Скудный дар - большое проклятие

В первый день Утахимэ успели осмотреть только чтобы выявить, не больна ли она. Ей приказали отмыться отдельно от остальных девушек, чтобы если и были у нее какие-то нечистые недуги, они не распространились по всем комнатам. Для этого ее загнали в тесную комнату с бочкой, наполненной горячей водой, а холодной воды не дали – сказали отмываться тем, что есть. Горячая вода была нужна, чтобы убить разную хворь, и Утахимэ прекрасно знала об этом – еще во времена, когда была танцовщицей, некоторые девушки, что теряли чистоту, тоже проходили через похожее. Таких танцовщиц не изгоняли, но во дворец на представления уже не брали – они считались недостойными. Отмывшись и даже немного приободрившись, Утахимэ покинула маленькую комнатенку, и с порога ее завернули в чистую ткань, чтобы отвести к женщине, лечившей всех девушек, кого можно было спасти. Бордель, хоть и был дорогим, нередко страдал от нечистоты клиентов – те приносили сифилис, и некоторым девушкам приходилось уходить на покой раньше, чем хозяйка борделя хотела бы их отпустить. Ощущая себя чистой, Утахимэ все же не могла в полной мере радоваться тому, что смыла с себя липкий пот господина Годжо и его семя – впереди ее ожидали неизвестные испытания, и она прекрасно понимала, что отныне ее жизнь станет невероятно тяжелой. Девушка, что сопровождала ее, предупредила, что к клиентам ее сразу же выпускать никто не станет – для начала осмотрят, проверят, не понесла ли она от того, что отнял ее невинность, запишут числа ее ежемесячного недомогания, а затем выберут, чем замазывать шрам, чтобы не вредить лицу и сохранить его. – Думаю, у тебя есть три дня еще, чтобы все здесь осмотреть, – сказала девушка, шедшая немного впереди. – У нас лучшая в королевстве знахарка, да еще и работает только здесь. Ни в одном борделе такой не сыщешь. Она будет смотреть тебя несколько дней, и за это время ты со всеми здесь успеешь познакомиться. Конечно, она не хотела обмануть Утахимэ, поскольку если бы не особая ситуация, по ее словам бы все и было, но не успел закончиться первый осмотр, как в комнату влетела хозяйка борделя. – К нам пожаловал его высочество великий сын господин Хирото, а новеньких девушек кроме тебя нет, – взволнованно сообщила она, хватая раздетую после осмотра Утахимэ за локоть. – Признавайся, скольких осчастливила за всю жизнь? – Одного, – ответила Утахимэ, сжимая тонкую ткань халата на груди. – Но я не могу сейчас! Как же так… меня ведь еще и не… – Нет у нас времени на разговоры, – махнула рукой хозяйка. – Брал тебя только один его светлость, а он по борделям не ходит и здоровьем отменным славен на весь город, так что ничего с тобой не сделается. Ублажи его высочество великого сына господина Хирото, и я дам отдохнуть тебе целую неделю! Сопровождавшая Утахимэ девушка ахнула от ужаса, но хозяйка замахнулась на нее веером. – Сейчас же отведи ее к мастерице по белилам и румянам, а я пока выберу одежду. И не смей противиться – это же великий сын, ты сама должна все ему предложить. Веди себя с ним хорошо, подчиняйся, а раны мы потом залечим. У нас лучшая знахарка, нет повреждения, с которым бы она не справилась. Следующий час прошел как в тумане – Утахимэ не понимала, что происходило. Она еще и от вчерашней ночи оправиться не успела, внутри и между ног все еще болело, ходить было неприятно и временами трудно. Мастерица по белилам и румянам жалела ее, пока работала пуховкой и кистью. – Полностью скрыть шрам сейчас я не смогу, но хотя бы немного светлее его сделаю, – говорила она. – Ты совсем новенькая, порядков и клиентов не знаешь, а пугать тебя мне не хочется, но ты должна знать, что великий сын господин Хирото – сын наследного принца. Племянник его светлости господина Годжо Сатору, из чьего дома ты была сюда продана. Он хоть и юн совсем, но уж очень жесток. Сюда приходит всегда с друзьями, которым позволяется все, что даже весьма именитым клиентам обычно запрещено. Ты сегодня одна можешь его встретить, так как других новеньких больше нет, а его