Глава 19

Донна бросилась к Карлайлу, как только он ослабил контроль над её телом. Девушка обняла его, вцепилась изо всех сил, стискивая зубы. Дыхание с болью вырывалось из горла, точно с каждым выдохом по нему проводили наждачкой. — Перестань. Пожалуйста. Я всё для тебя сделаю. И даже больше. Карлайл не шевельнулся. Тонни вскрикнула, когда Эдвард приблизился к ней — стремительный и быстрый, словно луч света. — Умоляю! — Донна подавилась рыданиями. — Я буду твоей! Я выйду за тебя! Я никогда тебя не отвергну! Клянусь! Он приподнял бровь и встретился с ней взглядом. Донна видела вампира сквозь плотную пелену слёз. — Прошу... любовь моя... я... я всё сделаю! Пожалуйста! Останови его! Её голос срывался, Донну трясло, руки были холоднее кожи вампира. В конце концов, не выдержав его бездействия, она сама рванула с места, сплела пальцы в замок и обрушила его на затылок Эдварда. Никакого эффекта. Только мерзкий хруст и ужасная, сводящая с ума боль в руках. Пальцы искривились, запястья сплюснулись. Схожую картину Донна часто видела на рентгеновских снимках и прекрасно понимала, что сломала себе с десяток костей. Всхлипывая и рыча от досады, она предплечьями схватила Эдварда за шею, пытаясь оттащить от Тонни. Девушка кожей ощущала его глубокие глотки. Чувствовала, как тело вампира наполнялось украденной жизнью. Жизнью её сестры. Жизнью Тонни. Донну замутило. Она чувствовала, что её рассудок превратился в туго натянутую струну, готовую со звоном лопнуть в любой момент. Это невыносимо... — Достаточно, — произнёс Карлайл. Одно движение, один ничего не значащий приказ, и Эдварда скрутило. Своей силой Карлайл отшвырнул сына в хвост самолёта, выбил дух из его лёгких. Эдвард рухнул, тяжело дыша, срываясь на рык, но постепенно приходя в сознание. Донна бросилась к Тонни, попыталась взять её ладонь, но не вышло. Парализованные, сломанные руки не понимали приказов мозга. — Тонни... Младшая сестра дышала, хрипела, её били жуткие судороги. Тонни была бледнее самой смерти, и это зрелище разбивало Донне сердце. — Тонни... Кровь. Сколько же здесь было крови. Её одежда, её зелёные волосы, обивка сидений и пола — всё пропиталось кровью. — Урок усвоен, Антуанетта? У неё оставались силы на гнев. Тонни в ярости сжала зубы и вместо ответа плюнула в сторону Карлайла. Мимо. — Впрочем, не так важно, — он опустил ладонь на плечо Донны, из-за чего девушка едва подавила крик первобытного ужаса. — Ты уже сыграла свою роль. Донна хотела кричать, но горло сдавило болезненным спазмом. — Постарайся перекрасить свои отвратительные волосы к нашей свадьбе. Он склонился и легко поднял Донну на руки, словно она ничего не весила. Девушка застыла. В голове гудело так, что череп был готов разорваться на тысячу осколков. Господи... она же согласилась на брак. Она поклялась в том, от чего пыталась сбежать. Донна закрыла глаза и закусила губу, прижимая к груди раненные ладони, баюкая их. Нельзя плакать. Нельзя — при нём, ведь это всякий раз выводит его из себя. Нельзя перечить, нельзя отказывать, нельзя быть непокорной. Нельзя не любить его. Он бог это мира. Её бог. Её Дьявол. Её смерть. Донна дрожала. Карлайл прошёл с ней в другой отсек самолёта — ближе к кабине пилота — опустил на огромное кресло. — Тонни... — Ей не навредят. Хотя, следовало бы, — он тяжело вздохнул. — Благодари меня за бесконечное милосердие. Вампир опустился перед ней на колено, бережно сжал её руки, осмотрел их. Потом посмотрел ей в глаза и одарил одной из самых соблазнительных своих улыбок. — Будем лечить... миссис Каллен? У Донны от ужаса на мгновение остановилось сердце. Карлайл осторожно провёл пальцами по её рукам, сосредоточился, восстанавливая правильный кровоток и аккуратно, мягкими движениями вправляя сломанные кости. Выстрелы боли отрезвили Донну, вытянули из бездонного омута шока. — Как ты мог? — прохрипела она. — Это же моя сестра. Мой самый родной человек. Вампир не спешил с ответом. Он так сильно сосредоточился на восстановлении, что у него на лбу вздулись вены. Как странно