Знай свое место

Мэй научила ее всему, но за отсутствием опыта Утахимэ все равно боялась возвращения господина Годжо. Она согласилась молчать о произошедшем, поскольку не видела иного выхода. Она была даже благодарна Сёко и Мэй за то, что они решили сохранить ее тайну и не выносить на свет то, что господин ее обесчестил. – А если я понесу от него? – с трудом удерживая слезы, спросила она, обращаясь к Мэй. – Этот вопрос можно будет решить, – ответила Мэй. – Сёко знает, как улаживать подобные вопросы. Поскольку господин был с тобой неосторожен, да и впредь вряд ли сумеет сдержаться, никакие хитрости тут не помогут. Придется полагаться на Сёко, но ты должна быть очень к себе внимательна – при первых же признаках беременности тут же расскажи об этом, чтобы не пришлось потом идти опасным путем. Условия, конечно, были не очень безопасными. Мэй и Сёко сказали, что в обмен на молчание Утахимэ должна не отталкивать господина, если он явится за ней или призовет к себе. Сёко очень надеялась, что господин, сделав это лишь раз, вернется к своей обычной манере и начнет очищаться от энергии через Мэй, и Утахимэ питала похожие надежды. Они обе почти верили в то, что господин Годжо не станет звать ее к себе или делать что-то еще непотребное. Утахимэ вообще думала, что господину лучше бы вообще забыть о произошедшем – точнее, вовсе не вспоминать. Главное – не понести от него, остальное забудется со временем. Замуж ее никто не возьмет, но об этом думать не хотелось – Утахимэ со своим шрамом и без того уже ничего не ждала. Однако Мэй оказалась прозорливее, и ее предупреждения и уроки очень помогли Утахимэ, когда господин, вернувшись из похода одной ночью, явился прямо в ее швейную мастерскую, где она как раз завершала работу над его парадным платьем. С ней были две помощницы, но, едва увидев господина, обе они тут же откланялись и сбежали. Впрочем, если бы они не сделали этого по своей воле, господин бы сам их вышвырнул. Его глаза вновь были золотыми, и Утахимэ, сглотнув ком в горле, поднялась к нему навстречу, склонив голову. Ей было по-настоящему страшно. Оставалась, конечно, почти призрачная надежда на то, что господин вернется к себе, не тронув ее, но разум подсказывал, что он явился сюда не затем, чтобы уйти просто так. С чего бы ему вообще эти комнаты навещать? Он ни разу не ступал в мастерскую, поскольку все мерки с него снимал старший портной, либо специально приставленный к нему слуга, а тут… Господин взял ее за подбородок и поднял лицо, чтобы рассмотреть его. Утахимэ, стыдясь своего шрама, отвела взгляд, но противиться не стала. В голове звучал голос Мэй, увещевавший и наставлявший ее. Никакого сопротивления. Господина все равно не победить, от него все равно не сбежать. Выбежишь из комнаты – поймает в коридорах и возьмет прямо на глазах у стражи. Нужно быть ласковой, не стоит противиться, царапаться и злить его. Господин в беспамятстве. «Он хороший человек, – говорила Мэй. – В иной день, когда его разум на месте, он тебя бы и не тронул. Но когда проклятая сила заливает его тело, бороться с ней он уже не может. Пойми, он не хочет навредить лично тебе, он не хочет тебя обидеть – он просто не умеет сдерживаться, да и если бы умел, то не смог бы. Не в такой день, когда его глаза окрашены золотом». Взгляд золотых глаз обжигал кожу, и Утахимэ чувствовала его, даже когда ее ресницы были опущены. Она не могла унять внутренний страх, который дрожью пронизывал ее тело и не позволял даже выпрямить спину. Пальцы на ее плечах сжались крепче, и господин, наклонившись к ней, прошептал: – Ты такая красивая. Утахимэ отвернулась и закрыла глаза. – У меня шрам через все лицо, – сказала она. – Выбрали бы себе кого