Флинс/ Он одержим тобой

      Служба началась ещё в сумерках, когда небо только начинало обретать глубокий синий цвет, а морозный воздух звенел от дыхания сотен собравшихся. В открытом храме не было стен, лишь каменные колонны, увитые инеем, и высокий свод, где сквозь резные арки просматривалась сама луна. Её холодный свет падал прямо на алтарь, где стояла ты, жрица, в тяжёлых одеждах цвета зимней ночи. Флинс любил этот миг начала: как люди замолкали, как ветер стихал у подножия колонн, словно природа тоже становилась немым зрителем. Хор начинал петь протяжные гимны, и все тревоги стихали, растворяясь в серебристом свете.       Ты проводила службу неспешно и с чувством, твой голос был чистым и ровным, словно колокол в тишине. Ты рассказывала прихожанам о Морозной Луне, о её взгляде, который никогда не спит, об охране ночи и хрупкой границе между миром живых и мёртвых. Каждое слово ложилось на сердца собравшихся, как снежинка на тёмную ткань, так тихо, невесомо и неизгладимо. Флинс ощущал, как в груди у людей рождалась та особая тишина, которую редко встретишь в шумном Нод-Крае. Никто не кашлял, никто не шептался, даже дети сидели с открытыми глазами, будто заворожённые.       Флинс сидел в последнем ряду открытого храма: там, где белые колонны уже растворялись в тумане морозной ночи. Сегодня служба закончилась быстрее обычного, но она была не менее достойной. Аплодисменты толпы стихли не сразу, а служительницы храма уже помогали тушить свечи. В воздухе повис терпкий запах, смешанный с благовониями. Люди начали расходиться, обмениваясь с тобой благословениями. Все вновь остались в полном восторге от службы. Ты тепло улыбалась тем, кто подходил с добром и теплом, брала их за руки и нашёптывала утешения, что в тяжёлые времена были так необходимы. Флинс тоже должен был идти. Но сегодня, как и в другие разы, он терпеливо наблюдал за тем, как ряды людей сгущаются, а из прихожан он остаётся один.       Флинс не пропускал ни одной службы. Это стало его ритуалом: каждую неделю он приходил, садился подальше и ждал. Не ради службы, хотя и слова её были прекрасны, полны холодного сияния, которое согревало куда сильнее, чем огонь. Не ради молитв, хоть и в них чувствовалось что-то величественное. Он приходил ради тебя. Когда ты поднимала руки, тёмные рукава одеяния колыхались, как крылья ночных птиц. Когда твой голос разносился под сводами, у Флинса замирало сердце, он ловил каждую ноту, будто в них пряталась тайна, недоступная другим.       Он понимал, что твой взгляд никогда не задержится на нём просто так. Что для тебя он один из сотни, воин, пришедший поклониться чужой богине. Светоносец — защитник Нод-Края, которого связывает абсолютно другая клятва. И всё же он не мог перестать приходить. Это стало его одержимостью, его странным утешением: сидеть в полумраке, следить за тем, как твоя фигура растворяется в облаке ладана и серебристого света; ждать, пока храм опустеет, пока шаги стихнут, пока останетесь только вы и тишина, которую можно слушать до бесконечности.       Ты плавно опустила руки, завершив службу, и, повернувшись к алтарю, едва заметно провела ладонью по воздуху, как будто поправляла складку одеяния. Для постороннего это не значило ничего, но Флинс ждал подобного знака, слишком внимательно следил за каждым твоим жестом. И вот он — зов. Приглашение.       Сердце ударило в рёбра так сильно, что мужчина испугался, будто кто-то услышит, но лицо внешне оставалось спокойным, привычно суровым — светоносец не должен выдавать волнения. Он поднялся, как и прочие, неторопливо, будто он просто собирался домой, медленно прошёл мимо колонн, покинул храмовый круг, ступая не спеша и даже лениво. Но за углом, там, где тень стеной лежала под зимними деревьями, ждала ты. Стояла, чуть наклонив голову, там, где уже никто не мог увидеть, где не посмели бы искать.       Флинс остановился и только в этот миг позволил себе вдохнуть резко, будто после долгого бега. Твой взгляд жёг сильнее любого костра.       