видеть в нём напряжение. Это слишком человеческая, слишком нормальная реакция для жестокого чудовища. — Полагаешь, я должен был стерпеть? — Она пытается меня защитить. — Защитить — от чего? — он вновь встретился с ней взглядом. — Со мной ты в полной безопасности. Тебе не грозят ни вампиры, ни болезни, ни старость. Так от чего она защищает тебя, Донна? От твоего же счастья? От тебя, ты, престарелый психопат! — Кто ты без меня, Донна? — мягко улыбаясь, он перевязывал её ладони бинтами. Умело, без лишних движений и суеты. — Нищая студентка, дочь таких же неудачников из провинции без амбиций, стремлений и силы воли. И без меня тебе никогда не вырваться из липкой паутины бедности. Она зажмурилась, мотнув головой. Всякий раз его вкрадчивые речи действовали на неё гипнотически. — Не в деньгах дело... — Я всё, о чём ты когда-либо мечтала. Он прав. И, что хуже всего, он знал, что был прав. Донна прерывисто вздохнула. Она не стала перечить ему. Во-первых, потому что за это он уже покалечил Тонни, и при любом неосторожном слове добьёт её. Во-вторых, потому что ей нечего было возразить. Богатый, влиятельный, образованный и привлекательный мужчина: в обществе — дипломат, с семьёй — глава, в постели — извращенец. А что он бессердечный садист — это мелочи жизни. Никто не без греха. Донна подняла глаза к потолку, чтобы не разрыдаться. — А теперь отдыхай. Раз моему тестю ничего не грозит, мы изменим маршрут. Полетим сразу в Нью-Йорк. — Зачем?.. Он приметил хорошее место для очередной оргии? Решил заняться сексом на людях на Таймс сквер? Зачем ему Нью-Йорк?! — Восточная часть Америки принадлежит моему отцу-по-крови. Эстебану Вольтури. И он страшно не любит, когда по его землям ходят незваные гости. Он провёл ладонью по щеке Донны, убрал прядь волос с лица. От этого ласкового прикосновения девушка вдруг ощутила, как сильно устала. Она нормально не спала почти сутки, ничего не ела, нежеланный ребёнок вновь напоминал о себе ноющей болью. И она устала от этого мужчины. От его заботы, которую можно получить только пробившись сквозь океан невыносимой боли. От его любви, пропитанной её слезами и кровью. Глаза Донны сами собой закрывались. Нет. Нельзя спать. Надо проверить Тонни. — Через шесть часов ты должна быть бодра, здорова и прекрасна, — с этими словами Карлайл мягко поцеловал её, опустив ладонь на живот. Что бы он с ней ни делал, от его сил ей становилось легче. Так недалеко и до физической зависимости. — Как и твоя омерзительная сестра. А потому спи. И она уснула. Быстро и глубоко — тем сном, который прекрасно восстанавливал силы. Не проснулась Донна и после приземления. Ей снилось, что её мыли, прихорашивали, переодевали, снилось, как ей дали поесть. И лишь, наконец, очнувшись на заднем сидении автомобиля в новой одежде и с непривычной причёской, девушка осознала, что сон происходил наяву. Тонни очнулась рядом. Её волосы скрывал чёрный парик, кто-то надел на неё белое платье, которое придавало чуть больше цвета её безжизненному лицу. Донну вырядили в бордовое платье с тугим корсетом. — Доброе утро, моя любовь, — произнёс Карлайл с водительского кресла. — Тебе. Но не твоей сестре. — И вам подавиться, — прохрипела Тонни, — ублюдоктор. Карлайл закатил глаза. Рядом с ним сидел Эдвард и, едва услышав Тонни, он протянул руку, мягко сжал её ладонь. — ...прости, — он робко поднял на неё взгляд. — Как ты? — Свежа и бодра. Словно из свежей могилы. Эдвард выдавил улыбку. — У меня есть хорошие новости. Ты не только пахнешь, как ангел, но и на вкус... — У тебя отвратительные предпочтения в женщинах, сын. В этот раз Тонни промолчала. Возможно, её остановила боль в теле от малокровия, возможно, это сделал Эдвард своим предостерегающим взглядом. — Ты говорил так каждый раз, прежде чем затащить мою очередную девушку в постель. — Кто тебе говорил, что я испытывал от этого удовольствие? — Не знаю. Сломанные кровати? Улыбка Карлайла вышла натянутой. Он бросил взгляд на Донну через зеркало заднего вида, после чего сосредоточился на дороге