Часть 9

Жизнь в пещере уже не была прежней. Мама стала более отстраненной. Тяжелый груз на ее плечах стал еще более невыносимым. Циэль иногда замечала, как та тихо разговаривала сама с собой, смотря на множество рисунков, покрывающих стены их дома – те самые художества юной волчицы, которые теперь тянулись сквозь все уголки пещеры, до которых она могла дотянуться. Олениха стала иногда заикаться, будто ее мысли зачастую слишком опережали язык. И несмотря на беспокойство за свою приемную мать, у волчонка были и свои причины для беспокойства. Она вспоминала того зайца. Друзья, как рассказывала ей мать, когда Циэль была совсем маленькой, как и другие травоядные леса. Безобидные и мирные прямо как олени. Когда она посмотрела на зайчиху тогда, она испытала приступ жалости. Ее испуганное выражение, лихорадочное дыхание. Ее глаза красные от слез. Ее тело, измученное болью. Соленые слезы вперемешку с кровью. Она уже сталкивалась с такими позывами. Желание схватить, сделать что-то, чего она определенно не должна была делать. Она просто списывала эти позывы на свой стиль игры. Пока она встретилась с этой зайчихой. Когда она позволила своим инстинктам взять верх, случилось что-то совсем другое. Разгрызать. Разрывать. Ее никто не учил таким вещам. Тогда почему, почему она знала куда именно кусать? После этого случая, мертвых птиц и рыб, которые продолжала приносить ее мама, было уже недостаточно. Они утоляли голод, да, но было что-то еще, что-то в глубине, чего они лишь помогали пробудить… Рисунки в пещере, изначально простые зарисовки из их жизни, начали меняться. Новые персонажи стали населять стены, не такие высокие, как олениха, не такие низкие, как волчица, с большими ушами, выступающими над их макушками. Каждое изображение Циэль или ее Матери сопровождали пять таких существ. Сперва они были обычными и счастливыми, хотя и всегда изображенные с изувеченной ногой. В простеньких сюжетах они взаимодействовали с двумя главными персонажами. Затем они стали изображаться с отсутствующими конечностями. Сломанными ушами. Разорванными напополам, лежащими в луже собственной крови. Еще более тревожащим было изображение четвертой сущности, аморфного облака с глазами без век, острыми зубами и загнутыми когтями, которое всегда пряталось где-то позади, но при этом всегда сопровождало нарисованных зайцев. Иногда оно заменяло Циэль, держащую свою маму за руку. Рисунки множились. Олениха иногда подглядывала за приемной дочкой, которая бешено карябала стены, в приступе какого-то творческого транса, стачивая свои когти до крови о твердый камень. Вся эта ситуация была бы вполне терпимой, если рассматривать ее в отрыве от всего остального. Но что действительно стало беспокоить мать, это то, как изменение темперамента волчицы стало отражаться на других аспектах их жизни. Вначале это стало проявляться во время их посещений стада. Если изначально она была обычной частью игровой иерархии – терпеливо ожидала своей очереди и никогда не лезла на рожон – то теперь она становилась более… возбужденной. Ее мама стала замечать, как Циэль стала иногда брать лидерство над остальными; все также с улыбкой и добротой, но при этом устанавливая правила. Свои собственные правила. Правила, которые она обычно могла подкрепить силой, если только на ее пути не оказывался более взрослый и упрямый самец. Внимательная мать видела, как, некогда восхищенные дети, теперь начали сторониться ее дочери; некоторые так и вовсе начали полностью избегать ее. И она могла сказать почему – игры, в которые они играли на поляне, стали полностью завязаны на физической силе. Салки, борьба, испытания на силу и скорость. Циэль больше не была застенчивым и деликатным партнером по играм, которая боялась лишний раз дотронуться до своих друзей, дабы не навредить им. Она начинала заходить слишком далеко. Случайный взмах когтя во время шуточной борьбы. Резкие хватания и несильные укусы во время догонялок. Иногда подобные эксцессы выливались в несчастные случаи и раненные чувства. И хотя ребенок всегда извинялся за свое поведение, зачастую даже без необходимости напоминать ей об этом со стороны матери, становилось очевидным, что стадо, возможно, было не готово к такой задире. Только один всегда твердо стоял на ее стороне, несмотря ни на что, вставая перед каждым, кто осмеливался соперничать с Циэль за лидерство на игровой площадке – Вол. Сочетание энергичного