Ваши отношения были тайной и от людей, и от богов, и даже от самих себя. Днём ты оставалась неприступной жрицей, Флинс — борцом с Дикой Охотой. Но стоило храму опустеть, стоило ночи накрыть всё своим холодным покровом, как вы сбрасывали любое притворство. Вы были одержимы этой правдой, свидетельницей которой была только Луна. — Вас требуется исцелить, господин? — сказала ты дежурную фразу тем самым участливым тоном, в котором слышались нетерпеливые взволнованные нотки, когда ты напрямую смотрела на Флинса. — Да… прошу вас.       Он шёл за тобой в глубь теней, и каждый твой шаг отзывался в нём странным, болезненным трепетом. А ведь раньше Флинс специально искал поводы, чтобы видеться с тобой как можно чаще. Один раз порезал себе ладонь копьём во время тренировки. Светоносец мог бы сам залечить рану, мог бы обратиться к любому знахарю, но пришёл именно к тебе, хотя путь от маяка был неблизкий. И когда ты положила холодные пальцы на его руку, произнося молитву Морозной Луне, мужчину пробила мелка дрожь. Каждый твой жест был для него как прикосновение к самому сердцу.       Другой раз Флинс специально не надел перчатки во время дозора, дождался, пока мороз разъест кожу до трещин, и потом пришёл — мол, нужна помощь. Ты снова коснулась его бесстрастно, как жрица должна касаться любого страждущего. Но для Флинса это было чудо, прикосновение чуждого света, перед которым он становился жалким рабом. Мужчина понимал: его одержимость была нездоровой. Каждое прикосновение, каждая случайная искра твоего внимания разгоралась в нём костром, который он прятал за дежурными улыбками и красноречивыми речами без капли правды. Ты исцеляла, а он гнил изнутри от этого исцеления, потому что хотел саму тебя. Хотел снова и снова находить повод приходить тебе.       Флинс шагнул за тобой в узкий коридор, ведущий в маленькую комнату у самой тыльной стены храма, в то место, где ты принимала тех, кто нуждался в исцелении. Комната была простая: холодные каменные стены, пара свечей на подоконнике, лёгкий запах ладана, смешанный с минеральной свежестью. Для всех остальных она была лишь утилитарным пространством, а для Флинса — святилищем его тайной одержимости.       Ты жестом пригласила его сесть на скамью у окна. Флинс, стараясь сохранить привычную маску спокойствия, медленно развернулся к тебе, стараясь не смотреть прямо в глаза, не смущать и не пугать своим вниманием. Но ты всё равно замерла на расстоянии, не решила подойти ближе. Твой взгляд был странно тяжёлым, чуть холодным, а голос и вовсе с трудом шепча выговаривал слова: — Я больше так не могу… — Что?.. Что не можешь?       Он обращался к тебе неформально лишь наедине и готов был смаковать любую фразу, где Флинс мог так близко и так искренне позвать тебя. Поэтому ещё до того, как ты успела объяснить, из уст мужчины вырвалось: — Я сделал что-то не так? Обидел тебя? Напугал? — Нет, да нет же… — Тогда почему у тебя сейчас такое лицо?       Ты опустила глаза на ладони, нервно сжимающие одеяния, и тут же выпрямила их, стараясь скрыть волнение. В комнате повисла тишина, густая и вязкая, как зимний воздух, задержавшийся между стенами. Даже пламя свечи дрожало, будто боялось нарушить эту мглу. — Я… — наконец выдохнула ты едва слышно. — Я думаю, наши частные встречи становятся опасными. Нам нужно прекратить.       Флинс не сразу понял; его привычная внутренняя бдительность, которая всегда держала его наготове к битве, дала сбой. Он встал со скамьи, приблизился, но так, чтобы не нарушить твоей дистанции, и тихо спросил: — Я тебе надоел? Ты устала от меня? От меня ли?       