Часть 8

Коричневая зайчиха посмотрела на свою ногу, искалечененную огромным трухлявым пнем. Боль была невыносимой; она заполняла весь разум зайчихи, заставляя слезы страданий бежать ручьями по ее щекам. Ягоды, которые она так усердно собрала незадолго до этого, валялись на земле вокруг нее. То, что представлялось ей днем, достойным пиршества по случаю хорошего урожая, теперь, вероятно, станет днем ее кончины. Отчаянно она пыталась оттолкнуть тяжелый кусок древесины – ее слабые руки, трясущиеся от боли, не смогли сдвинуть его даже на миллиметр. Она закусила губу, пытаясь выровнять свое дыхание и не дать чувству безысходности окончательно поглотить себя.   Ее длинные уши повернулись; что-то двигалось через кусты. Это не был хищник; что-то двигалось слишком быстро и явно не шло по следу на запах. Уши встрепенулись;возможно, еще есть надежда? Через замыленный взгляд она различила силуэт, который появился из кустов. Не волк, не медведь, не рысь. Олень. Проблеск надежды загорелся глубоко в бешено бьющимся сердечке зайчихи – она была спасена! Она протянула руку в сторону незнакомки. “Айт! Айт!” – закричала она голосом, который готов был сорваться в любой момент. Она обратила внимание на невидящий взгляд оленихи, пока та оценивала ситуацию. Отсутсвие какой-либо реакции от нее, вначале, было принято зайчихой за языковой барьер между двумя видами – но неважно сколько раз она повторяла свои мольбы о помощи, неважно сколько раз она, дико жестикулируя, показывала на бревно, которое придавило ее нижнюю половину. Олениха оставалась неподвижной. Она что, слепая или глухая? Или хуже – слабоумная? Почему она продолжает стоять столбом? “Айт, пиак!” – она закричала, в этот раз еще громче, уже не беспокоясь о том, что это может привлечь нежелательное внимание. К ее облегчению, олениха сделала шаг навстречу, склонила немного голову и уставилась на бревно. Наконец-то! Зайчиха слабо улыбнулась, вся злость от дурацкой оленьей апатии сразу покинула ее. Дабы отвлечь себя от постоянной боли, она воспользовалась моментом, чтобы получше рассмотреть олениху. Она ничего особо не знала о оленях – их виды редко пересекались, ведь в лесах было полно еды, за которую им не приходилось соперничать. Внешность оленихи была абсолютно заурядной для глаз крольчихи – по факту, единственная причина, почему она приняла ее за самку – было отсутствие рогов. А потом она увидела кровь на ее руках. Это открытие заставило крольчиху вздрогнуть – или, возможно, это была ее нога, через которую прошла очередная волна боли. Кровь была давно засохшей; у оленихи наверняка было полно времени, чтобы смыть ее. Если только не… Нет. Это был бред, полный бред. Олени были похожи на ее вид. Они питались, не убивая. Она продолжала осматривать олениху, пока та, в свою очередь, продолжала изучать бревно, попробовав сдвинуть его и, время от времени, оценивающе смотрела на крольчиху. Затем олениха встала и сделала шаг назад. Смотря на недоверчивое выражение лица крольчихи, она склонила голову и произнесла единственное слово на своем странном языке: “Сэн”. Затем она развернулась и зашагала прочь. В приступе абсолютного ужаса зайчиха вновь закричала, умоляя: “Церву! Ритор!” Каждое слово заставляло олениху вздрагивать, но она не делала попыток остановиться или хотя бы замедлиться. “Пиак! Айт, пиак!” Слезы продолжали стекать с ее лица на сухую землю; даже почва больше реагировала на ее слезы, чем та, которой они были адресованы. Не имея возможности осмыслить такое бессердечие от своего травоядного собрата, измученная постоянной болью и агонией медленной смерти, она истратила все силы, чтобы продолжать кричать. Ее слова окончательно застряли в горле. Собрав всю оставшуюся силу, ей удалось произнести последние слова перед тем, как ее неудавшаяся спасительница окончательно ушла: “Абата му, церву…” Но даже ее самая искренняя мольбы о быстрой и милосердной смерти не была услышана. Напротив, она снова осталась наедине с болью, медленно умирая. Ее крики о помощи так никого и не привлекли. Ни травоядного, который пришел бы и спас ее, если это еще возможно, ни хищника, который подарил бы ей смерть, о которой она просила. Никто не пришел. Только спустя мучительные часы, только после того, как она была вынуждена наблюдать за солнцем, которое лениво плыло по небу, к ней снова кто-то пришел. Две пары шагов, шепот на языке, который она не понимала. Она повернула голову на источник звука, и две фигуры вышли к ней. Одна, высокая и грациозная, с мешками под глазами и скорбным выражением на своем лице – та самая олениха. Другая, юная и неуверенная, смотрящая на нее со смесью страха, жалости и чего-то гораздо более зловещего – маленькая волчица. У крольчихи уже не осталось энергии, чтобы просить и умолять о помощи. Она просто лежала на земле, которая станет ее смертным ложем, принимая неизбежное. Она умрет, так и не поняв почему олень вообще помогает волку – она просто смирилась с этим фактом. Она закрыла глаза. Если бы она только могла закрыть и свои уши. Снова шепот на неизвестном ей языке. Иронично, что именно волчонок был обеспокоен и напуган. Обмен словами закончился, и более тяжелая пара шагов удалилась прочь, оставив из звуков лишь нежное дыхание ребенка. Звук мягких подушечек лап стал приближаться. Она могла лишь надеяться, что все произойдет быстро. Но она знала, что этому не суждено случиться. Ребенок был неуклюж, неопытен. Он еще не был настоящим охотником, осознавшим ценность и милосердие быстрого убийства. Теплое, приглушенное дыхание на ее горле. Каждый выдох становился теплее. Ближе. “Сэн”. Снова это слово. Что оно вообще означало? Она могла бы сейчас делиться собранными ягодами со своей семьей…