высочество великий сын предпочитает проводить время только с теми, кого мало мужчин познали, а лучше уж вообще с девственницами. Но после того, как он первый тобой насладится… отдаст друзьям, а уж те… так что, Утахимэ, я отдам тебе леденец, и как только они на тебя набросятся, ты успей его разгрызть. Сознание помутнеет, и ты ничего не запомнишь. Успей сделать это, пока они не начнут тебя терзать. Наша знахарка тела к жизни возвращает, но души – души искалеченными так и остаются. Немало девушек наложили на себя руки после его высочества великого сына. Раздумывать было некогда, и Утахимэ, сердечно поблагодарив мастерицу, спрятала подаренный леденец в волосы, вложив его под тяжелый узел из лент. Дальше ее приняла хозяйка, которая лично надевала на нее платье для гостей, и там уж Утахимэ поняла, что все в этом борделе было призвано доставлять радость мужчинам. Платье было особым, не сложным или обычным – все в нем держалось на легких завязках, чтобы было легче распустить. – Талия и грудь такие, что ты вполне можешь телом с любой девицей спорить. Глянешь на тебя, и не поверишь, что тридцать тебе стукнуло, – бормотала хозяйка. – Но с лицом, конечно, не повезло. Может, и вышел бы толк, если бы не шрам, но он такой огромный… ну, будем молиться, чтобы его высочество великий сын был к тебе благосклонен и не отправил назад. К этому моменту Утахимэ уже почти ничего не понимала. Ей хотелось сбежать, и она каждую минуту думала о том, что хотела бы вырваться из этого места, но бежать ей было некуда – коридоры борделя были будто нарочно запутаны так, что без проводницы найти дорогу до выхода было невозможно. К тому же, в комнатах отсутствовали окна – все делалось для того, чтобы внутри было непонятно, день или ночь на дворе. Ей разрешили в последний раз отлучиться в туалет, после чего девушка, что всюду водила ее за собой, вернулась и повела к клиентам. Страх сковал тело, и Утахимэ не могла двинуться с места – ей было так страшно, что она предпочла бы умереть, а не шагать сейчас по этому проклятому месту. Даже в ту ночь, когда она относила настои к его светлости господину Годжо, она не испытывала такого страха. Быть разорванной на кусочки его неимоверной силой было бы куда предпочтительнее, чем оказаться в руках людей, только и желавших унижать и использовать чужие тела на потеху. К тому же, сейчас Утахимэ уже имела представление о том, как происходило единение мужских и женских тел, и это знание пугало ее еще сильнее. При этом она слышала от Мэй, что имелись и другие виды соития – не только то, что использовал с ней господин, но множество разных, совсем непонятных и даже отвратительных. Мэй говорила о том, что иные мужчины любят вкладывать свой орган в рот девушкам, и те должны обсасывать его так, чтобы не задеть зубами. Она также упоминала, что и совершенно грязное отверстие порой используется для соединения тел. Утахимэ все это и представить было сложно, она с большим трудом представляла, как некто может делать это с другим человеком. А теперь ей предстояло оказаться в одной комнате с несколькими мужчинами, видевшими в ней лишь предмет для поиска удовлетворения, а не кого-то живого. Конечно, она могли использовать ее так, как им хотелось. От этого становилось тошно и желание жить пропадало подчистую. Впрочем, Утахимэ и сама позже вспоминала, что могла спасти себя от этого ада, если бы сообразила вовремя притвориться безумной – начала бы рвать волосы на себе, метаться и кричать, биться головой о стены. Тогда хозяйка выпорола бы ее своим резным ремнем, оставив глубокие шрамы на спине и плечах, она выбросила бы ее прочь с изуродованным телом, чтобы она умерла от голода, но тогда… тогда с Утахимэ не произошло бы все то, что ей позднее пришлось пережить. Тогда великий сын Хирото никогда не увидел бы ее и не коснулся ее тела. Многое тогда бы вовсе не произошло, а некоторые вещи бы, возможно, ускорились. Оказавшись на улице, Утахимэ могла бы себя прокормить – нанялась бы куда-то убирать конюшни, выполнять самую грязную работу. Да хоть уголь