Ты подняла глаза, и их холодный блеск, обычно такой безмятежный и чуть отстранённый, был сейчас напряжён и человечески уязвим. — Служительницы задают вопросы. Ты приходишь на каждое служение, сопровождаешь меня в городе. Пойми, связь жрицы со светоносцем — это…       Флинс шагнул ещё ближе. Теперь он мог отчётливо видеть черты твоего лица, каждую дрожь губ, что никак не могли договорить грустную истину. Мужчина не сказал ни слова, просто опустился на колено перед тобой, и его глаза, обычно сдержанные и холодные, теперь сияли теплом и страхом одновременно. — Я буду хорошим, — выдохнул он почти шёпотом, будто боялся, что стены будут глумиться над его признанием. — Клянусь. Я не стану больше мешать…       Флинс говорил судорожно, горячо, пальцы цеплялись за твоё одеяние, но ты лишь качнула головой. На твоём лице не было ни злости, ни жалости, лишь твёрдая решимость. И тогда тело мужчины пробила мелкая дрожь, ты ощутила, как крепкие плечи содрогаются и как мужчина вертит головой, будто не веря в реальность происходящего. — Я… я справлюсь. Я докажу… — голос сломался, и в нём не осталось и следа от непоколебимого светоносца. — Позволь только остаться рядом. — Флинс… тебе пора. Увидимся на следующей неделе. А до тех пор… — ты перебила мужчину, накрыв аккуратным пальцем его приоткрытые губы. — Больше не приходи.       Мужчина вышел из храма, словно оглушённый ударом. Земля под сапогами скрипела слишком громко, воздух обжигал лёгкие, но он почти не чувствовал холода. Внутри что-то сжалось и застыло, будто вместо сердца внутрь вложили кусок льда.       Последующие дни Флинс жил бесцельно и совершенно безрадостно; делал всё, что требовалось: ходил на дозоры, выполнял поручения, говорил с товарищами, истреблял Дикую Охоту. Но каждое движение было механическим, как будто его тело действовало само, а душа его осталась на каменном полу у твоих ног. Одержимость, лишённая выхода, стала разъедать его изнутри. Флинс ловил себя на том, что ищет твой силуэт среди толпы, что прислушивается к каждому звуку колоколов, что рука сама тянется к храму, даже когда он клялся себе держаться подальше. Он перестал спать — ночами сидел на стенах Нод-Края и смотрел в сторону храмовых шпилей, где горели тусклые огни. Казалось, будто они манят его, как свет мотыльков.       Флинс пытался подавить в себе это чувство силой, как подавлял страх перед Дикой Охотой, но оно было иным. Ночи стали для Флинса самыми тяжёлыми. Он возвращался в свой дом или останавливался в мотелях, как повезёт, и плотно закрывал двери, баррикадировал их, чтобы не иметь соблазна вырваться посреди ночи к храму. Мужчина сжимал зубы, пытаясь уснуть, но тело предавало его, напряжение разъедало мышцы, дыхание становилось частым, и он чувствовал, как одержимость ищет выход. Тогда Флинс закрывал глаза и позволял себе то, чего не смел бы днём. Его ладони блуждали по коже так, словно это были твои пальцы. Он шептал в темноте твои слова, повторял «хороший мальчик», пока сердце не начинало колотиться всё сильнее.       В этих тайных, мучительных фантазиях он видел, как ты склоняешься над ним, не как жрица, а как женщина, отнимающая у него остатки воли. Ему чудилось, что твои губы касаются его плеч, что твой голос шепчет ему повеления, от которых он сгорает. И в этот миг светоносец чувствовал себя униженным и освобождённым одновременно, ведь только в таких видениях он мог принадлежать тебе целиком. Когда всё заканчивалось, Флинс оставался лежать в темноте, едва дыша, с горечью и стыдом, которые не смыть никакой молитвой. Он ненавидел себя за это, за то, что превращает святое в запретное. Но снова и снова, ночь за ночью, мужчина возвращался к этим образам, потому что они были единственным способом вынести твой отказ.       И вот, после очередной такой ночи, ему на ум пришла мысль: если ему запрещено быть рядом по-настоящему, то он останется рядом иначе. Альву ничего не стоило сменить свой облик и сделаться простым, непримечательным фонарём.       Он начал сопровождать тебя в форме безмолвного света. В тёмных улочках Нод-Края, где всегда затаивалась опасность, внезапно вспыхивал холодный огонь фонаря, освещая дорогу впереди. Люди думали: «служительниц сопровождают духи-хранители» или «жрицу ведёт сама Луна». Никто не догадывался, что за этим светом стоял он — светоносец, опустившийся до роли невидимого сторожа.       