по-красивее. Характер брал свое. Если бы Утахимэ была маленькой девочкой, она бы позволила страху сковать ее, но ей было уже тридцать, и она всякие времена в жизни видала – и в подчинении была, и при короле выступала, и сама уже управляла младшими швеями. Перечить господину было непростительной роскошью, но ее достаточно уже зрелый ум нашептывал, что раз уж господин был не совсем в себе, то и наутро вспомнить о ее дерзости вряд ли мог. Значит, можно было немного с ним поспорить. В ответ господин взялся обеими руками за края ее платья и просто разорвал его, в одно мгновение спустив по плечам до самых локтей. Утахиме вздрогнула и зажмурилась, а когда открыла глаза, поняла, что ее тело было открыто – даже нижнее платье было разорвано, и ленточки, которыми оно было стянуто на груди, висели бессильными нитями. Две большие ладони накрыли ее груди, и Утахимэ задержала дыхание. Она старалась напомнить себе, что это же самое происходило и в прошлый раз, а стало быть, ничего нового господин пока что не делал, но даже сейчас все равно было стыдно и страшно. Господин мягко и медленно прижал пальцы к ее коже, обхватывая каждую грудь и словно наслаждаясь этими прикосновениями. Вспоминая советы Мэй, Утахимэ постаралась расслабиться и хотя бы опустить плечи, которые приподнялись от напряжения в первый момент после того, как господин расправился с ее одеждой. Хорошо еще, что платье было закреплено поясом и не упало к ногам полностью. Руки на ее грудях не двигались, и Утахимэ поняла, что они даже дрожали. Господин сдерживался. Страшнее всего было поднять лицо и посмотреть ему в глаза. Это казалось бы дерзостью в другое время, но сейчас Утахимэ очень хотела увидеть его лицо и понять, что происходило с господином. Она видела его всего несколько раз до этого момента, хотя и работала в его доме уже много лет, а потому еще не привыкла к его лицу. Ах, господин был красив. Его глаза сейчас сияли золотым, они были необычно большими, что придавало его лицу нежность, но при этом не женскую, а ту, что обычно можно увидеть на красивых картинах. Он был безупречно светел лицом, его губы были очерчены строго и тонко, его ровный нос с идеальным изгибом не был хищным или слишком большим. Все в нем было прекрасно, и все же Утахимэ испугалась этой красоты. Не выдержав ее взгляда, господин отпустил одну ее грудь, взял ее за шею сзади и притянул к себе для поцелуя. Едва вспомнив, что в поцелуях отказывать нельзя, Утахимэ приоткрыла губы, и чужой язык тут же ворвался в ее рот. Она тихонько пискнула, поскольку это ощущение все еще было неприятным – кому может нравиться шариться языком в чужом рту? Как может нравиться вкус чужой слюны, смешанный с запахом дыхания другого человека? Господина ничто не смущало – он протолкнул свой язык довольно глубоко и стал двигать им вперед и назад, и Утахимэ показалось, будто он делал это так же, как если бы хотел взять ее ртом. Она уперлась в его плечо, все же стараясь если и не оттолкнуть, но отстранить от себя, но вторая его рука легла на ее поясницу и прижала теснее. Утахимэ почувствовала, как на глазах выступили слезы, захотелось прикусить язык, что так бесстыдно двигался у нее во рту, теперь уже не только вглубь, но еще и будто стараясь влезть везде – он скользил к щекам и зубам, вылизывая ее всюду, где дотягивался. Она сдвинула брови и жалобно застонала, вновь упираясь в его плечо, а потом сжимая кулак и начиная бить его. Пусть он и господин, пусть и родная кровь короля, но нельзя же так… Как ни странно, это помогло – он вынул свой язык из ее рта, но при этом не отстранился, а принялся сосать ее губы, втягивая то верхнюю, то нижнюю. Это также было странно и стыдно, но такое терпеть было проще. Рука, что