таскать целый день! Что теперь говорить о несбыточном? Проводница оставила ее у порога просторной комнаты с красивыми дверями, украшенными позолотой и изящными завитками. Утахимэ остановилась у двери, и последняя надежда угасла, когда створка сама открылась, и перед ней оказался высокий молодой человек с длинными распущенными волосами. – Его высочество господин великий сын Хирото, девица, очевидно, прибыла, – с усмешкой сказал парень, хватая Утахимэ за плечо и втаскивая в комнату. – Стыдливая и невинная, маленькая и с тонкими ручками. Представь, как очаровательно она будет держать этими пальчиками предмет твоей гордости, Хирото! Утахимэ почувствовала, как изнутри поднялась дрожь – ей было страшно так, что она больше не могла скрывать это, и тело предавало ее ежесекундно. Зубы стучали, и она не могла заставить себя поднять глаза, чтобы посмотреть на людей в комнате и хотя бы посчитать их число. – Ты, как всегда, будешь первым, но не задерживайся с ней, я уже горю в нетерпении, – сказал тот, что втащил ее внутрь. Его руки переместились на ее плечи и крепко сжали их. – Словно дорогая игрушка – таких кукол нынче не сыскать. Жди меня, красавица, уж я тебя порадую. Ответишь хоть что-то? Невежливо оставлять слова клиента без благодарности. – Прошу меня простить, – едва шевеля языком, тихо ответила Утахимэ. Даже умирая от страха, Утахимэ понимала, что злить этих людей – плохая идея. Она решила держаться вежливо, чтобы не разжигать их гнев и желание издеваться над ней в отместку за неподобающее поведение или дерзкие слова. «Поскорее бы все закончилось, только бы выжить!» – Да ты погляди на нее! – удивился парень, взявшись за ее подбородок и поднимая ее лицо. – Красива, спорить не стану, но откуда такой шрам? Не клеймо, но ведь уродство, верно? И за это хозяйка денег с нас возьмет? – Нет, эту хозяйка на откуп нам бесплатно отдала, чтобы мы ее дом не спалили, – ответил некто, сидевший в глубине комнаты. – Сказала не жалеть, поскольку девка с лицом порченным, да и старовата для дела – ей уже тридцать. – Тридцать? – склоняясь к ней ближе, спросил парень. – А чего ты так долго засиделась девственницей? Берегла себя или никто просто не хотел тебя, потому что шрам твой уродлив? Отвечай! – Я работала в доме высокочтимого господина, – ответила Утахимэ. – Была только среди прислуги, только среди девушек. От господина я скрывалась, чтобы не возмущать его взор. – Ах, голос-то какой, – прижимаясь к ее лицу губами, промурлыкал парень. – Стони погромче, когда я тобой займусь. Стони и кричи, голос у тебя чудесный. – Все, отпусти ее, – скомандовал другой голос, который Утахимэ уже слышала. – Я первым займусь, а там уже делайте, что хотите. Она медленно перевела взгляд в сторону говорившего и увидела красивого молодого человека также высокого роста, лицом походившего на господина Годжо, но имевшего черные волосы и карие глаза. Вероятно, это был его племянник, великий сын господин Хирото. – Отведешь в свою комнату или позволишь нам созерцать? – спросил державший ее парень. – С таким-то уродством что ее по отдельным спальням водить, – хмыкнул тот, кто действительно был великим сыном. – Дай мне ее. Утахимэ швырнули в его сторону, и он легко подхватил ее под животом, а потом резко отвернул от себя. – Не гляди на меня, и лицо свое спрячь, – прошипел он. – Я бы тебя и трогать не стал, но девицы давно у меня не было. Он толкнул ее вперед, и Утахимэ ударилась животом о что-то твердое, а потом и вовсе упала вперед. Оказалось, что он толкнул ее к столу, на котором распластал грудью. Прежде чем она успела опомниться, подол ее одежды был задран на ее же спину, и тверды руки развели ее ягодицы, бесцеремонно выставляя напоказ. Утахимэ сжала зубы, чтобы не заплакать от стыда и боли. – Ах, ну гляди-ка, какая сладкая она, – сказал между тем тот, кто втащил ее в комнату. – Маленькая, словно статуэтка, но округлая и нежная. Кто же лицо твое испортил? Могла бы разбогатеть, если бы не шрам. Великий сын навалился на ее спину, и Утахимэ спрятала лицо, сжимая руки