Флинс стал подходить ближе. Сначала прятался за колоннами, когда ты уходила с вечерней службы, наблюдал, как служительницы помогают снять с тебя тяжёлый плащ. Его взгляд цеплялся за белизну твоей шеи, за движение рук, поправляющих одеяние, и он уже не мог заставить себя отвернуться. Потом Флинс решился на большее. Скользил в тени даже там, где не имел права быть. Коридоры храма, прежде священные, стали для него лабиринтом соблазна: он находил укромные места, где мог наблюдать за тем, как ты переодеваешься в простую одежду после службы. Полуприкрытая дверь, отражение в тусклом стекле, силуэт за занавесью — для Флинса всё это становилось зрелищем, от которого перехватывало дыхание.       Он жадно ловил каждую мелочь: как падают твои волосы на плечи, как ты ослабляешь повязки, как тихо вздыхаешь, сбрасывая тяжесть служения. Его сердце колотилось так, что он едва не выдавал себя шумом. Иногда он прижимал ладонь к губам, чтобы не сорвался глухой стон.       И чем дальше мужчина позволял себе заходить, тем меньше оставалось границ.Флинс знал: это уже не преданность, а осквернение. Но именно это чувство — запретное, жгучее, мучительное — становилось его воздухом. Он переставал быть светоносцем, переставал быть воином. Он превращался в тень, в извращённого хранителя, который жил лишь тем, чтобы тайно красть твои самые уязвимые мгновения.       Эта ночь в Нод-Крае была непривычно тихой. Обычно даже в поздний час здесь слышался звон от работающих механизмов, крики пьянчуг и перепалки фатуи с обычными горожанами. Но в ту пору улицы будто вымерли. Ты возвращалась в храм одна, хотела спокойно прогуляться по знакомой дороге. Ты шла уверенно, но всё же ощущала, что темнота вокруг будто плотнее обычного. Луна висела высоко, холодным оком наблюдая за улицами, и её свет ложился на крыши серым инеем. Твои шаги гулко отзывались в пустоте, и в какой-то миг тебе показалось, что ты слышишь и чужие.       Когда ты обернулась, улица была пуста. А когда вернула взгляд вперёд, вдруг увидела перед собой того, с кем совершенно не ожидала столкнуться. — Вы сегодня поздно, госпожа жрица, — произнёс Флинс формально и учтиво, как и подобает светоносцу по отношению к детям Морозной Луны.       Ты не ответила сразу. В груди неожиданно кольнуло лёгкое чувство тоски, ведь за все недели, что вы не виделись, ты действительно начала ловить себя на том, что замечаешь отсутствие Флинса рядом. Пустота после службы казалась глубже, и тебе становилось всё труднее справляться с унынием. — Я думала, ты больше не придёшь, — сказала ты наконец, пусть и чуть мягче, чем хотела, совершенно не сохраняя притворной почтительности. — Ты ведь не в обиде на меня? — Пойдём со мной, — сказал он негромко, указывая на пустой переулок.       Ты прищурилась, сжимая пальцы на краю плаща, вгляделась в жуткую темноту. — Куда? — спросила ты, совершенно не понимая, что на уме у светоносца.       Флинс слегка склонил голову, его глаза блеснули в серебре луны. — Туда, где вы сможете исцелить меня… — произнёс он, а потом тихо добавил: — Очень прошу вас, госпожа жрица.       Слова мужчины тянулись за тобой, цепляли, как тонкая нить, и ты знала: если сделаешь шаг, то уже не сможешь отступить. Ты всё-таки последовала за ним. Плащ тяжело скользнул по булыжной мостовой, луна наблюдала сверху безмолвно, и только эхо ваших шагов отзывалось в пустых переулках.       Флинс держал тебя некрепко и вёл, почти не тянув за собой, словно боялся проявить такую дерзость по отношению к жрице. Его спина казалась ещё шире под лунным светом, и ты ловила себя на мысли, что снова смотришь слишком пристально. Переулок вывел вас к небольшому мотелю у окраины. Флинс заранее снял здесь простенькую комнатку с низким потолком, скрипучей кроватью и единственным окном, занавешенным плотной тканью. Лёгкий запах воска смешивался с сыростью стен, но на столике уже горела свеча, отбрасывая мягкий круг света на узкую кровать и каменный пол.       