Глава 22. Петля

      Лампочки мигали через раз. Свет выхватывал то край стола, то угол автомата, где плюшевый Фредди прижимался носом к стеклу, словно просился наружу. Потом падал на чьи-то маленькие кроссовки, брошенные в спешке. Джереми перешагнул через них, стараясь не думать, чьи они.       Чика была тяжёлой. Не было ни шанса, что она окажется легче, — это Джереми понял с первого взгляда. Эта несчастная кукла вместе с проводами и болтиками несла в себе ещё и старый, старый груз вины. Чувствовалось, будто она знала, что натворила, и ей стыдно.       Генри держал Чику за ноги, Джереми — под мышки, сцепив пальцы в замок на её груди. Каждое ржавое сочленение вгрызалось в ладони и в кожу сквозь тонкую форменную ткань. Джереми уже знал, что завтра утром на руках появятся синяки в виде точного слепка аниматронных суставов. Симпатичный сувенир.       Он не осмелился спросить, что случилось, но мозг, предательски привыкший к ночным сменам, уже дорисовал картину сам.       Значит, теперь они ходят ещё и днём? При посетителях?       — Вы сказали Фритцу? — Джереми не смог удержаться от вопроса. — Он… в порядке?       — Фритц в кабинете, с Уильямом, — пропыхтел Генри, перехватывая курицу поудобнее.       Коридор тянулся дольше, чем должен был. Не в том смысле, что Джереми не знал планировки — он её ещё в первую смену выучил, — а в том смысле, что здание само по себе, кажется, имело другое мнение о своих размерах. Особенно после полуночи. Особенно когда тащишь полуживого аниматроника, который весит как компактный автомобиль.       Каждый шорох отдавался в районе желудка неприятными спазмами. Ему казалось, что из воздуховодов сейчас полезут другие: Фредди со своим цилиндром и пузом (как он вообще пролезет? неважно, захочет — пролезет), Бонни с гитарой, которую он вряд ли собирался использовать по назначению, и Фокси с крюком наперевес, который — Джереми готов поклясться — изначально ни под какие «детские утренники» не заточен. Скорее под разделку тунца. Или чего покрупнее.       «Интересно, у них есть ночной режим? — подумал он вдруг совершенно неуместно, с истеричной отрешённостью. — Или они просто ходят, пока батарейки не сядут?»       Украдкой, исподлобья, парень косился на начальника. Джереми ждал — ну хоть что-нибудь: взгляд через плечо в темноту, судорожный вдох перед поворотом. Но Генри нёс свою половину аниматроника с видом человека, который перетаскивает старый диван или, в худшем случае, рояль. Это было почти оскорбительно, но странным образом именно это и не позволяло Джереми умереть прямо тут, стоя: если Генри не паникует, значит, либо всё под контролем, либо паниковать уже поздно и смысла нет. Оба варианта по-своему успокаивали.       Генри толкнул дверь мастерской плечом. Та поддалась с длинным протяжным скрипом — видимо, жалуясь на поздний визит, непрошеных гостей и тяжесть в собственных петлях. Генри указал подбородком на место у стены, рядом с каркасом Бонни и Золотым Фредди, который грузно темнел в глубине.       — Сюда.       Джереми опустил ношу на пол, потом отдёрнул руки — пальцы свело судорогой — и отступил на шаг, два, три, пока лопатки не нашли холодный бетон.       Генри, напротив, шагнул ближе и присел на корточки, уставившись на Чику. Теперь он смотрел на неё так, как отец смотрит на некогда любимое дитя, которое выросло, отрастило когти, перестало помещаться в дверном проёме и теперь пугает соседей.       Генри аккуратно нашёл провод, выбившийся из плеча, и вправил его в разорванный плюш.       Металлическая челюсть Чики мелко задрожала.       Джереми показалось, что сейчас — вот прямо сейчас — аниматроник лязгнет, вцепится мёртвой хваткой в руки создателя и перекусит их, с хрустом и чавканьем разрываемых сухожилий. Он уже представил: пальцы Генри, красное на сером бетоне, и Чика, жующая их. Джереми открыл рот, но звук не пошёл дальше горла, превратившись в беззвучный хрип, который он немедленно проглотил обратно.       Фиолетовые глаза аниматроника на секунду сфокусировались — дерьмо-дерьмо-дерьмо! — на лице создателя. Но потом снова ушли в пустоту, туда, где, видимо, проводили большую часть времени.       — Ну вот, так-то лучше, — сказал Генри тихо. Джереми так и не понял, к кому это было обращено.       Мужчина встал, опираясь ладонью о колено, и окинул взглядом мастерскую. Старые аниматроники сидели вдоль стен — Фредди, Бонни, Фокси и Чика. Курица теперь на месте, у вентиляционной решётки, откуда и выползла несколько часов назад. Круг замкнулся.       Как на сцене.       Только Золотой Фредди сидел наособицу. Его жёлтый костюм тускло поблёскивал в свете единственной рабочей лампы маслянисто, нездорово. Джереми старался не смотреть в его сторону, однако взгляд всё равно возвращался, как язык к дырке на месте вырванного зуба — больно, противно, но удержаться невозможно.       «Не смотри на него», — мысленно приказал Джереми себе. Это Фредди. Просто жёлтый. Ха-ха. Он почти поверил, на долю секунды.       — Всё, — выдохнул Джереми, пятясь к выходу. — Я сделал всё, что мог. Спасибо за опыт, пора открывать смену, пока.       — Нужно ещё посмотреть камеры.       Рука, уже тянувшаяся к спасительной холодной ручке, повисла в воздухе.       — А?       — Нужно понять, где ещё она успела побывать. И есть ли следы других, — объяснил Генри.       — Других? — Джереми почувствовал, как его голос скатывается в неприличный, сдавленный фальцет. Он прочистил горло, кашлянул в кулак, но это не помогло.       — Кто знает, — пожал плечами Генри.       И Джереми поплёлся следом, проклиная всё на свете: свою никчёмную работу, жизнь, свою мать, которая родила его в этом сумасшедшем мире, и тот день, когда он вообще увидел объявление «ТРЕБУЕТСЯ НОЧНОЙ ОХРАННИК». Однако его душа, если она у него была, осталась стоять у двери.

***

Офис охраны.       Ночной охранник стоял у стены, переминаясь с ноги на ногу. Генри сидел перед мониторами, подкрутив яркость до предела. Чёрно-белое изображение прыгало, полосы помех ползали по экрану, как личинки в разделанной тушке.       На камере номер двенадцать было видно Пиратскую бухту. Там, в углу, у бассейна с шариками, сидела Чарли Эмили, а рядом — те двое, что нашли его пропуск. На них форма сотрудников.       Джереми открыл рот, чтобы спросить, какого чёрта, но в этот момент из вентиляционной решётки выпала Чика.       На записи мальчик среагировал быстрее, чем камера успела сменить частоту кадров: он схватил Чарли за руку и оттащил назад, синхронно — будто репетировали — девочка закрыла её собой. Живой щит из свитера с радугой и заячьих ушей.       Генри перемотал запись, замедлил, увеличил фрагмент.       Потом из тени выплыла Марионетка и одним своим появлением заставила Чику замереть. Мангл, которая только что тянула свои конечности к детям, тоже остановилась.       — Матерь божья… — прошептал Джереми, прикрывая лицо рукой и оседая на пол.       Он не был религиозным. После того, как Бог позволил маленькому Фрици Бейкеру исчезнуть в этой проклятой пиццерии, Джереми разорвал контракт с высшими силами в одностороннем порядке. Но сейчас, он подумал, самое подходящее время — начать заново. Ангелы, демоны, старые боги, новые боги, даже тот кришнаит с вокзала, который назвал его «заблудшей душой», — кто угодно, лишь бы это не повторилось.       Джереми затих и покосился на затылок Генри. «Как он может смотреть на это так спокойно? — подумал парень. — У него что, адреналин не вырабатывается? Он вообще человек?»       — Мистер Эмили, — Джереми наконец набрался смелости, — они ходят сами. Вы видели.       Генри медленно повернулся в кресле, чуть улыбаясь. Его лицо в свете мониторов всё ещё казалось добродушным.       — Джереми, они ещё и танцуют, и поют.       Парень сначала растерялся. Генри смотрел на него так спокойно, так уверенно, что у Джереми на секунду — всего на секунду — возникло сомнение: а может, я действительно спятил? Может, это мне кажется? Может, курс таблеток, который я бросил после колледжа, всё-таки стоило допить до конца?       Но потом он сжал челюсти так, что зубы заскрипели. Фрици. Последний раз он видел двоюродного брата на день рождения два года назад. Он задувал семь свечей, загадывая желание. А через неделю тётя Полли плакала в трубку так, что слова разваливались на гласные, и только «и-и-и» да «а-а-а» долетали до уха.       