лежала на ее пояснице, все это время трудилась, а Утахимэ ничего и не замечала, поскольку ее совершенно захватили и сбили с толку все эти поцелуи. Когда она опомнилась, узел, удерживавший пояс сзади, был уже распущен. Тяжелая ткань скользнула вниз, и она осталась перед господином только в одних коротких штанишках, какие надевают под платья. Холод побежал по коже, и Утахимэ съежилась, обхватывая себя руками. Словно почувствовав это, господин обхватил ее плечи, а потом и вовсе сцепил руки за ее спиной. Ткань его одежды была теплой, да и сам он был почти горячим. Оставив ее губы, он принялся целовать ее шею, и Утахимэ чувствовала влажное тепло везде, где он касался ее. Мэй советовала ей смягчать господина поцелуями и прикосновениями – она говорила, что так он получает больше радости, да и облегчение наступает быстрее, если его проклятая сила выходит через того, кто добровольно себя отдает. Помня об этом, Утахимэ отпустила себя и, превозмогая страх и неуверенность, приложила ладонь к его плечу, а затем и позволила себе несильно обнять его. Может быть, Мэй ошибалась? Господин вздрогнул всем телом, а затем начал творить что-то невероятное – он принялся лизать ее ухо, сосать мочку, трогать ее руками везде, пропуская ладони даже под пояс ее белья и схватывая ягодицы так, что она едва удерживалась от крика – становилось почти больно. – Скорее хочу взять тебя, – хрипло сказал он, разрывая ее последнюю одежду и руками разводя ягодицы, сминая их своими длинными пальцами. – Назови меня по имени, Утахимэ. – Господин… – Разве меня господином зовут? – спросил он, выпрямляясь и глядя на нее сверху. Утахимэ колотило мелкой дрожью, она чувствовала, как его пальцы хозяйничали слишком близко к ее самым сокровенным местам – господин смотрел на нее, а сам подбирался все ближе к месту меж ее ног, двигаясь сзади. – Господин… ваша светлость… – Ну же, назови мое имя, – потребовал он, запуская пальцы глубже и все же касаясь ее внизу. Один из его пальцев самым кончиком проник внутрь, и она, почти плача опустила глаза и прикусила губу. – Ваша светлость… Годжо Сатору… – Имя. Только имя. – Сатору… – Умница, – похвалил ее он. Он подсадил ее на стол, рядом с которым они стояли все это время, а потом резко развел ее ноги и так, что она не успела даже вздохнуть, накрыл ладонью место между ее бедер. Одной рукой придерживая ее под спиной, он наклонил ее назад, а второй проник в нее пальцем почти на всю длину. Никакой влаги не было, и Утахимэ сжала зубы, чтобы не вскрикнуть от боли. – Немного потерпи, – сказал он. Его пальцы начали скользить от отверстия вверх к клитору, и Утахимэ спрятала лицо, обняв за плечи господина и прижавшись лбом к его плечу. Сразу два его пальца скользили внизу, касаясь каждой складочки, то надавливая сильнее, то едва касаясь. Проверяя, не стало ли ей лучше, он временами опускался к отверстию и запускал в него палец, и в очередной раз палец скользнул внутрь легче. – Подождем еще, – пробормотал господин, целуя ее плечо. Все-таки она заплакала. От стыда. Тело предавало ее, и это казалось очень грязным. Сейчас она понимала гораздо больше, чем в первый раз – тогда она почти обезумела от страха и боли, а теперь ей было ясно, что тело погружалось в зыбкое и теплое удовольствие, которое получать должно только с супругом. А она ведь и наложницей не была. Господин играл с ней внизу и дальше, особенно задерживаясь на клиторе, с которым ему нравилось забавляться по-разному – он то слегка зажимал его между двумя пальцами, начиная катать как горошинку, то накрывал и начинал растирать, используя выделившуюся смазку. Наигравшись, он вернулся к отверстию и погрузил в него уже два пальца – не очень свободно, но уже без боли. Он