Ты осталась у порога, глядя на мужчину, и вдруг почувствовала, как тишина между вами становится почти осязаемой. — Флинс… — позвала ты.       Он вдруг шагнул ближе и остановился так близко, что мог коснуться тебя, но руки всё ещё были сжаты в кулаки. Тепло его тела чувствовалось сквозь плотную ткань одежды, и у тебя закружилась голова от осознания того, насколько близко он стоит. — Скажи, — выдохнул он хрипло, взглядом впиваясь в твои глаза. — Если я поцелую тебя сейчас… ты возненавидишь меня?       Ответа ты не дала; вместо слов твои пальцы разжались, и плащ медленно соскользнул с плеч, упав к ногам. Жест был прост, но для светоносца — равносилен признанию. Флинс дрогнул, словно сам себе не верил. Его рука поднялась медленно, нерешительно, почти трепетно, и коснулась твоей щеки тыльной стороной ладони. От этого лёгкого касания по телу пробежала дрожь. А потом он уже не смог остановиться. Его ладони сомкнулись на твоём лице, притянули ближе, и губы нашли твои сначала осторожно, а ты не отстранилась. Наоборот, сама подалась вперёд, и в тот миг что-то внутри него сорвалось с цепи.       Губы обжигали, прижимались жадно, требовательно, с силой накопленных недель страдания. Он пил тебя, как жаждущий. Каждое движение рта, каждый твой вздох становились для него спасением. Пальцы скользнули к твоей шее, в волосы, сжались там, удерживая, не давая и мгновения, чтобы отстраниться и отдышаться. Щёки горели, сердце билось в груди невыносимо громко. Ты подняла руку, уперевшись ладонью ему в грудь, и голос твой прозвучал прерывисто, почти испуганно: — Флинс… подожди. Всё это… неправильно. Кажется, мы переходим черту.       Он открыл глаза, и в них не было гнева или осуждения, только мольба, отчаянная и беззащитная. Пальцы крепче сжали твою талию, и ты протестующе сжала его запястья. — Прошу тебя… — прошептал Флинс хрипло. — Ты нужна мне. Я ведь был терпелив, ведь так? Был послушным… — Ты действительно послушался меня, не приходя какое-то время, но то, что ты делаешь сейчас… — Я приходил. Я всегда был с тобой, просто ты не видела меня. Я оберегал тебя не хуже твоей Морозной Луны, — Флинс поцеловал твои руки в знак признательности и взглянул на тебя исподлобья. — И буду оберегать дальше… — Флинс, что ты такое говоришь?..       Ты знала, что должна остановить его, вернуть остатки разума, потребовать остепениться, но внутри всё горело, от его близости твои дрожали даже колени. Ты медленно подняла ладонь и коснулась его лица; веки мужчины дрогнули, губы приоткрылись, и он шумно вдохнул, будто от сладкой боли. Ты провела ладонью по его боку, задержалась на животе и почувствовала, как он весь напрягся, будто от удара. — Ты весь горишь, — сказала ты, улыбнувшись уголками губ.       В его глазах не осталось ни капли суровой сдержанности, только покорность и безумная жажда. Твои пальцы вернулись к шее, к губам, заставив мужчину дрогнуть всем телом. И ты, не удержавшись, снова поцеловала его. Ты касалась губ едва-едва, играла, отступала и возвращалась, заставляя Флинса буквально дрожать в руках.       Мужчина тянулся вперёд, пытался поймать твои губы, углубить поцелуй, но каждый раз ты отступала на считанные миллиметры. Его стон становился всё более отчаянным, дыхание сбивалось, и он уже не был светоносцем, он был мужчиной, готовым молить о каждом касании.       