Рассвет.

Первые сизые полосы рассвета уже ползли по краю плотных штор, когда Чейз, сжимая ее бедра в железной хватке, вогнал себя в нее в последний, яростный раз. Кармен встретила его толчок глухим стоном, выгнувшись навстречу, пятки впиваясь ему в спину. Они давно потеряли счет времени, позам, даже словам. Тело Кармен, обычно такое ловкое и выносливое, было одним сплошным натянутым нервом, дрожащим от переизбытка ощущений и усталости. Каждый мускул ныл, кожа под его шершавыми ладонями горела, местами чувствительная до боли – там, где он оставил следы зубов, синяки от слишком сильных хваток. Но остановиться было невозможно. Остановиться – значило признать, что время утекло сквозь пальцы, как песок. — Еще...– выдохнула Кармен, ее голос был хриплым от криков и недосыпа, когда он, кончив, обмяк на ней, тяжелый и мокрый. — Чейз... еще раз. Пока не рассвело. Он поднял голову. Его лицо в тусклом предрассветном свете было изможденным, с глубокими тенями под глазами, но глаза... Глаза горели тем же упрямым огнем, что и в первую их встречу в осоьняке. Огнем охотника, настигшего наконец свою добычу и не желающего отпускать. — На спину, – приказал он хрипло, не просьба, а команда, знакомая по погоням. Но сейчас она звучала иначе. Грубо. Нежно. Отчаянно. Она послушалась, перекатившись с тихим стоном. Простыни под ней были липкими, мокрыми от них обоих, холодноватыми в местах высохших пятен. Чейз встал на колени между ее ног. Его взгляд скользнул по ее телу – растрепанному, покусанному, сияющему потом, с едва различимыми в полумраке синяками на бедрах от его пальцев. На внутренней стороне бедер, в месте их бесчисленных соединений, кожа была красной, раздраженной. Он видел это. Знакомое ему место входа, теперь чуть припухшее, влажное от него. Вид заставил его сглотнуть комок в горле и сжаться внизу с новой силой, хотя казалось, что уже ничего не осталось. — Смотри, – прохрипел он, наклоняясь. Его большой палец грубо раздвинул ее губы чуть шире, обнажая сокровенное место, где он был столько раз за эту ночь. —Видишь? Вся моя. Раскрытая. Принявшая. Моя. Его палец скользнул внутрь, неглубоко, ощущая влажность, знакомую тесноту даже после всего. Кармен вскрикнула, дернув бедрами. — Твоя, – согласилась она шепотом, глядя ему в глаза, не отводя взгляда. — Арестованная. Он вошёл в нее снова. Не с той осторожной нежностью первого раза, а с грубой, почти звериной силой усталого, но не сдающегося мужчины. Кармен встречала его яростные толчки встречными движениями. Не было изящества, только сырая, механика тел, слипшихся, пахнущих сексом и отчаянием. Звуки наполняли комнату – шлепки кожи о кожу, хриплое дыхание, сдавленные стоны, скрип кровати, ставший назойливым саундтреком их последней ночи. Они меняли позы не для разнообразия, а потому что мышцы отказывали, затекали, требовали хоть какого-то движения. Стоя у кровати, он поднял ее, обвившую его талию ногами, прижал спиной к холодной стене. Сила тяжести вгоняла его в нее глубже, чем когда-либо. Она кричала, запрокинув голову, чувствуя, как штукатурка впивается в кожу лопаток. Потом она сверху, скачущая на нем с закрытыми глазами, ее волосы слипшимся бардовым облаком падали на лицо, капли пота падали ему на грудь. Потом снова он сзади, на коленях, ее тело согнуто, лицо в подушке, его руки как тиски на ее бедрах, его живот шлепал о ее ягодицы в бешеном ритме. С каждой новой позой, с каждой новой волной, границы стирались. Боль смешивалась с наслаждением, усталость с яростью, нежность с отчаянием. Слезы текли по ее щекам не только от физического переизбытка, но и от горечи неизбежного. Он вытирал их губами, соленые на вкус, и входил глубже, словно пытаясь заполнить эту пустоту, что ждала за дверью номера. Они не говорили о завтра. Они его чувствовали в каждом пролетающем часе, в каждой капле пота, в каждом содрогании уходящего ночи. Когда за окном запели первые птицы, а серый свет стал разгонять тени в углах, он кончил в нее в последний раз. Не выдергиваясь, не вскрикивая, а просто обмякнув всем весом, прижавшись лицом к ее мокрой от пота спине. Они лежали так, слипшиеся, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Его член медленно вышел из нее, оставив знакомое ощущение пустоты и теплую струйку его семени на внутренней стороне бедра. Кармен не шевелилась. Глаза ее были закрыты, но сон не шел. Она чувствовала каждую клеточку своего измотанного тела, каждый синяк, каждую приятную боль в мышцах. И его – его тяжесть, его запах, его тихое, прерывистое дыхание у нее за спиной. — Не сплю... – прошептал он, его губы шевельнулись у ее плеча. — Не могу. Каждая секунда... на счету. Она повернулась к нему, медленно, с трудом. Взяла его лицо в ладони. В тусклом свете утра оно казалось изрезанным – усталостью, пережитым, предстоящей разлукой. Но в глазах все еще тлели угли – упрямые, горячие, ее угли. — Значит, не спим, – сказала она просто. Ее голос был тихим, хриплым, но твердым. Она потянулась к нему, не для нового раунда – сил уже не было, – а чтобы прижаться лбом к его лбу. Дышать одним воздухом. Чувствовать биение его сердца под своей ладонью на груди. — Просто... будем. Вот так. Пока у нас ещё осталось время. Они лежали в липких, холоднеющих простынях, в комнате, пропахшей их ночью, и слушали, как за окном Буэнос-Айрес просыпается. Слушали тиканье часов на тумбочке – неумолимый отсчет украденных часов. Слушали дыхание друг друга. Говорили мало. Слова были лишними. Все было сказано телом, стонами, слезами и потом за эту долгую, яростную, бессонную ночь. Ночь, когда бывший охотник и бывшая воровка украли у мира последние часы, отдав их только друг другу, в бесконечно усталом и бесконечно нежном танце прощания. .