Глава VII - 1

Vol. 7

Коренные Парижане не смотрят под ноги. Маринетт не раз слышала эту фразочку, и особого значения ей не предавала. Ты не увидишь чуда, если с рождения оно у тебя под носом. Любые блага и красоту будешь воспринимать как данное. Что есть – то есть. От правды не скроешься. Мари считалась (и себя считала) самой что ни на есть коренной Парижанкой. Хоть корнями не интересовалась. Но знала, что родня по папиной линии во Франции живут со времён незапамятных. Правда, в Париж они переехали, вроде бы, сразу после войны. Но на этом всё. С мамой всё яснее. Её родители поселились здесь на второй волне китайской миграции – где-то в семьдесят третьем. Поселились в тринадцатом округе, где и жили, пока на свет не появилась Сабин. Китаянка по крови, Парижанка по духу. Отец же Парижанин и по тому, и по другому, так и выходило, что Мари, чуть ли не «кость города». Семена семейного древа принесены ветром издалека, - любит повторять мама, - но вот они проросли, и пустили корни глубоко в брусчатку Парижа. Маринетт чувствовала, как это важно для неё – быть частью двух древних, совершенно не похожих историй. Местной, и экзотической китайской. Впрочем, на далёкой родине она бывала от силы раза три (если верить рассказам), и посещения эти восторгом её не наполняли. Скорее даже наоборот – так, на семейном столе крайне редко появлялись блюда китайкой кухни. И на кухне этой не звучала речь на путунхуа. Ни разу. С другой стороны, никаких вещей кроме шелкового ципао Сабин упорно не признавала. Судя по старым карточкам, снятым ещё на плёночный фотоаппарат, восточного кроя платья были основой гардероба ещё до того, как мадемуазель Чен сделалась мадам. Что ставило Мари в тупик. Всё-таки ципао чаще использовали как символ, а не как модный наряд. Но задать матери вопрос, в чём собственно дело, она не решалась. У некоторых людей любовь и ненависть ходят под ручку. Видно, такова и мама. Маринетт не знала, чем стал для родителей Париж. Для неё, как и для тысяч других молодых горожан, он был старой доброй тихой Панамой. Почти провинцией. С узкими улочками, уютными кафе и буланжери, неспешной Сеной, и так далее, и так далее… И только в костюме Баг она открыла для себя совсем другой Париж. Яркий, блестящий, шумный, переполненный людьми. Город тысячи языков – настоящий Вавилон. Прежде она не замечала ни мигрантов, ни туристов. Ещё один дар, какой бывает только у настоящих панамцев: не слышать шума, не видеть грязи. С высоты крыш открылась панорама Парижа столичного. Из Миракля – Парижа невероятно древнего. Словом, да. Парижане под ноги не смотрят, и Мари, следуя присказке, не смотрела тоже. Но теперь, волей – неволей приходилось. И за это она Мираклю была благодарна. Так сегодня, благодаря ему, она открыла для себя Пер – Лашез.