не спешил их вынимать и начал двигать рукой так, словно брал ее этими пальцами. Доставая внутри до какого-то странного места, он постепенно начал двигать рукой быстрее, и Утахимэ не смогла удержаться – в один момент ее голос сорвался, и она застонала от сладости этого ощущения, заполнявшего низ живота. Пальцы внутри ходили уже легче, хотя в местах костяшек все еще протискивались с трудом. Господин двигал рукой так быстро, что Утахимэ, голос которой предал ее окончательно, слышала, как эта дрожь отражалась в ее стонах – они становились прерывистыми, громкими. Стараясь закрыться от этого чувства, она стиснула его бедрами, но так стало еще сложнее. Уже не зная куда деть себя от происходившего, Утахимэ выгнула спину, не отдавая себе отчета в том, что полностью открыла грудь. Ей казалось, что она сходила с ума, и ее влагалище уже будто само по себе ритмично сжималось, да так сильно, что иногда господин с видимым усилием возвращал пальцы внутрь. Хотелось попросить, чтобы он остановился, и Утахимэ подбирала слова, не зная, как сказать, что ей требовалась передышка. И тут пальцы исчезли – внизу стало пусто, и она вздохнула с облегчением. Все еще держа ее одной рукой, свободной рукой господин справился со своей одеждой, как-то открыв только перед и высвободив член. Утахимэ закрыла глаза, понимая, что настал момент единения, которого она очень боялась, хотя и понимала, что он неизбежен. Член был большим, почти устрашающим, он упруго дернулся, когда господин вынул его из складок одежды. – Господин… он не вместится… он не подойдет, я не хочу… – глядя на него, испуганно прошептала Утахимэ. – Я не хочу! Он притянул ее к себе обеими руками, вдавливая свое тело между ее ног. Утахимэ чувствовала твердую столешницу под собой и понимала, что спрятаться ей от этого было некуда. – Прошу, господин… мне страшно, я не хочу… не надо, пожалуйста, я не смогу! – Тише, не смотри вниз, – прошептал господин, прижимая ее еще теснее к себе. – Ты сможешь. Он взял член в руку, и Утахимэ, решив воспользоваться этой секундой, дернулась, чтобы выскользнуть, но даже одной его руки было достаточно, чтобы удержать ее на месте. – Пожалуйста, не надо, – уже не помня себя от страха, взмолилась она. Из ее головы вылетели все предупреждения Мэй, она уже не помнила, что сама еще пару минут назад стонала от удовольствия, которое доставлял ей господин. Все, что она видела – этот ужасный большой отросток, который господин собирался поместить внутрь ее несчастного тела. Да даже если сложить все пять пальцев его ладони, они не будут такими же толстыми, как этот отросток! Она вцепилась в его плечо, почувствовав, что головка члена прижалась к ней, а затем начала протискиваться внутрь. Господин двинул бедрами, все еще придерживая член, чтобы он не соскользнул. Утахимэ, глотая слезы, держалась за его плечо и ждала, покорившись и смирившись с тем, что он делал с ней. – Ах! – вырвалось у нее, когда головка прошла внутрь. И вновь стало больно, почти как той ночью, когда господин взял ее впервые. При входе во влагалище жгло и болело, и Утахимэ сжалась, закрывая лицо. Ей казалось, что должна пойти кровь, до того было больно. Господин продолжал толкаться, возвращаясь и каждый раз проходя немного глубже. Все это было уже ей знакомо, и Утахимэ старалась дышать глубже и встречать каждый толчок чуть спокойнее. В ее голове вновь стали всплывать советы Мэй, и она, прилагая большие усилия, расслабляла таз, чтобы хоть как-то помочь себе. Член, казалось, был бесконечным, он все продолжал вдавливаться в нее, и казалось, будто он мог вообще пройти насквозь. Утахимэ устала от борьбы с самой собой, она уже перестала просить остановиться и только тихонько постанывала, когда