в кулаки. Меж ягодиц прижался мужской орган, и уже в следующее мгновение он начал протискиваться в нее. Она все же заплакала – было очень больно, а другие мужчины обступали стол и наблюдали за происходившим. Разве что не ржали как кони, да и то – от страха прогневить великого сына. Никто не хотел, чтобы он счел, будто это они над ним смеялись. – Тесно? – спросил кто-то, склоняясь ниже и почти касаясь дыханием ее волос. – Совсем новая, – ответил Хирото. – Сжимает так, что больно даже. Да дай же мне пройти! Он шлепнул ее по ягодице, и Утахимэ, пискнув, попыталась расслабиться. – Чего зажалась? – уже начиная злиться, еще раз шлепнул ее Хирото. – Не умрешь же! Если бы не знал женского тела, подумал бы, что у тебя там и вовсе никакой дырки нет. Эта пытка, казалось, длилась бесконечно – тело Утахимэ все еще болело от вчерашней ночи с господином Годжо, а ее уже сейчас начинали мучить. Внутри все щипало и горело, и ей казалось, что мужчина за ней разрывал ее изнутри. Она вжала голову в плечи и подобрала руки под себя, продолжая сжимать кулаки. Хирото, который все же протиснулся внутрь, теперь двигался в ней быстро и грубо, и ее живот каждый раз сталкивался с краем стола. – А ну, откройся живо, – потребовал Хирото, хватая ее за плечо и сдирая край одежды до самого локтя. Большая ладонь схватила ее грудь, и Утахимэ затрясла головой – пальцы сжались на груди так, словно хотели ее вовсе раздавить. Член внутри нее двигался все быстрее, натирая так, что Утахимэ казалось, будто ее внутренности просто вывалятся наружу. Она считала про себя до десяти снова и снова, чтобы не сойти с ума, и вот, наконец, мужчина на ее спине задрожал и прижался к ней теснее, толкая свои бедра так, словно хотел вообще целиком в нее пролезть. Он навалился на нее всем весом, и Утахимэ, понимая, что он закончил, притихла, радуясь хотя бы тому, что он больше не двигался. Через некоторое время он приподнялся и вынул свой член из нее, потревожив воспаленную плоть. Между бедер стало мокро, по ноге побежала теплая капля, вызывая дрожь отвращения. – А теперь я, – хватая ее за локоть, прошептал кто-то, но Утахимэ даже не успела ужаснуться. Великий сын Хирото положил руку на ее спину прямо меж лопаток. – Подожди. Я заберу ее в спальню, хочу еще разок ее попробовать. – Да ты смеешься? – возмутился тот, кто первым встретил ее у двери. – Нам теперь у хозяйки других требовать? – Требуйте. Я все оплачу, – ответил Хирото, поднимая Утахимэ со стола и подхватывая на руки. Утахимэ схватилась за его шею, боясь упасть. Она и представить не могла, что в той маленькой спальне, которую великий сын Хирото оставлял для себя и особо понравившихся ему девушек, ей предстояло выдержать всевозможные унижения – разве что самое грязное соитие тогда ее миновало, а все остальное этот будущий крон-принц с ней сделал. Он был не так высок и силен, как господин Годжо, но Утахимэ было больно его принимать, и сам он был груб. Ее плечи и грудь были искусаны, всюду оставались отметины от его губ, и он дважды заставлял ее ублажать его ртом, чего она совсем не умела. Несколько раз она получала от него оплеухи за сопротивление, а еще один раз он пробовал взять ее у стены, но Утахимэ уже не держалась на ногах, и он быстро отказался от этой идеи, бросив ее на постель. Он облизал ее лицо, и шрам теперь его совсем не смущал, его пальцы побывали везде, даже там, где другой человек никогда не должен был к ней прикасаться. Она сбилась со счета, сколько раз он овладел ею, ей хотелось пить и одновременно очень нужно было отлучиться в туалет по малой нужде, но он заставил ее сходить в фарфоровую чашу для умывания прямо при нем. Этого позора она перенести уже не могла и плакала почти навзрыд, но никакого снисхождения не дождалась. Когда она совсем выбилась из сил и потеряла сознание, этот безумец продолжил терзать ее, и она пришла в чувство, все еще находясь под ним. Ее пальцы были в липком семени – он использовал ее руки, пока она не могла прийти в себя. – Пощадите, – уже совсем боясь умереть, попросила