******

Без двадцати минут двенадцать к глухим стенам кладбища подъехало такси. Постояло, в ожидании пока расплатится пассажир. Задняя дверь открылась, и в свежий сугроб выпрыгнула тоненькая девчушка. Водитель, тёртый, битый обыкновенной жизнью мигранта араб не сильно удивился ни пассажиру, ни её конечной точке маршрута. Девушка, нет, даже девчонка, со следами бессонных ночей на лице. Едет на Пер-Лашез в полночь. (студенты…) Он достаточно давно жил в Париже, и понимал – если женщинам здесь и есть чего бояться, так точно не мёртвых. Сильнее его обеспокоило бы, выйди девчушка где-нибудь в Шато-Руж, Бельвиль или Коронн. Пожалуй, в случае Шато-Руж он и вовсе бы никуда не поехал. Бёр – клеймо. Бёрам доверия нет. Если где пропадёт белая, к тому же явно местная, с бёра будут спрашивать первым. Да, специально на такой случай (ну, или ещё на пару-тройку других чёрных форс-мажоров из предместий) в его измученном «Шевроле» имелась потайная камера. Но кто знает, чем кончится разбирательство в этом забытым Аллахом городе? (…мне семью кормить) К тому же на серую, монотонную, совсем не Парижскую стену выходят окна гостиниц. Скорее всего, пассажирка приехала с семьёй из тех туристов, что рады тишине и мраку вечного покоя. Он и сам бы поселился где-нибудь неподалёку, подальше от гула и суеты. Да только с двумя тысячами евро на пятерых только и остаётся, что мечтать. Набитый людьми отель – сандик, вот его выбор. (…у Аббаса всё будет по-другому. Если выбросит эту дурь из башки. Не выбросит, так я выбью) Водитель глянул в зеркало. Проводил взглядом бредущую по щиколотку в снегу девчушку. И после того, как она исчезла из виду, тронул машину с места. Даст Аллах – сейчас будет заказ, и о пигалице можно забыть. Маринетт подождала, пока красные точки стоп-сигналов шевроле скроются из виду. Минуту потратила на изучение окон, что бросали пятна света на дорогу. После чего расстегнула молнию пуховика, сбросила с ног сапожки. Рядом с ними упал розовый пуховичок. Мари осталась в одном только тонких леггинсах, узкой полоске спортивного лифа. Стопы утонули в ледяной снежной каше, белые носки мигом промокли. Холодный воздух, тугой, густой на ощупь облепил тело. Начал жадно пить крохи тепла из худенького тела. Но иначе нельзя: сегодня ей нужны все силы ква-ми, до последнего остатка. Тратить их на преобразование тяжёлой зимней одежды – непозволительное расточительство. Девушка представила себя со стороны. Ссутулившую узкие плечики, худую, беззащитную, трясущуюся у кладбища. В одном только спортивном белье… зрелище, достойное того, чтобы вызвать полицию. «Таксиста бы удар хватил, знай, что везёт малолетнюю эксгибиционистку». - Тикки… быстрее… Алая искра прочертила тьму. Дрожащая девушка пропала. Секунду спустя на её месте появилась другая – выше, крепче, в алом с чёрными подпалинами кэтсьюте. Баг отточенными годами практики движениями привела в порядок причёску. Пара взмахов – чёрнильные волосы забраны в два аккуратных хвостика. В голове прозвучала заезженная до мантры мысль: «Вот бы так быстро со своими лохмами…» Девушка медленно втянула ноздрями холодный воздух. Выпустила изо рта облачко пара. Костюм, который вовсе костюмом не был, грел, как печка. Пожирал драгоценную ци. Хотя бы дрожь в мышцах унялась. Теперь она занялась сотворением оружия. Второй её большой, после Нуара, тревогой. Первый раз Баг делала его вчера, на пробу. Второй раз выпал на эту лунную ночь. Камненосица соединила ладони, дождалась, пока в них накопится тепло. После чего развела их, как рыбак, который бахвалится выдуманным уловом. Девушка зажмурила веки, в деталях представляя себе меч. В локоть длины дзянь, с изящным лезвием, узорчатой