли ее. — Надо сбить жар… В каком-то беспамятстве, будто из нее вылезает кит, отмахиваясь, цепляясь за все, вгрызаясь сломанными ногтями за все, что попадалось, постанывая, плача, Сакура бессильно висла на чужих руках, уносивших ее куда-то — Саске… Саске… — она не сказала ему напоследок, что все это не она, это беременность, что по-прежнему любит его, по-прежнему души в нем не чает. Она очень хочет вернуться в то время, когда между ними был лишь воздух, а сейчас, как бы оба не старались, как бы не любили, между ними разбомбленный мост, на который шагнуть страшно, не то что идти… Намикадзе поместил ее в ванну с водой прямо в длинной белой сорочке, и стало немного легче, но все еще состояние, словно ее надувают, и она лопнет, разорвется на кусочки. — Мамочка…! — заплакала Учиха, руки стали хвататься за все, чтобы удержаться от нового приступа боли. Она схватила руку и не сразу поняла, что это за рука, стиснув ее, ощущая, что если потеряет сознание — уже не очнется. А это сознание ускользало, желая спрятаться где угодно, даже в другом мире, от накатывающей боли. — У тебя получится. Постарайся! — шептал бодрый голос в ее ухо, позволяя ей ломать его руку. …Сакура открыла глаза и боялась вздохнуть, чтобы снова не ощутить адскую боль. Лишь постепенно, по чуть-чуть, она позволила себе медленно дышать, приподнимая грудь и слушая, как боль уходит, не сильно торопливо, но уходит. Плача ребенка не слышно, только будто какое-то повизгивание и рычание. Над ней выпрямился Намикадзе, встав во весь рост, пока ее убитое родами тело и сознание валялось где-то на дне мира. В его руках полотенце, которое он держал, не скрывая радости и трепета. На лице сиял детский восторг, глаза блестели, а улыбка не сходила с губ. — Получилось! Я призвал его! Теперь он мой! — Мой… — пробормотала Сакура и попыталась поднять руку, но сил не было ни на что. Намикадзе снисходительно глянул на нее и наклонился, уложив малыша на ее грудь. Сакура, все еще в воде, перемешавшееся с кровью, с трудом приподняла голову. На ней лежало что-то в багровой шерсти, теплое, поскулившее как щенок… Это шутка такая? Сакура и ее сознание рухнули в небытие.