Ты улыбнулась сквозь этот поцелуй, проведя кончиками пальцев по линии его бедра, чуть выше, чуть опаснее, чем позволяла бы любая святость. И почувствовала, как он содрогнулся, прижимаясь к тебе ещё сильнее, как будто от твоего прикосновения зависела его жизнь. Ты опустила ладонь чуть ниже, к линии пояса, задержалась там на миг, и этого было достаточно, чтобы Флинс задрожал всем телом. Он всхлипнул от напряжения, уткнувшись лицом в твоё плечо, словно пытался укрыться от собственной слабости. — Я не смею требовать от тебя больше, но… — горячо прошептал он рядом с твоим ушком. — Если ты хочешь устроить на мне беспорядок, наказать за самовольность, то лучше сделай это прямо сейчас. — И что будет дальше? Кто мы будем друг другу? А если кто узнает о нашей связи, что тогда? — Я всё сделаю, — решительно пообещал он, и тебе вдруг стало боязно от того, как быстро ты поверила в его слова. — Я обещаю, что ты не пострадаешь… — Пусть будет так… А теперь ложись, — приказала ты тихо, но властно. Флинсу оставалось только подчиниться.       Он лёг на простенькую постель, скрипнувшую под тяжестью его тела, и застыл, глядя на тебя снизу вверх, не задумываясь и не споря. Ты медленно шагнула к нему, тень падала на его грудь, и Флинс, тяжело дыша, следил за каждым твоим движением. Ты опустилась на него, скользнув бёдрами к его талии. Мужчина вскинул голову, едва не задохнувшись от того, что его фантазии обрели реальность. Его руки дёрнулись, но он сдержал себя, не смея обнять тебя без твоего дозволения. Ты уловила этот трепет и, склонившись, коснулась его губ снова. Поцелуй был жадным, влажным, лишённым прежней осторожности. Он тянулся к тебе, губы находили твои, твой подбородок, шею, ключицы. Флинс выцеловывал каждую линию, оставляя их гореть от жара. — Скажи… что я твой. Я хочу это слышать.       Ты медленно наклонилась, коснувшись губами его уха, и выдохнула: — Ты принадлежишь мне, Флинс. Всякий раз, когда я захочу.       Его дыхание было сбивчивым, почти болезненным, руки дрожали от напряжения. Ты видела, как он борется с собой, чтобы не сорваться, не схватить тебя, не перевернуть. В глубине души ты, может быть, и хотела этого, но сегодня ты была готова наслаждаться одержимостью Флинса сполна. — Прикажи мне… скажи, что делать. Я сделаю всё.       Ты улыбнулась, проведя ладонью по его животу, остановилась у бугорка на брюках, дразнила цепкими ноготками. — Смотри, пока я беру тебя.       Мужчина выдохнул с хрипом, словно эти слова разорвали его изнутри, и в следующую секунду губы вновь нашли твои в поцелуе, где жадность смешалась с благодарностью и отчаянием. Ты оседала на нём всё увереннее, медленно, но властно, и в этих движениях были наказание и милость, безжалостная пытка и спасение. Флинс был одержим тобой до последней капли, его тело отзывалось на каждое твоё касание, каждый повелительный жест. Он дрожал, но не сопротивлялся, позволяя тебе брать его целиком, как богиня берёт жертву, и как женщина — своего одержимого мужчину.       Ты чуть ускорилась, и он выгнулся под тобой, хватая за бёдра, но не решаясь направить, лишь крепко держал. — Хороший мальчик, — прошептала ты, склонившись над Флинсом, и твой голос задрожал от собственного желания.       За ночь вы сделали это множество раз: вы снова и снова сближались, каждое касание становилось всё более требовательным, каждое движение — более отчаянным. И с каждым разом вам хотелось большего, жажда близости росла, а граница между терпением и потерей контроля становилась всё тоньше. После того, как вы обессиленно свалились рядом друг с другом, не обращая внимания на бардак и разбросанные вещи, ты ласково провела пальцами по его груди. Флинс внимательно, немного сонно взглянул на тебя из-под длинных притягательных ресниц. — Я останусь с тобой на ночь, — сказала ты тихо, почти шёпотом. — Но потом нам вновь нужно не видеться какое-то время.       Флинс слегка кивнул, и на его лице появилась слабая улыбка, странная смесь облегчения и волнения. Вы остались в объятиях друг друга, почти неподвижные, сливаясь дыханием и осознавая, что граница между вами стала хрупкой, как лёд под солнечными лучами. И в этом мгновении, полном опасности для вашего спокойствия и одновременно свободы, вы нашли странную гармонию.       Флинс осторожно провёл рукой по твоей спине, как будто боясь потревожить. Ты же положила голову на его плечо, чувствуя, какой же он тёплый по сравнению с ледяными ветрами Нод-Края.