и как-то слишком резко посуровел. Давящая тишина, казалось, длилась целую жизнь — ровно до того момента, как среди густого леса не показался единственный особняк. — Эстебан Вольтури не терпит неповиновения, его раздражают подростки с максимализмом и заносчивый молодняк. Надеюсь, это усвоено. Машина въехала на территорию старомодного поместья из белого кирпича. Вместо подъездных дорожек — брусчатка, вместо декоративных кустов и клумб — прекрасные мраморные статуи обнаженных мужчин и женщин, припорошенные снегом. Белые стены тянулись ввысь острыми шпилями и кое-где они были увиты ядовитым плющом. Здесь было так жутко, тихо и пусто, что создавалось ощущение, будто эти статуи на самом деле были надгробиями, а дом — не более чем вычурным склепом. И среди мраморных мужчин и женщин Донна словно видела себя и Тонни. Их кортеж из трех автомобилей остановился у входа. К ним вышел... мужчина. По крайней мере, это существо было похоже на мужчину. На вид безобразный, с отвратительного воскового цвета кожей, с такими глубокими шрамами, словно его сшивали из восьми разных тел — и швы уже давно разошлись. У него не было глаза, он хромал, улыбка вышла кривой. — Дед так и не выбросил Джейкоба? — Эстебан редко избавляется от туловищ. Разве что, в тех случаях, когда не может вернуть их к жизни. Донна встретилась взглядом с Тонни. За последнее время случилось столько страшного, что девушка должна была разучиться бояться. И всё же, этот ходячий труп не вызывал в ней ничего, кроме отвращения и ужаса. Карлайл вышел из машины первым, открыл дверь перед Донной, подал ей руку. В этот раз она приняла его помощь. Интуиция не просто подсказывала, а уже верещала, что здесь и сейчас вредничать не стоило. К тому же, она уже поклялась в самом страшном. Эдвард придерживал Тонни за талию, не позволяя ей упасть. — Меня бесит твой холод. — Летом заговоришь по-другому. — С чего ты взял, что я доживу? — Ну, я могу пообещать больше не высасывать тебя досуха, — он хмыкнул. — Да и в принципе больше никогда не оставлять сухой. — Мне восемнадцать. А ты на пенсии. — Да, это проблема. Общество тебя с говном смешает. — Меня?! Ты ничего не попутал? — Путаешься сейчас только ты. В своих же ногах. Так что лучше обопрись на меня, пока я тебя в окно не закинул. Он по-доброму улыбался и излучал истинно вампирское обаяние. Быть может, он и не был родным сыном Карлайла, но как же он на него похож. Тонни выругалась, споткнувшись на ровном месте. Эдвард не позволил ей упасть. — Знаешь, что, комарик? — вздохнула она. — Ну? — Мы ещё не встречаемся, а ты у меня уже отсосал. Эдвард засмеялся. Звонким, радостным смехом — тем, которого Донна никогда не слышала от Карлайла. Впервые за свою жизнь Донна почувствовала к Тонни зависть. Ей и за тысячу лет не ощутить такой же гармонии, такого же спокойствия со своим белобрысым ужасом. — У нас может быть так же, — произнёс Карлайл, поднеся к губам её руку. Донна не ощутила боли в перебинтованных и скрытых перчатками запястьях. Её тело исцелялось, и всё благодаря вампиру, из-за которого она и поранилась. — Если будешь соблюдать клятву и перестанешь быть ко мне такой отстранённой. Донна тяжело вздохнула. Бесполезно говорить ему, что в паре усилия требуются не только от неё, но и от него. Карлайл всё равно отказывался это понимать. — К тому же, поддерживая вульгарный юмор твоей мерзкой сестры, хочу сказать одну вещь, — он приблизился и заговорил тише. — С отсасыванием у нас с тобой взаимно. Донна вздрогнула, поджала губы, мысленно приказывая себе не краснеть. Он этого терпеть не может и вечно злится на её скромность. Но воспоминание о зачёте, во время которого их едва не застукали, слишком сильном впечатляло. С Карлайлом девушка пережила многое, но ЭТО вряд ли отважилась бы повторить. Нельзя. Нельзя быть с ним холодной. Нельзя показывать, что ей не нравилась его раскованность. — Я тоже не против однажды... увидеть тебя на коленях. Уши запылали, лицо — тоже, но Карлайл расплылся в довольной, почти счастливой улыбке. — Как я могу