гардой, длинным темляком, лакированными ножнами… Температура резко упала, холодок лизнул кожу – добрый признак. Затем что-то тяжелое упало возле ног. Мари открыла глаза. Недовольно поморщилась. Как любит говаривать Алья, «получилось не то чтобы ах». Даже сейчас, утопленный в снегу, меч только едва напоминал тот, какой заказала у Миракля Маринетт. Гарда больше напоминала грубо болванку, темляка не было вовсе. Алые с чёрным, в цвет костюма, ножны – вот они удались. Мари нагнулась, чтобы подобрать оружие. Ладонь легла на шершавую рукоять, выдвинула из ножен клинок. Изящества в нём не найти даже с фонарём. В зеркале отполированного металла на неё разочарованно смотрели голубые, в обрамлении маски, глаза. Гарда сухо щёлкнула об оковку ножен. Мари прикрепила меч на спину, так, чтобы рукоять поднималась над плечом. Не Бог весть как удобно, но девушка и не рассчитывала всерьёз размахивать железкой. Оружие она презирала. И, похоже, эта печать презрения оттиснулась на клинке. Помешала создать меч, каким его задумывала Мари. Прошлую ночь она провела без сна. Без конца ворочая, комкая простынь. Изредка только проваливалась в беспокойную дрёму, чтобы проснуться и твердить: «спать, спать. Мне нужно поспать. Немедленно!». Всё без толку. Причин хватало: Нуар, дуэль, ямабуси, кицуне… но самая главная крылась даже не в клинке. В ней самой. Раньше ей, самое большее, удавалось создать дубину, навроде той, что орудовал Нуар. И вот, впервые, вместо трости у неё получился меч. Настоящий, на лету рубящий пушинку. Она не желала меча, не требовала его у ква-ми – зачем? Но он лёг ей руку, ледяной, прямиком из Миракля. Это был мрачный, очень скверный признак. Мастер Фу говорил, что камненосец может создать настоящее орудие войны только в одном случае. Если он готов убивать. «Я готова нести смерть ради Нуара. О. Мой. Бог». Маринетт упаковала одежду в заранее приготовленные целлофановые пакеты. Чувствовала она себя при этом маньяком, который собрался закопать на кладбище расчленённый труп. «Я бы никогда не смогла убить. Я бы никогда не… или… смогла?» Туда же сложила сумочку, мобильный (телефон отключился сам собой, от одного только прикосновения). Спрятала пакеты в сугробе, набросала сверху снега. Обернулась, словно в последний раз посмотрела на Париж. Её Париж. «Наш Париж?..» Там, за глухой оштукатуренной, с металлическим венцом стеной, лежал мир чужой. В который по глупости вляпался Нуар, и, по глупости же затянул её. Быть может куда глубже, чем подозревал. Маринетт не боялась. На самом деле ограду эту, границу, она переступила ещё до наступления ночи. Вечером она притворялась примерной дочерью, вместе с мамой и папой терпеливо просмотрела «Ослиную шкуру». Катрин Денёв на пару с Жаном Марэ слонялись по Луару. Как и много раз до этого – это семейная, святая традиция смотреть «ослика» в канун Рождества. В само Рождество. И после. Но в этот раз Мари разумом была далеко, очень далеко и от кино, и от родителей. Когда фильм закончился, Мари пожелала маме и папе доброй ночи. Заперла комнату на замок. И отправилась спасать Нуара. В который раз. Только сегодня имеется заковыка – чтобы спасти Нуара, ей придётся погубить душу. «Получается, Нуар мне нужнее, чем душа. Так странно…» Леди Парижа прыжком забралась на стену. И бесшумно спрыгнула во тьму. Ноги по колено провалились в снег. Маринетт смежила веки, давая глазам привыкнуть к темноте. А когда открыла их, удивлённо охнула. По всему выходило, что приземлилась она уже совсем в другом Париже. Который, быть может, даже чуднее Миракля. Перед Мари лежал самый настоящий город в миниатюре. С виду застроенный хаотично, безо всякого плана. Из высоких