Джереми отвёл взгляд в сторону, на стену с графиком уборки. Надпись фломастером: «Помойте Фредди!» со смайликом. Кто-то старательно обвёл сердечко. Детский почерк… или почерк аниматроника, научившегося держать ручку?       Нет. Генри просто врёт.       Эмили, заметив, как парень посуровел, заговорил с ним ещё мягче, почти по-отечески.       — Всё наладится, — пообещал Генри, похлопав его по плечу. — Мы справимся. Но сейчас нужно кое-что сделать.       Генри подвёл Джереми к карте здания. Обвёл пальцем вентиляционные ходы — они расходились от мастерской по всей пиццерии, как кровеносная система. Или как нервная? Джереми плохо помнил биологию, школа осталась где-то в другой жизни. Но сейчас ему казалось, что всё в этом здании имеет второе, тёмное значение.       — Старые аниматроники могут забраться в эти отсеки. Временно заблокируем решётки щитами из мастерской. Закрутите болты — только не намертво, потом откроем.       Джереми помолчал, переваривая. Потом выдавил:       — Вы не поможете? — помимо воли он услышал в собственном голосе жалкую, унизительную надежду, как у персонажа хоррора, который уже понял, что не доживёт до титров.       Генри вновь положил тёплую руку ему на плечо.       — Вы справитесь, мистер Фитцджеральд. Самое тяжёлое уже позади.       Джереми растерянно уставился в эти немного усталые глаза, на эту мягкую, волшебную улыбку, которая не сходила с лица Генри даже после всего, что они только что видели на записи. «Что ты за человек-то такой, мистер Эмили? У человека, который только что смотрел, как его дочь едва не съела ожившая курица, не может быть такого лица. Не может».       Генри уже отвернулся и шёл по коридору. Провожая его взглядом, Джереми увидел, как он проходил мимо своего кабинета, где обычно спал мистер Афтон. И где, по словам самого Эмили, сейчас должен быть Фритц.       Генри остановился перед распахнутой дверью и кивнул внутрь кому-то, кто там сидел. И затем он крикнул Джереми через коридор:       — Они же вам не помешают ночью? Извините за эти неудобства, ради бога. До свидания.

***

      Лабиринт пуст. Джереми смотрит на мониторы и думает: «Это пока». Часы показывают половину второго.       Из телефона доносится прокуренный голос с южным акцентом:       — Эмм… Окей, прежде чем я уйду, я хотел бы немного избавить тебя от всех слухов, что ты слышал прежде. Ты знаешь, все эти истории должны уйти и не возвращаться никогда. Я могу лично уверить тебя, что, что бы ни происходило здесь, насколько трагичным оно бы ни было, всё под нашим контролем. Это всё лишь слухи и спекуляция фактами. Люди пытаются закрыть нас. Понимаешь, дневной охранник говорит, что ничего необычного не происходит. А он следит за всем до закрытия.       И так всегда, стоит только заговорить о «прошлых инцидентах». Он никогда не отвечает на вопросы, только несёт своё.       — Это звучит плохо, я знаю, но здесь серьёзно не о чем волноваться. Эм, аниматроники немного причудливы по ночам, но я разве виню их? Нет. Если бы меня заставили петь эти тупые песни с утра до ночи и я даже не мог бы принять ванну, то я бы тоже стал странным по ночам. Так что запомни, эти парни заняли особое место в сердцах детей, поэтому давай окажем им немного уважения? Лады?       Джереми никогда не видел его вживую, но представлял парня лет тридцати с залысинами. Он также знает, что этот парень тоже работал тут в ночную смену, прежде чем передал эстафету Фритцу. А Фритц — Джереми. Джереми замкнул цепочку.       — Мм… Слушай, у меня идея: если тебя когда-нибудь зажмут в угол и попытаются запихать в костюм, притворись мёртвым! Ты знаешь, не шевелись. Есть шанс, что они подумают, что ты пустой костюм. Впрочем, если ты пустой костюм, они могут попытаться… запихнуть металлический скелет внутрь тебя. Я уверен, это должно сработать… А, забудь это. Лучше просто не попадаться.       Иногда Джереми представлял его сидящим в таком же офисе, за таким же столом, глядящим на те же мониторы. Только давно, в прошлой петле.       — Ладно, — Джереми выдыхает в трубку. — Спасибо за компанию.       — Обращайся! — голос «Телефонного парня» кажется бодрым, почти весёлым, и от этого ещё тоскливее.       