Танго вопросов и ответов.

Буэнос-Айрес дышал вечерней прохладой, а Чейз, поправляя воротник рубашки, шагал рядом с Кармен по узким улочкам Сан-Тельмо. После откровенного разговора в кафе он понял: чтобы узнать её, недостаточно знать, что она пережила. Ему хотелось понять, какая она — вне миссий, вне красного пальто и спасения мира от VILE. — Ты говорила, любишь аргентинское кино, — начал он, кивая на витрину с афишами старых фильмов. — А что ещё? Музыку? Книги? Кармен улыбнулась, подхватывая его игривый тон. Её смущение постепенно растворялось в его настойчивом, но ненавязчивом интересе. — Кино... Старые аргентинские ленты. Там есть что-то настоящее. Как «Песнь о Буэнос-Айресе» Лукресии Мартель. Мама показывала его мне, когда мы только нашли друг друга. Чейз запомнил название, мысленно отмечая, что надо поискать этот фильм. Он уже знал: Кармен ценила истории, где правда переплеталась с красотой. — А из музыки? — спросил он, останавливаясь у витрины антикварного магазина, где пылился патефон 1940-х. — Фолк... Местные мотивы. Но не только. Люблю джаз... Майлз Дэвис, Элла Фицджеральд. Это напоминает о свободе. Он ухмыльнулся: — А я бы сказал, что джаз — это как твои планы. Импровизация, но с идеальным ритмом. Кармен фыркнула, но в уголках её губ дрогнула улыбка. Они двинулись дальше, мимо уличных художников, рисующих портреты в ярких цветах. Чейз заметил, как она замедлила шаг у одного из них — того, кто изображал старые улочки города. — Ты рисуешь? — спросил он неожиданно. — Раньше... в академии. Нас учили копировать почерки, подделывать подписи. Но иногда я рисовала просто так. Пейзажи. Те, что видела в книгах. Он представил её юной, с карандашом в руке, и сердце сжалось. Ей пришлось красть детство у самой себя. — А сейчас? — Сейчас... — она задумалась, — иногда делаю наброски. Мама подарила мне альбом. Они свернули в книжную лавку, где пахло старыми страницами и кожей. Кармен провела пальцем по корешку сборника стихов Пабло Неруды, и Чейз поймал себя на мысли, что наблюдает за ней как за редким артефактом. — Любимый автор? — спросил он, беря с полки книгу Борхеса. — Маркес. «Сто лет одиночества». Это... как метафора моей жизни до встречи с матерью. Он кивнул, хотя едва ли понимал всю глубину её слов. Зато запомнил, как её глаза загорелись, когда она говорила о Макондо. Вечер завершился в маленьком баре, где играли живые музыканты. Чейз, вопреки своему обычному стилю, не стал просить танцевать. Вместо этого они говорили о мелочах: о том, что она добавляет корицу в кофе, ненавидит апельсиновый мармелад и спит всегда на левом боку. Чейз ловил каждую деталь, словно собирал пазл её личности. — А ты? — внезапно спросила Кармен, наклоняясь ближе. — Что любишь ты, кроме своей работы? Он улыбнулся, поймав её взгляд: — Старые французские комедии. «Игрушка» с Пьером Ришаром. И... пазлы. Чем сложнее, тем лучше. — Пазлы? Серьёзно? — Ага. В них есть логика. Как в твоих операциях. Она рассмеялась, и он понял — это звучало глупо. Но ей нравилось. Перед расставанием Чейз достал из кармана потёртую виниловую пластинку — запись аргентинского фолк-музыканта, найденную утром на блошином рынке. — Для твоей коллекции. Если она есть. Кармен взяла пластинку, и её пальцы дрогнули. Никто раньше не дарил ей музыку. — Спасибо, — прошептала она. — Завтра... покажу тебя места, которых нет в путеводителях. — Я буду ждать, — ответил он, зная, что готов ждать сколько угодно.