нрава, достатка в еде и хороших генов превратило его в одного из самых грозных представителей своего поколения, а его преданность своей подруге была неисчерпаемой. Он был первым, кто всегда пытался оправдать ее действия, кто всегда соглашался с ее решениями – и когда в результате ожесточенных игр Циэль и сама получала травмы, он всегда был рядом, чтобы успокоить ее, пока та зализывала свои раны и эго. Во многом, именно он был тем, кто стоял между Циэль и осознанием того, что ее изменившееся поведение начинало проверять границы терпения и гостеприимства стада. Внимательная Матерь видела все это; ее визиты состояли по сути лишь из многочасового сидения и наблюдения за тем, как взаимодействует ее дочь со своими сверстниками. И то, куда это все могло привести, начинало сильно беспокоить ее. Даже для ее примитивного мышления, непривыкшего выходить за рамки базовых вещей, по типу поиска пищи, воды и ночлега, становилось очевидно, что в Циэль было нечто, что необходимо было периодически выпускать наружу… или это что-то разорвет ее изнутри. Она не могла даже представить, что это произойдет в тот самый день. Они возвращались домой от стада; солнце зашло буквально несколькими минутами ранее, и сереющее небо только начинало укрываться звездным покрывалом. Было тихо и спокойно – птицы чирикали где-то неподалеку, запах цветов витал в воздухе. И все же, тишина между матерью и ребенком была тяжелой и напряженной. “Циэль”. Волчица продолжила идти, делая вид, что ничего не услышала. Олениха остановилась и повторила вновь, в этот раз тоном, не терпящим возражений: “Циэль!” Ребенок резко встал на месте и развернулся. “Ка?” – спросила она с вызовом, как будто сама лишь идея разговора в данный момент казалась ей отвратительной. “Ты обидела Зи… Зина”. Волчица смотрела на свою мать немигающим взглядом, скрестив руки. Зин – конечно. Обидчивый маленький сопляк решил наябедничать на нее. Это была просто случайность, удар понарошку, который оказался чуточку сильней, чем предполагалось – но теперь Циэль лишь жалела, что не ударила его сильней. Когда она вновь заговорила, тон волчицы был раздраженным: “Ну и что?” Непривыкшая к такому дерзкому поведению, мать подняла бровь. Она осмотрела свою дочь, отметив, как та пропалывала землю когтями на лапе и махала головой в типичной для копытных манере, когда те были чем-то недовольны. Но были и отличающиеся от них детали – обнаженные клыки, поднятый хвост, тихое рычание, доносившееся из ее горла. Олениха почувствовала неприятную дрожь, пробежавшую по ее спине. Это было то самое ощущение, которое, как она думала, удалось побороть, первобытная тревога при виде не своей любимой дочери, а волчицы – или нечто похожего. “Ты зн-знаешь что”, - продолжила она; ее страх отступил назад перед чувством материнского долга. Она твердо стояла на своем, несмотря на весь напор со стороны своей дочери, и увидела, как волчица вздрогнула, когда олениха сделала шаг вперед: “Они пр-прогонят тебя прочь”. Рычание стало заметно громче; Циэль продолжало сердито держать руки скрещенными. ‘Они прогонят тебя прочь’ – вечно одна и та же пугалка на случай, если она сделает снова что-то, что не понравится ее матери. Каждый раз, когда она просто хочет хорошо провести время, рядом появляется эта старая ворчливая женщина, нависшая над ней, готовая тут же испортить любое веселье. Но не в этот раз. “Мут!” – гавкнула Циэль; ее мать нависала над ней словно гора, но волчице было плевать. Ее негодование только подстегнуло изначальную ярость, разжегшую пламя ее инстинктов, пламя, которое тлело уже слишком долго. И в этот момент все это вырвалось наружу в виде обличительной речи, состоящей из ругательств, обрывков фраз и летящей во все стороны слюны. Почему никто из других детей никогда не выслушивает эти угрозы. Почему никто из других детей не вынужден прозябать в холодной, убогой пещере вдалеке от пастбища. Голос оленихи также стал громче, требуя тишины и подчинения. С каждым обвинением она приходила все в большое возмущение, отстаивая свой авторитет, используя тот самый агрессивный язык тела, который переняла ее дочь. Обе орали друг на друга. То, что изначально было лишь злобой, быстро переросло в нечто большее по мере того, как продолжался обмен словами, которые были аккуратны выбраны, чтобы максимально больно ударить по чувствам. Это продолжалось несколько минут, пока Циэль не решила, что с нее достаточно. У