она. – Пощадите, умоляю. Я не хочу умереть. – Умереть? Не умрешь, я же говорил. Готовься к полному выкупу. Умирать не смей. Лечись. И никому не давай притрагиваться – только знахарке. – Лет-то вам сколько? – отворачиваясь, спросила Утахимэ. – Я танцевала на празднике в честь помолвки ваших родителей. Мне было десять лет. – Мне как раз и девятнадцать, – ответил великий сын. – Помоложе кого-то найти бы вам… – Нет. С тобой что-то не так, ты другая. Тебя брать приятнее, и чувство такое, словно на небо возносишься. За свою недолгую жизнь я многих попробовал, но ты… ты, похоже, чем-то больна или просто родилась с проклятием. Ну, это мне на руку. Заберу тебя в свой дом, будешь жить с рабынями, но работать ночью, а не днем. Утахимэ закрыла глаза и решила позволить себе уснуть. Смежил веки и великий сын, который подтянул ее к себе и слегка подмял, развернув к себе спиной и взявшись рукой за грудь. Проспали они не очень долго – Утахимэ проснулась от того, что этот сумасшедший вновь толкался в нее сзади, придерживая одну ее ягодицу рукой и кусая плечо. Она уже ничего и не чувствовала, даже боли. Просто ждала, когда он закончит. Позже, когда великий сын все же покинул бордель, ее забрали две служанки, которые отвели ее отмываться, а затем сразу доставили к знахарке. Утахимэ едва ходила, но больше от усталости – боли она до сих пор не чувствовала, тело было словно немым. Знахарка уложила ее на стол, похожий на тот, что был в распоряжении у Сёко. Она осмотрела Утахимэ, осторожно протерла мягкой тряпочкой места, которые болели больше всего, а затем разрешила подняться. Хозяйка борделя, сидевшая все это время на стуле в той же комнате, нетерпеливо спросила, все ли в порядке с товаром. – Ее целиком продать придется, так что потрудись уж над ней! – Целиком? – удивилась знахарка, оказавшаяся женщиной не старой, а довольно даже молодой и привлекательной. – Ее и однажды продавать нельзя было. Вы мне ее осмотреть толком и не дали, сразу к мужчинам отправили. А если они бы ее растерзали до смерти, да еще бы и друг друга порешили? Разве можно даже самую слабую проводницу в бордель отправлять? Кто-то явно смерти вашей желает. Может, соперничающий бордель подослал? Утахимэ набросила на себя легкую рубашку и остановилась рядом со столом. – Слабая проводница? – спросила она. – Это вы обо мне? – О тебе, милая, – кивнула знахарка. – Рождаются же такие девчонки – эсперам чтобы очиститься их силы мало будет, а обычному мужчине могут такое удовольствие доставить, что тот с ума сойдет. Так тебя его светлость Годжо в первый раз уложил? Как он только допустил, чтобы тебя отправили сюда. Если обычный мужчина познает слабую проводницу, он уже больше не может от нее оторваться и берет ее всю жизнь, сколько она рядом с ним будет. А тебя к этим разбойникам сразу же отправили! Да если бы они по очереди тебя попробовали, то потом и за ножи схватиться могли, чтобы ты никому не досталась! – Я только… только с его высочеством великим сыном была, – ответила Утахимэ. – А разве не может быть ошибки? – Да какая уж тут ошибка, – махнула рукой знахарка. – Проводницы особыми рождаются. Все они красивы, чувства у них развиты, тела ровные и прекрасные, без изъяна, но в одном они странны – раны затягиваются прямо на глазах. Я вот тебе только немного подсобила сейчас, а остальное твое тело само знает и лечит себя. Это только если эспер тебя грызть начнет – он еще может урон нанести такой, что на день или два останется. А если эспер очень мощный, то ты со своей тусклой проводящей силой, будешь и вовсе как обычная девочка болеть. Но от обычного мужчины ты исцеляешься прямо на глазах – дар действует, хоть Великая Тенген тебя и не признала. – А шрам-то как у меня на лице остался? – начиная уже истерически смеяться, спросила Утахимэ. – Шрам-то я уже много лет ношу. – Ты каленое железо с обыкновенным укусом не сравнивай, – сказала знахарка. – Даже сильная проводница не сможет после ожога уцелеть. Обычная рана – что штрих от чернил на коже. Клеймо от каленого железа – как татуировка. Ее