волн ртутного в свете луны снежного океана, поднимались низенькие домики. С крышами, увенчанными искрящимися шапками. Между домами то тут, то там выглядывали разномастные каменные зубцы. Где-то в волнах угадывались формы начисто занесённых монументов. Угадать их было нетрудно – снег хранил очертания. Выше домиков поднимались одни только голые, уснувшие на зиму деревья. Мари подняла голову. Над застывшим снежным морем распахнулось звёздное, в чёрных полосах облаков, небо. На небе царствовала серебряное око луны. Девушка на какое-то время перестала даже дышать. Ей показалось, что любое движение в этом недвижимом царстве – кощунство. Казалось так же, что стена напрочь отрезала не только искусственный свет, которым полнился другой Париж. Но и звуки – над Пер-Лашез висела тишина. Мари осторожно набрала в грудь воздух – он холодом тронул зубы. Звук её дыхания перебил тишину, показался неприлично-громким. Она сделала шаг. Затем второй, третий. Под стопами скрипел снег, воздух-зловеще хрипло вырвался из лёгких. Только на четвёртом шаге Маринетт осознала, наконец, что тёмные силуэты, окованные серебром вовсе не домики. Склепы. Десятки. Сотни склепов. Они жались, напирали один на другой. Теснили, будто бы борясь за драгоценное место. Маринетт прошла мимо скорбящего ангела. Древний монумент, в трещинах, отметинах лишайника смотрелся мирно уснувшей женщиной. Живой, настоящей – кто-то заботливо укрыл её сказочным пледом, сотканным из множества искрящихся в свете луны льдинок. От тёмных, скрытых тенью впадин глаз по щекам тянулись ледяные дорожки. Мари, скованная ужасом и трепетом, совсем по-детски прижимая руки к груди, обошла его стороной. Затем другого. И другого… Обнимая себя, она молча брела по недвижимым волнам, иногда запинаясь о что-то твёрдое, проваливаясь в снег по пояс. В голове навязчиво вертелась простая, чистая, как те застывшие слёзы, мысль. За каждым этим ангелом, за каждым «домом» была утопленная во времени история. Застывшая, как монументы. Как это снежное море. Маринетт, вдохновлённая неожиданным порывом, остановилась. Рывком вытащила из ножен меч. Холодная сталь клинка на морозе липла к пальцам. Она повернула оружие так, чтобы поймать в стальном зеркале отражение луны. От горячих дышков на нём оставался медленно тающий след. Мари взмахнула оружием – сталь бесшумно рассекла неподвижный воздух. Снова обвела кладбище взглядом. Она, поняла ещё одну важную вещь. Тревожную, волнующую. И успокаивающую одновременно. Шифу готовил её к этому, он говорил что озарение придёт когда не ждёшь, внезапно. Что это мысль – признак Дао. Его трудно облечь в слова – но она хотя бы попыталась: - Вот что лежит по ту сторону меча. Теперь ей стала понятна Кагами. Стало понятно так же, что никто в подлунном мире не имеет права обнажать меча, не поняв эту простую истину. Ей отчего-то подумалось, что Цуруге эту тайну знала. Вместе с этим ей стало ясно, что Нуар от этого откровения пока что далёк. Но это только пока… Клинок со щелчком вернулся в ножны. Очень скоро Маринетт продралась через сугробы, и вышла на хорошо расчищенную городскими службами «улицу». Вдоль горбатой, скользкой даже на вид мостовой, высажены деревья. За деревьями, как солдаты на параде в День взятия Бастилии, выстроились усыпальницы. Луна светила так, что их «лица» с одной стороны, тонули в тени. С другой – освещались неверным, крадущем детали, свете. Мари пожалела, что не побывала здесь прежде. Её, по понятным причинам не больно-то тянуло на кладбище, пусть и легендарное. И она совершенно не понимала, какая сила влечёт сюда толпы любопытных туристов. Парижане под ноги не смотрят… Мёртвым нужен покой. Но, как