господин возвращался и проходил еще глубже. – Все, милая, – прошептал он, когда член, наконец, оказался в ней полностью. – Ты ощущаешься безумно. Ты идеальна. – Мне больно, – тихонько пожаловалась она. – Можно мне немного отдохнуть? – Конечно, любовь моя… Я просто хочу быть в тебе. Ее бедра ныли от того, что приходилось держать их разведенными, но сделать было ничего нельзя. Утахимэ притихла, прижавшись к груди господина и не смея лишний раз вздохнуть. Внутри все давило, но больно уже не было. Они побыли так еще немного, а потом господин принялся двигаться. Он совсем не вынимал член, но умудрялся как-то так двигать бедрами, что внутри все отдавалось и ощущалось, что его плоть все же скользила в ней. Боль вернулась, но она уже не была такой острой, и Утахимэ терпела, прикусывая губу. Тугое движение сводило с ума, и она уже не понимала, как то же самое место, что сейчас болело, могло приносить удовольствие всего несколько минут назад. Господин двигался все быстрее, и теперь он немного вынимал член, а потом толкался обратно, и Утахимэ только и могла, что глубоко дышать и изредка попискивать, когда толчки были слишком резкими. – Когда-то ты кончишь на моем члене, – пообещал господин, целуя ее в шею прямо под волосами. – Когда-то ты будет наслаждаться мной так же, как я тобой. Он говорил словно в забытьи, словно не понимая собственных слов, а может, даже не слыша их. – Ты зачнешь от меня… зачнешь, выносишь и родишь мне ребенка. И никогда не посмеешь меня покинуть. Я буду тем, кто делит с тобой постель каждую ночь, и мы будем любить друг друга. Ты родишь мне детей. Никогда на другого мужчину и не взглянешь. Я буду единственным. Да какие другие мужчины? Этого бы пережить… Утахимэ мотала головой, хотя и понимала, что господин был не в себе – ей не нравились его слова, они пугали ее. Беременеть и рожать от него? Навсегда с ним связаться? Каждую ночь терпеть такое? Нет, нет, лучше умереть! Совсем потеряв себя, господин стал двигаться слишком быстро и размашисто, теперь вынимая член почти полностью и быстро возвращаясь назад. Утахимэ чувствовала, как ее тело ездило по столешнице, ее плечи и грудь покрылись потом от боли усталости, голова запрокинулась. Во второй раз было ничуть не легче, чем в первый. Если бы господин не держал ее под спиной, она бы точно упала назад. Ей казалось, что хуже быть уже не может, но через некоторое время она почувствовала губы на своей груди – господин втянул один ее сосок в рот и принялся жадно сосать его, не прерывая движения. Она собрала последние силы и положила ладонь на его лоб, пытаясь оттолкнуть от себя. Ее ноги, которые до этого она еще пыталась держать, просто повисли по обеим сторонам от его тела и болтались от каждого его движения. – Вы же убьете меня, господин… Неужели это всегда так тяжело? Она почувствовала, как слезы потекли по ее лицу. Ей было обидно и больно, а еще очень страшно. Не было смысла сдерживать стоны – они становились все тише. Утахимэ ждала, когда он кончит. Сосок, к которому он прильнул, горел и будто плавился в его рту, и ей было страшно за свое тело – казалось, будто оно уже никогда не станет прежним, что с ней произойдет что-то необратимое. К моменту, когда господин достиг своего пика, Утахимэ уже почти ничего не понимала. Она лишь почувствовала, как он вдавился в нее, и внутри стало будто еще теснее. Может, теперь все закончится? Она закрыла глаза, а когда открыла их, мимо проплывали узоры, которые она видела на стенах коридора, ведшего в опочивальню его светлости. Господин нес ее к себе. Опять будет есть ее, опять заполнит так, что живот трещать начнет? Опять… опять, опять. В своих покоях он уложил ее на постель и развернул верхние одежды, в