отказать своей студентке? Он прильнул к Донне, опустил руку ей на талию, притянул к себе. Девушка изо всех сил попыталась расслабиться, обмякнуть в его руках, забыть, как Карлайл поступил с Тонни. И не думать, что его руки были холоднее зимнего ветра. Они вошли в особняк, Карлайл бросил Джейкобу верхнюю одежду, Эдвард поступил так же. Внутри, вопреки всем ожиданиям Донны, было тепло, на стенах не висело паутины, по полу не бегали крысы. Это был не склеп, а полноценный королевский дворец с мебелью из красного дерева и золота, с зеркалами из чистого серебра, с росписью в духе Ренессанса на потолке. Нет. Это не просто замок. Дом Эстебана Вольтури был средоточием красоты, роскоши и истинного великолепия. И потому изуродованный слуга в таком месте особенно остро резал глаз. Тяга к прекрасному и жестокость слились в безумном водовороте эстетики и насилия. Донна сжала кулаки, ощутив дрожь в пальцах. Они шли по длинному коридору, в тронную залу — так похожую на ту, где проходил вампирский бал. Все восемь: две девушки и шесть вампиров. И сопровождала их гробовая тишина и мерное, невыносимо медленное тиканье часов. Эстебан Вольтури не ждал их. Это им пришлось ждать его. Минуты плавно перетекли в часы, обычная занятость высокопоставленного лица превращалась в откровенную наглость. И всё же, никто не смел ни двинуться с места, ни пошевелиться, ни даже заговорить. Донна не знала, чего вампиры (да и она сама) боялись сильнее — появления Эстебана или его пренебрежения. Она рассуждала об этом, как вдруг: — Я не ждал тебя, сын. Голос Эстебана заставил каждого содрогнуться — так резко, так беззвучно вампир возник на троне. И, что более важно, каждый вампир заметно напрягся под тяжёлым взглядом прародителя. — Я счастлив видеть вас, отец. Донна рискнула поднять на Эстебана взгляд. Бледный, спокойный, внешне молодой — как и все они. Волосы черные, как вороново крыло, а в глубине алых глаз можно было не просто утонуть. В них стоило умереть. Донна не могла оторвать от него взгляда, не могла вспомнить, для чего она здесь, и кто перед ней. Имели значение лишь эти обезоруживающие, сковывающие все чувства глаза. Если Карлайл гипнотизировал и манил в ловушку, то Эстебан сразу захватывал в плен. — Надо же. Ты привёл людей, — Эстебан вглядывался в Донну, одним своим интересом вселяя в неё одновременно потусторонний ужас и жгучее любопытство. Словно во всё её существо вглядывалась холодная, вечная бездна. — Прекрасные экспонаты. Эстебан протянул руку. — Подойди ближе, дитя. И Донна шагнула. Зачарованная, обезоруженная, она опустилась на колени перед Эстебаном, поцеловала перстень с рубином на его указательном пальце. — Изящество линий, округлость форм, синева глаз. Прекрасна, чувственна и печальна, словно сорванная роза, предназначенная для женщины с ледяным сердцем. Он пальцами задел пряди её волос, и Донну обдало холодом сверхъестественной силы. — Подойди и ты, ядовитая лилия. Шатаясь, Тонни приблизилась, не подчиняясь себе. Она опустилась рядом с Донной, коснулась губами огромного рубина. — Ты прекрасна, как поэзия, как мелодия, раскрывающаяся только для чутких ушей музыканта, рыдающего трубами оргáна. Он поцеловал сестёр. Сначала Донну — прикусывая губу, пробуя на вкус, словно опытный и привередливый сомелье. Близость тела, ощущение потусторонней силы на коже и пытливый, изучающий поцелуй — всё это не просто сводило с ума, но возносило к небесам блаженства и бессердечно бросало в бездну грубой похоти. Один поцелуй, и Донна умирала, воскресала и жаждала. Один поцелуй, и Донна готова была предать саму себя ради внимания старого вампира. Эстебан отпрянул лишь когда у Донны онемели губы от его напора и холода тела, и занялся Тонни с таким же энтузиазмом. В этот момент она думала, что Эстебан Вольтури — смысл её жизни. Словно бог, явивший себя человеческим существам. Тонни издала тяжёлый, томный стон, когда Эстебан скользнул ледяной ладонью между её ног. — Ваше Величество, — процедил Эдвард сквозь зубы. — Это моя будущая жена. — В самом