выяснилось, он нужен и живым. «Действие жизни и бездействие смерти, - напомнила себе Маринетт, - и есть Дао». Она двинулась вдоль улицы, избегая смотреть на причудливые фасады. И особенно, на скрытые в прямоугольных тенях дверные проёмы. Любопытные взгляды, как и шум жизни, ей показался сейчас неуместным. В узком проулке между двумя усыпальницами она рассмотрела цепочку уходящих в тень следов. Свежих следов! Пер-Лашез на ночь закрывают, потому-то здесь и нет освещения. Оно просто не нужно. Об охране, должно быть, позаботились японцы. Не оружием, скорее всего – деньгами. Даже в четырнадцать лет Мари прекрасно понимала, что лёгкая пачка купюр открывает двери надёжнее тяжёлого меча. Мари ступила на свежую тропу. Протиснулась в щель между склепами – плечо чиркнуло по холодной, покрытой щетиной инея стене. За усыпальницами устроился лабиринт из хаотично разбросанных, припорошенных снегом надгробий. Следы провели ей дальше, по нелепой карликовой улице. Свернули под укрытие массивной крыши. С её краёв до самой земли тянулись ледяные столбы сосулек. Они светились в лунных лучах, переливались блеклыми цветами радуги. Даже она здесь выглядела мёртвой, спокойной, потусторонней. Мари пробралась между стеной чёрной и стеной прозрачной. Следы вильнули, вывели на широкую, покосившуюся лестницу. Ступени её, как и всё вокруг, укрыли холмики сугробов, а место перил занимали крошечные, ушедшие в землю склепы. Маршрут петлял, и Леди следовала по нему, как за невидимым гидом. Из тьмы её провожали незрячими глазами лица ангелов, нимф (Маринетт подумалось, что это они), незнакомых мужчин и женщин. Бюсты последних покоились на колоннах пьедесталов, украшенных табличками из позеленелой бронзы. И да – старой, покрытой патиной бронзы здесь было не меньше, чем разукрашенного лишайником камня. Наконец, Мари вышла к мини-дворику. Склепы почтительно обступили с виду свободный пятачок. Судя по следам, незнакомец задержался здесь, обошёл дворик кругом. И только подойдя ближе, Мари поняла почему. Фасады усыпальниц смотрели на лежащего в центре двора мужчину. В темноте девушка по ошибке приняла его за настоящего человека, случайную жертву ямабуши. По положению раскинутых рук и ног он выглядел как всамделишный убитый. Но очень скоро поняла, что ошиблась. Фигура мужчины, одетого в пальто и классического кроя жилет, такие же брюки, была отлита из бронзы. И, судя по зелени патины, покоилась здесь очень, очень давно. Рядом с телом лежала шляпа – цилиндр. В её зёв кто-то воткнул две красные астры. Очень скоро нашлась табличка. Мари наклонилась, чтобы прочитать надпись. - Виктор Нуар… Мари отшатнулась. Постояла немного, разглядывая бронзовое лицо. Некрасивое, но очень молодое – губы и нос монумента светились в лунных лучах. Словно кто-то их нарочно отполировал. Нехорошее предчувствие болезненно кольнуло грудь, жаром разлилось по телу. Оно велело Мари идти дальше, но девушка до боли сжала кулаки. Глубоко вздохнула, успокаивая бешено бьющееся сердце. Девушка решила, что это самое обыкновенное совпадение, и сбежать сейчас, пусть даже по уважительной причине будет трусостью. Особенно после долгого пути. Тем более у неё оставалось немного времени. Маринетт снова пошла по следам – неизвестный сделал круг, и только потом свернул в укрытый тенями проход. А ещё он задержался у высокого, пышно украшенного склепа. Девушка подумала, что если «гиду» место показалось интересным, не грех и ей проявить любопытство. Она скользнула под сень увенчанной сосульками крыши. В темноте едва не стукнулась лбом о двустворчатую, рыжую от ржавчины дверь. «Вот бы грохоту было!». Табличка нашлась не сразу. Ей роль выполнял торчащая из снега