никакая проводящая сила не возьмет. – Великая Тенген всех проводниц и эсперов знает по именам, – пробормотала хозяйка борделя тем временем. – Но самых слабых она не призывает, поскольку боевой пользы в них не видит. Вот и живут себе слабенькие эсперы и слабенькие проводницы как обычные люди, пока гром не грянет. Слабеньких эсперов, что умеют огонь без искры зажигать, потом как чародеев с нечистой силой вешают, либо изгоняют. Слабеньких проводниц, таких как ты – до смерти залюбив, выбрасывают. Либо чьи-то жены их убивают – от ревности. Обычное дело. Знала я одну такую девочку – ее два воина обесчестили, да остановиться никак не смогли. И ее сгубили – три дня не отпускали, пока она последний вздох не испустила. И сами потом, словно зачарованные, жить уже больше не смогли – руки на себя наложили. Не опасно ли нам тебя к великому сыну отправлять? Что если и он с собой что-то из-за тебя натворит? Наследный принц, его отец – он ведь от нас камня на камне не оставит. – Поздно уже, – вздохнула знахарка. – Не отдадим ее – великий сын сам нас сживет и спалит. Теперь только отдать ее и остается. Просто попросим времени побольше, чтобы подготовить ее – может быть, слух о ней дойдет до короля, и тот запретит внуку девку из борделя выкупать. Позорное дело, все-таки. А слух дойти может, с ними ведь там и друзья его были, которым он ее попробовать не дал. Они хотя бы от обиды растрезвонить могут. Если король запретит, то мы Утахимэ куда-то по-быстрому отправим. – Да уж прямо скажите, что делать собираетесь, – с горькой усмешкой попросила Утахимэ. – Какому-то надоедливому клиенту отдадите – тому, кого сжить хотите? И меня в расход, и его на тот свет. Так ведь? – Это правда, так тоже можно, – согласилась хозяйка. – Только ты не важничай больно, раз уж проводницей родилась. От тебя проку сейчас не больно получить можно, вреда больше. А уж если великий сын все же заберет тебя – там и посмотришь, как тебе весело жить придется. Он от тебя живого места не оставит. Так что ты бы не злила меня, да говорила бы повежливее – я решу, отдать тебя или нет, а если и да, то кому. Утахимэ подумалось о том, что император, оставлявший Мэй при себе назло младшему сыну, вероятно, не знал, что обычному мужчине с проводницей ложиться нельзя – удовольствие от ее дара его с ума сведет и сгубит. Безграмотный старик изображал пылкого любовника – будто мог всю ночь с Мэй провести и уцелеть. А Мэй наверняка просто от смеха распирало – уж она-то знала, что старик притронуться к ней не мог. Да и все сведущие люди уж точно там животики надрывали, пока старик хорохорился. – Так ведь это еще не все, – со вздохом сказала знахарка. – Если Утахимэ из-под его светлости Годжо к нам пожаловала – он ведь тоже за ней явиться может. Раз уж в своем уме остался, да и на ногах стоит. Если придет и потребует ее, да тут же с великим сыном Хирото столкнется – быть беде. В борделе, очевидно, никто не знал, что господин Годжо родился сильным эспером и именно поэтому голову от Утахимэ не потерял. Об этом здесь знала только Утахимэ, но она не собиралась выдавать его тайну. Ей сейчас многое открывалось. И то, почему глаза господина теряли золото и становились вновь голубыми после того, как он брал ее – все-таки, пусть и дар ее был слаб, но все же помогал ему хотя бы отчасти. И то, почему Мэй и Сёко не признали в ней проводницу – как сильный эспер, господин Годжо так успел в первую ночь ее поранить, что она выздоравливала после него долго, будто была обычной девушкой. Вряд ли Мэй и Сёко вообще о бесполезных эсперах и проводницах слышали – им с простым людом дел иметь не приходилось, и они ничего не знали о несчастных носителях слабого дара, судьбы которых ломались как сухие щепки. Утахимэ всегда знала, что мир жесток, но сейчас его уродство раскрылось перед ней так, как никогда до этого – ей стала отвратительна и Тенген, которую она никогда не видела, и люди, что без сомнений губили обделенных силой эсперов и проводников, да и вообще все, кто пользовался чужой слабостью ради своей наживы.