Джереми опускается под стол, обнимает колени и начинает тихонько раскачиваться. Темнота обнимает плечи, теснота успокаивает.       — И да, не забывай о музыкальной шкатулке. Если быть честным, я никогда не любил эту чёртову куклу. Она как будто… может думать, идти куда хочет… Я не думаю, что маска Фредди её обманет, так что не забудь о музыкальной шкатулке.       Телефонный парень, кажется, готов вести свой монолог вечно. Джереми не знает, благодарен он ему за это или ненавидит. Наверное, и то и другое.       Джереми почти верит, что ночь пройдёт тихо. Верит, пока из вентиляции не доносится:       — Джерри! Джерри, помоги мне!       Голос постепенно заполняет комнату целиком, заглушая бормотание Телефонного парня. Джереми замирает, но зов повторяется — настойчивый, до боли знакомый. Он не хочет вставать, но ноги разгибаются сами.       В ушах, сквозь собственное тяжёлое дыхание, пробивается далёкий, искажённый помехами голос: «Эй, ты где? Ответь, Джереми. Отзовись». Но Джереми уже полз в вентиляцию, и инструкция умерла вместе с логикой.       Пальцы скользят по болтам. Первый выходит ровно, легко, будто отверстие смазано маслом. Второй упирается. Он давит сильнее, отвёртка скрипит, но болт поддаётся.       Сзади, из столовой, доносится смех. Это Би-Би, он узнает его из тысячи.       Когда всё готово, Джереми некоторое время просто сидит, глядя на металл и подставляя лицо ветру из вентиляции.       Смех повторяется чуть громче, чуть ближе.       — Уймись, — шепчет Джереми.       Руки сами собой потянулись к решётке, сняли её, отставили в сторону. Из тёмного квадрата вентиляции тянет холодом и пылью. Голос теперь доносится оттуда, из глубины, перемежаясь с тихим плачем. Джереми знает, что делает что-то абсурдное, но руки уже тянутся внутрь, и он лезет следом, словно в бреду.       Вентиляция узкая, колени упираются в ржавое дно, воздух пахнет пылью. Он ползёт, и каждый поворот приближает его к звуку.       Тело ребёнка лежит поперёк прохода. Из-под разорванной одежды уже натекла тёмная лужа. Он знает: с такими ранами не живут.       «Я не успею позвонить в полицию, она истечёт кровью», — с этими мыслями он разворачивается, чтобы бежать к офису, и натыкается на второе тело.       Это малыш Фрици. Джереми узнаёт родинку на лбу и куртку, которую тётя Полли купила на вырост. Он хватает мальчика за плечи, тянет на себя, но его тело тяжелее камня. Оно неестественно не гнётся. Джереми дёргает сильнее, руки скользят по куртке.       Тогда он поднимает голову.       Как старая знакомая, зловещая Тень Бонни стоит в трёх шагах.       Джереми прижимает к себе брата, вжимает его лицо в свои рёбра, заслоняет собой, хотя уже поздно. Злой, отчаянный шёпот вырывается сам:       — Не отдам. Я не отдам его тебе. Убирайся!       …Когда Джереми открывает глаза, уже светает. Мониторы показывают пустые коридоры — ни крови, ни тел, ни Тени. Он сидит на полу у вентиляции, вжавшись спиной в стену, и руки его пусты. Холодный ветер бьёт в лицо.       Джереми возвращается сюда снова и снова, с рвением, с которым язык тянется к дырке на месте вырванного зуба. Потому что пустота там, где раньше было что-то живое, всегда манит сильнее любого света.       Каждая его смена — замкнутый круг. Джереми просто надеется, что однажды петля разомкнётся и в этот раз он успеет.       В проёме двери возникает Фритц. Он выглядит отвратительно: лицо осунувшееся, под глазами круги, и странная, застывшая улыбка. Фритц протягивает руку.       — Вставай, дружище. Моя очередь.       Джереми смотрит на его ладонь секунду, другую. Потом берётся, и Фритц тянет его вверх. На запястьях у Джереми фиолетовые отпечатки суставов Чики, но Фритц не обращает внимания.       — Ты как? — Джереми хрипит.       — Нормально. — Фритц уже наклоняется к мониторам, переключает камеры. — Мистер Афтон всё объяснил. И пару… деталей я тоже понял. — Он оборачивается. Улыбка становится шире, почти искренней, но что-то в ней не так.       В его голосе не было привычной дрожи. И сам он не трясся. Куда-то ушла та странная, вечная вибрация, которая жила в нём постоянно.       Джереми хочет спросить что-то, но взгляд почему-то падает на молчащий телефон. Он просто кивает, хватает куртку и выходит.