скульптура, выполненная в виде небрежно распахнутой книги. Поверх страницы была привинчена с виду новая табличка. Щуря глаза, едва ли не по слогам Мари прочитала надпись: «Ты стоишь на ступенях семейной усыпальницы рода БУРЖУА. Какого бы ты ни был положения и веры, сними шляпу, почти молчанием этих добрых людей. Здесь покоятся: Достойный гражданин Республики Рейнар Буржуа, его жена Хлоя Буржуа-Лунд. Его сын Жан-Николь Буржуа, его супруга Маргарэт Буржуа. Его сын Этьен Буржуа, его супруга Валери д’Обиньи. Его сын Арман Буржуа, его племянник Анри Эттэн. Жак Феррэ-Буржуа, его супруга Элизабет Рич…» Список, набранный мелким шрифтом, оказался внушительным. Напротив каждого имени имелась дата. Первая значилась 1842 годом, последняя – 1998. На табличке оставалось ещё немного места, и венчалась она словами: «…упокой Господь их души. Во веки веков. Аминь». Маринетт в замешательстве оторвала взгляд от таблички. Теперь она поняла, зачем кому-то потребовался такой огромный склеп. В голову забралась непрошенная мысль что, быть может, и нынешний мэр, и его дочь в итоге окажутся здесь. Быть может им будет даже тесно… Зябко поведя плечами, она отступила назад, едва не споткнулась о несчастного Виктора. Обернулась, чтобы ненароком не наступить. - Самый молодой, самый неудачливый Нуар лежит возле самого старого и самого могучего. В этом есть ирония, не так ли?.. Маринетт вздрогнула, едва сдержала испуганный писк. Из тени выступила коренастая фигура, одетая в длинный, до земли, плащ. Под плащом блестел дорогой тканью костюм. Лица она не разглядела, но видны были глаза. Тёмно-синие, источающие неяркий свет. Рука Маринетт потянулась к рукояти меча. Незнакомец медленно поднял руки в успокаивающем жесте. - Прошу не совершать опрометчивых поступков. Их в это Рождество достаточно. Ты так не считаешь? - Бражник. Мужчина хмыкнул. - Баг. Теперь, когда мы обменялись тёплыми приветствиями, прошу дать мне время прояснить детали. Я, как и ты, гость на этом празднике глупости. Впрочем, тебе отведена более почётная, самая лучшая зрительская ложа. Как-никак Леди Баг, вместе с другом – организаторы блистательного мероприятия. Нам, гостям, совершенно неприлично устраивать ссору. Заметь, на пустом месте. - Ты захватил чужое тело. Снова. - Тело мне любезно одолжил воин семьи Цуруге. По совместному соглашению. А тебе… одолжили этот меч? Или ты создала его сама? Он сделал шаг навстречу, и пальцы Маринетт сплелись на рукояти. Бражник замер. - Хм. Думаю, что всё-таки создала. Очень, очень любопытный момент. Ты подросла, крошечная Леди. - Бродишь в поисках собеседника? - спросила Мари, не сводя с фигуры взгляда. – Если так, у меня для тебя плохие новости. Ты заблудился, и попал на кладбище. - Как остроумно. - С тобой могу злословить бесконечно. Бражник хрипло рассмеялся. Отвесил Маринетт шутливый поклон. - Цуруге, - сказал он, уже серьёзным тоном, - очень переживают, что ты до них всё-таки не доберёшься. Им спокойнее, когда камненосица находится на свету, а не бродит в тени. Ох уж эти люди, с людскими привычками и страхами! Позволь тебя проводить. Клянусь, тебе нечего опасаться. Сегодняшний вечер для нас день мира и день скорби. - Всё закончится быстро, уверяю. И, в любом случае, не в твою пользу. Так что да, готовься скорбеть. Мари неохотно убрала руку с рукояти. Камненосец, продолжая держать ладони на виду, отступил на шаг. Палец указал на лежащий монумент. - Знаешь, кто это? - Виктор Нуар. Там написано. Читать я умею. Одержимый медленно кивнул. - Вижу, образование Франции шагнуло вперёд. Предыдущая Баг едва читала по слогам. Всё так, эпитафия не врёт. Виктор Нуар. «Нуар» был его творческим псевдонимом. Он, видишь