нее оставались слова, которые она желала произнести. Слова настолько резкие, настолько отвратительные, что даже в своей ярости, она бы не посмела их произнести. Но по мере того, как перепалка выходила на новый уровень, а она закипала в приступе гнева все больше, она все же произнесла их, достаточно громко, чтобы перекрыть визжание оленихи. “Никчемная старая женщина! Плохая мар! Даже ненастоящая мар! – слова ощущались как чистый яд, но она уже позволила им соскользнуть со своего языка. Уже было слишком поздно, чтобы остановиться. Ярость, переполнявшая ее, не позволила бы ей остановиться. – Дор потому что первый ребенок умер. Настолько дор, что не разрешаешь ненастоящему ребенку быть счастливой! Хочешь, чтобы ненастоящий ребенок был таким же никчемным!” Слова сочились такой желчью, такой ненавистью, что они сразу заткнули мать. Ее выражение было пустым, потрясенным. Это было идеальной смесью правды, которая задела за живое, и лжи, которая сделала больно. Она никогда не рассказывала ей о Циэль – первой Циэль, той самой Циэль, которую она продолжала иногда видеть во снах. Как она узнала? Как она может быть такой жестокой? Циэль увидела, как глаза ее мамы начинают заполняться слезами. На секунду она испытала приступ сожаления, глубоко в сердце, за свои слова, но ее обоснованная ярость, которая копилась внутри, ее чувство гордости не позволили ей отступить – поступить так, означало проиграть эту битву. Нет. Если эта олениха была тем препятствием, что стояло между ней и нормальной жизнью, она самостоятельно получит эту нормальную жизнь. Пускай олениха и дальше останется барахтаться в боли от горькой правды и научится, посредством ее отсутствия, ценить свою ненастоящую дочь. Циэль взмахнула хвостом и скрылась в лесу. Ее мать не последовала за ней. Ее глаза проводили белое пятно, пока то, яростно маневрирую между деревьев, не скрылось окончательно. И только, когда Циэль полностью исчезла за кустами, а ее запах и звуки не исчезли вместе с ней, мать тяжело выдохнула, наклонилась вперед, как будто ее сейчас вырвет, и уперла руки в колени. Тяжелое дыхание. Слезы в ее глазах. Когда она добралась до дома, она ощутила насколько пусто и одиноко тут стало. Она привычно описала несколько кругов, проверяя территорию пещеры на признаки проникновения и нежеланных гостей, все время пытаясь не смотреть на изрисованные стены ее жилища. Практически непосильная задача для того, чьи глаза обладают настолько широким полем зрения. Когда она убедилась, что все было в порядке – все, кроме одной детали – она позволила себе сесть у входа, смотря вдаль. В течение первого часа, отсутствие ее дочери воспринималось, как хорошо заслуженный урок о непослушании для волчицы. Но когда луна поползла по ночному небу, а следов ее дочери так и не наблюдалось, это стало просто пыткой для матери. Она терпеливо ждала, сжимая сердце. Она продолжала следить всю ночь, глаза, прикованные к горизонту, надеялись увидеть, как родное белое пятно покажется из-за деревьев. Пока шло время, ее истощенное тело выиграло схватку над отчаявшимся рассудком, и она почувствовала, как тело становится ватным. Ее голова качнулась, сознание начало спутываться и гаснуть, стоило ей прикрыть глаза. Она больше не могла сопротивляться своему оцепенению. Когда она уже спала, она почувствовала, как что-то теплое и пушистое прижалось к ее телу, закрыв ее от холодного ветра снаружи. Она почувствовала, как руки обняли ее тело, а нос уткнулся ей в плечо. Она почувствовала, как что-то мокрое начало капать ей на руку, намочив ее мех. Она почувствовала теплый поток воздуха над своим ухом. Она услышала слово. “Сэн”. Несколько часов спустя, когда солнце вновь показалось над горизонтом и своими яркими лучами осветило вход в пещеру, два спящих существа проснулись, их конечности были крепко переплетены между собой. Они протерли свои глаза, тихо ворча. Когда их тела снова приняли вертикальное положение, хоть и не быстро, объятия, от которых они освободили себя на время, вновь возобновились, в этот раз с еще более сильными эмоциями. “Сэн, мар”, - тихо проскулила волчица. Олениха просто еще крепче обняла свою дочь. Ее мускулы напряглись, пока она прижимала своего ребенка к груди. Она ничего не сказала, но слова и не требовались. Это было тот момент, после того, как она смахнула последнюю слезу с щеки Циэль, когда Матерь приняла сложное решение обучить свою дочь охоте.