которые укутал ее, чтобы стража не видела ее нагой. Утахимэ повернула голову, чтобы посмотреть на него, и увидела, что его глаза стали голубыми. – Прости меня, – склоняясь к ней, прошептал господин. – Я сделал тебе больно. Ты, должно быть, просила меня быть добрее. Спи сегодня со мной и ни о чем не беспокойся. Я приказал домоправительнице не прикасаться к тебе. Ты не пойдешь в публичный дом, ты останешься при мне наложницей. Утром Сёко осмотрит тебя. Наверное, оставалось многое, о чем Утахимэ не знала, поскольку это произошло, когда она уже была в беспамятстве. Об этом сказала та женщина, что… Сёко не успела ее осмотреть – в этом была вся беда. Домоправительница, что обещала господину оставить Утахимэ при нем и никому не говорить о произошедшем, рано утром отправила в опочивальню господина стражу. Ни о чем не подозревавшие стражники из внешней охраны дома прибыли, схватили Утахимэ прямо из постели, в которой господина уже не было, и отдали в руки хозяйки борделя. – Господин обещал… он сказал, что… – с трудом выдавливая из себя голос, возразила Утахимэ, но домоправительница дала ей звонкую пощечину. Из одежды на ней было только верхнее платье господина, которое домоправительница в следующий момент сдернула с нее, со словами: – Не такой дряни носить то, что принадлежит его светлости. Выставленная голой перед стражей и незнакомой женщиной, управлявшей борделем, Утахимэ постаралась прикрыться руками. Она еще не совсем пришла в себя, щека горела огнем, а голова раскалывалась от всего, что произошло вчера. – Глянь на себя, – брезгливо морща нос, прошипела домоправительница. – Распутная грязная девка со шрамом во всю рожу, что прыгнула в постель к его светлости. Хорошо, что его величество призвал к себе его светлость пораньше, иначе бы он и сейчас тебя охранял. Его светлость еще не понимает, что я оказываю ему услугу. Грязи не место в этом доме. Хозяйка борделя, совершенно не стесняясь стражи, развернула Утахимэ, рассматривая ее со спины, а затем вновь поворачивая к себе лицом. – Боже, да он вертел тебя всю ночь… Это он один так поработал? Его светлость Годжо крепок здоровьем. Будто толпа прошлась. Но талия тонкая, загляденье, да и кожа белая как снег. И ножки какие стройные, погляди только… А грудь! Вот это удача – крепкая и высокая грудь в такие годы. Будет на тебя спрос, хоть и старая. Со шрамом что-то придумаем, белил много разных есть. Увидев в ней ценность, хозяйка борделя сняла с себя широкий шелковый шарф и обернула им Утахимэ – когда расправила ткань, оказалось, что ее достаточно, чтобы закутать девушку от плеч до колен. – А вы глаза спрячьте, – проворчала хозяйка борделя, шлепнув одного из стражников сложенным веером. – Не для ваших глаз такой товар. Был ли смысл умолять, угрожать и рваться куда-то? Утахимэ пообещала себе, что когда-то убьет домоправительницу. Она не умрет в борделе, даже если ее продадут толпе стариков, она обязательно выживет и найдет путь, чтобы отомстить. Раз ее надежды растоптали, раз ее унизили как распоследнюю тварь – пусть у нее не будет надежды на лучшее. Если нет добра, всегда остается зло. – Не буду вас богом стращать, – повернувшись к домоправительнице, сказала Утахимэ. – Не бог. Я сама вас покараю. Боги далеко, а я здесь – на земле. Боги милостивы, а я нет. Живите пока. Домоправительница, было, замахнулась на нее, но хозяйка борделя схватила ее за руку. – Его светлость и так ее больной сделал, мне теперь лечить ее неделю, прежде чем к кому-то отправить! Смотри, ты мне еще товар попорть! Я за нее заплатила, теперь она моя. Пришедшие вместе с хозяйкой борделя люди – Утахимэ еще не понимала, кто они – взяли ее под руки и вывели со двора. Ворота за ними закрылись.