ли, был из тех камненосцев, что пренебрегали инкогнито. Впрочем, этот Нуар известен другим подвигом. Молодой человек побил, как сейчас говорят, антирекорд. Ему повезло стать четвертым по счёту Символом Парижа. Первые три, как несложно догадаться, к тому времени умерли. Двое здесь, в нашем с тобой городе. Как и полагается Нуарам. Третий – в туманном Лондоне, где заимел противоречивую славу Джека Прыгуна. Первого по счёту. Был второй… но это к делу не относится. Наше сообщество полагало камень потерянным для Франции. Всё шло к тому, что Нуар так и останется камненосцем Британии. Но случилось чудо. Амулет вернулся на родину… чтобы попасть в руки человека, который не смог удержать его больше десяти месяцев.   Маринетт молча слушала. Не забывая при этом следить за руками камненосца. - То, что камень попал к Виктору, было чистой случайностью. А вот его поистине нелепая смерть от пули, как не сложно догадаться, случайностью не была. Верноподданные королевы очень скучали по Джеку. Что же до трагедии… надо сказать, Париж некоторое время пребывал в шоке, недоумении и трауре одновременно. Почтил усопшего вот таким необыкновенным памятником. Всё-таки он был Нуаром, а тогда это кое-что значило. Важный момент, Леди Парижа: смерть Виктора запустила мрачную, кровавую историю, подробности которой мы затрагивать не будем. Опустим их за скобки. Если ты хоть раз открывала учебник истории Франции, в чём я сомневаюсь, сама всё поймёшь. Скажу только: из-за Ламанша явились желающие сделать всё «как было». К ним (кто мог такого ждать?) прибавились владельцы амулетов из Германии. Встреча взвинченных камненосцев, к тому же накаченных идеологией, в одно время, в одном месте всегда заканчиваются одинаково. Бойней. Масштабы приобрели значительный размах, когда в конфликт вмешались люди. Французская империя развалилась, Германская родилась. В мире найдутся те, кто скажет Нуару за это «спасибо», но они будут в меньшинстве. С убийства никчёмного камненосца началась невидимая война, которая чуть не убила Францию. Спустя сорок четыре года история повторилась, правда, погиб обыкновенный человек… и та война Францию возродила. Иронично, правда? Услышанного достаточно, чтобы сделать вывод: амулет, попадая к спесивому, или откровенно глупому владельцу либо попадает под чьё-то служение. Либо покидает камненосца. И последствия второго сопровождаются… как я сказал… бойней. Да, это подходящее слово, Баг. Каким бы мощным ни был его джинн, всё в итоге зависит от человека… Маринетт не видела, но чувствовала – Бражник улыбается. - …всё идёт к тому, - вкрадчивым тоном продолжил Бражник, - что наш «молодой Нуар» вот-вот побьёт антирекорд несчастного Виктора. Сомневаюсь, что Парижане соорудят ему хотя бы памятник. Очень жаль. Это, однако, не отменит бойни. - Если бы ты получше следил за своими рабами, не пришлось бы так мрачно фантазировать, - сказала Баг. - Мой подход очень прост. Я бы даже сказал – утилитарен. Камненосец не справляется – камненосец уходит. Амулета кицуне Цуруге не получат. Я подыщу подходящую кандидатуру. Можешь быть спокойна. Но теперь японцы имеют все шансы получить Нуара. Браво! Затянутые в перчатки ладони пару раз сухо хлопнули. Эти хлопки эхом отразились от стен усыпальниц. Маринетт сочла за лучшее соскочить с неудобной темы. -Ты намекнул, что здесь похоронен не один Нуар. Бражник сипло рассмеялся. Погрозил камненосице указательным пальцем. - Отнюдь. Я сказал об этом прямо. Но подробностей, девочка, тебе не раскрою. Видишь ли, я считаю - это не твоя тайна. Не твоего детского ума дело. Что же. Нас ждут. Идём? Девушка кивнула. - Хорошо. Но, вопреки этикету, Бражник, ты пойдёшь первым.