деле? И почему она ещё девственна? Это недоразумение ты должен был сразу же исправить, даже если бы она не дала на то согласия. Эстебан провёл пальцами по щеке Тонни, и девушка закатила глаза от удовольствия. Вампир обернулся к Донне, склонился и царапнул клыками её шею. Донна прерывисто застонала от жаркой волны экстатического наслаждения. — Беременная. Обожаю этот вкус. Томная смесь материнской тревоги, надежды, счастья и прозрачная безмятежность нерождённого дитя. Таким изыском я балую себя только в особых случаях. — Обе скоро станут вампирами, — вдруг вмешался Карлайл. — Эти дамы — не дар, а новые члены семьи. — Семья... Когда меня это останавливало? Стиснув зубы, оскалившись, Карлайл поднялся с колена. Небольшое представление от похотливого отца не просто разозлило его, не заставило ревновать или впадать в ярость. Оно его вызверило. Сила крови исходила от него волнами, у глаз обозначились витиеватые алые узоры. Мужчина тянулся силами к Донне, но впервые за всё время их знакомства не мог на неё воздействовать. Донна смотрела на него и не узнавала. На периферии сознания мелькали мысли о бурном романе, насилии, неправильной любви, но ничего конкретного вспомнить она не могла. Да и какая разница, кто этот мужчина? Ей так хорошо, так приятно рядом с Эстебаном. Всё рядом с ним кажется разумным, надёжным и правильным. А потому всё остальное может и подождать. Обе сестры разочарованно всхлипнули, когда Эстебан выпустил их из ледяных объятий. Старый вампир с улыбкой поднялся с трона, свысока окинул взглядом сына, сложил бледные руки на поясе. — Тебя что-то беспокоит, сын? — Мы прибыли ненадолго, отец, — Карлайл пытался сделать голос холодным, нейтральным, вежливым. Почти получалось. — Мы прибыли сообщить вам, что пробудем пару недель на среднем востоке. — Ты сообщил. Я услышал. Можешь взять своих выродков и с комфортном прогуливаться по моим владениям. Будь как дома. Он вновь посмотрел на Донну и улыбнулся, из-за чего девушка едва не завопила от восторга. — Мы пришли со смертными. И уйдём со смертными. — О-о-о, — Эстебан встретился взглядом с Карлайлом, и от выражения его глаз становилось страшно, холодно, пусто. Донна знала, что должна была бояться, — и не могла сделать этого. — И что ты мне противопоставишь? Дешёвые фокусы с кровью? — Отец. — Разве я давал тебе право говорить? Эстебан самодовольно улыбался, глядя на сына. Старый вампир не просто любил себя, он обожал свой голос, наслаждался каждым жестом и упивался своей властью над другими существами. Он покорял, обаял, завораживал и прекрасно знал, насколько разрушительный эффект оказывал на своё окружение. Знал и боготворил себя за это. — Вы дали мне это право, когда из всех ваших детей только я прошёл "естественный отбор". — Ах, это. Какая досада. У Лукреции был такой невероятный потенциал, — он бросил взгляд на семью Карлайла. — По крайней мере, у неё никогда не получилось бы настолько бездарных... отпрысков. — Однажды вы приняли решение обратить меня. Я принял решение дать силы им... — Ты не принимаешь решения. Что бы ты ни сделал за свою жалкую жизнь, каждый твой шаг происходит лишь потому, что я позволяю тебе его делать. Цени моё великодушие. Впервые на памяти Донны Карлайл не нашёлся с ответом. Сила по-прежнему вырывалась из него красными сгустками и нитями вырванных из тела артерий, но уже колебалась, пульсировала. — Кроме того, — продолжил Эстебан. — Ты перечишь мне, сын? Карлайл промолчал, а Эстебан подался вперёд, опустил ладонь на его плечо — словно мрачный демон, вглядывающийся в душу замученного человека. — Твоя жена? Твоя семья? И с каких же пор у такого ничтожества есть что-то "твоё"? С чего ТЫ решил, что у тебя в моём доме есть хоть какая-то власть? Он брезгливо отряхнул руки, оправил рукава рубашки. — Ты получил моё разрешение. Свободен. Эстебан вернулся на трон и утонул в страстных объятиях сестёр А'Лаур. — А с новыми членами семьи мы будем сладко и долго... беседовать, — -н вновь попробовал Тонни на вкус. — Пока обе не упадут замертво.