Разноцветная пыль

Беги и прячься. Вот эти слова Сёко хотела кричать и повторять без устали, когда до ее ушей дошли вести о том, куда пропала Утахимэ. Стоило только господину отлучиться, как старшая швея пропала, и Сёко знала, что ей за это непременно определят наказание – не уследила. Но стоило ли волноваться за себя одну, когда все они оказались в опасности? Господин Годжо, как его все называли в доме, мог поступить как угодно. Впервые за много лет он захотел чего-то, впервые его сердце к кому-то потянулось, а тут все оборвали таким ужасным образом. Сёко умоляла домоправительницу вернуть Утахимэ, предлагала ей денег, угрожала и приказывала на правах старшей по должности, но ничего не добилась. Упрямая женщина по-глупому стояла на своем, она была непреклонно и от всего сердца верила, что поступила правильно, что действовала во имя блага господина. Хуже становилось от того, что утром заглянула Мэй, и как только поняла, как повернулось дело, просто ушла, посоветовав Сёко сделать то же самое. «Все равно никто из здесь присутствующих долго не проживет, – пояснила она. – Нет нужды тратиться впустую. Если у тебя осталось хоть немного золота, то возьми все и вообще покинь город». Покинуть город? Никто не знал пределов силы господина, так что, возможно, даже побега из города могло и не хватить для защиты своей жизни. К тому же, за пределами безопасного города долго все равно не протянуть. Если господин вдруг выпустит свою силу, нет смысла прятаться. Нужно как-то предотвратить беду. Спасать человечество, страну, город и даже этот дом – дело хлопотное. Сёко не горела желанием бросаться в бой и защищать тех, кому даже и верить-то толком не могла, но умирать самой жутко не хотелось. Она решила при случае напомнить господину, что родители Утахимэ должны были прибыть в это место в скором времени – император уже даровал свое одобрение, и дело оставалось за сборами. Конечно, старики вряд ли будут рады тому, что их дочь оказалась в борделе, но им эту новость сообщить будет даже безопаснее, чем господину. Раздосадовавшись, Сёко даже хотела ударить домоправительницу, но сил на это уже не оставалось – она и без того потратила слишком многое, чтобы говорить с этой бестолочью. И чего ради вмешиваться, когда господин сам, своим языком точно и понятно сказал, чтобы Утахимэ трогать не смели и при нем ее оставили? К чему вот так нарушать его запрет? Не было смысла сотрясать воздух, и Сёко опросила всю прислугу и стражу, пытаясь понять, что именно за женщина явилась за Утахимэ, из какого она была борделя, но даже так ничего путного выяснить не удалось. Домоправительница держала рот на замке, а из обитавших в доме людей ни один покупательницу ни разу в глаза не видел – говорили лишь, что это была очень состоятельная женщина, по виду которой можно было сказать, что возглавляла она не самый простой бордель. Вероятно, Утахимэ продали в один из самых дорогих публичных домов, и это существенно усложняло дело – Сёко даже не надеялась, что сумеет выкупить девушку так скоро, да и в целом договариваться с теми, кто получает большие деньги, всегда непросто. – И как же ты исхитрилась ее с таким шрамом продать? – ворчала Сёко, глядя на домоправительницу. – Да еще и в дорогой дом, так ведь? – Бывшие танцовщицы за дорого идут и пользуются популярностью, – будто пытаясь сильнее ее уколоть, ответила домоправительница. – Вами движет желание досадить мне посильнее? – даже не находя в себе сил улыбнуться, спросила Сёко. – К себе бы проявили больше сочувствия. Думаете, господин вас отблагодарит? И все же… нужно было хоть разок ударить эту женщину, пока еще имелась такая возможность. Ожидание было мучительным, но Сёко не сбежала из дома, а все же встретила господина, когда он вернулся от императора. Господин выглядел изможденным, как и всегда после встреч с родным отцом, ни в грош не ценившим своего сына, на плечах которого держалась большая часть его империи со всеми ее территориями. Никто в этом мире, вероятно, до конца не понимал, какую цену господин платил за то, что мир многих людей оставался хоть сколько-то безопасным. Каждый норовил как-то проявиться в жизни господина, но ни одна душа не знала по-настоящему, в чем этот человек нуждался. Да и можно ли было назвать Годжо Сатору человеком? Сёко мало что знала о его детстве и отрочестве, поскольку пришла в этот дом уже после того, как Годжо Сатору стал выезжать в другие страны, расширяя влияние своего отца, но кое-что ей было известно из его слов, произнесенных в усталости или почти без сознания. С самого детства второй сын императора не имел никаких прав на что-либо свое, и до сих пор он не считал своей собственностью ни этот дом, ни прислугу, ни имущество – ничто из этого он не мог назвать своим. Он понимал, что все это могло быть отнято в любой момент, и потому не особенно дорожил всеми благами, какие были ему доступны. И вот, он отыскал Утахимэ. Одному богу известно, что он нашел в ней – чем она отличалась от других девушек или даже от самой Мэй, с которой он проводил самые сложные ночи. Конечно, Утахимэ была очень красива, но господин видел в ней что-то особенное, поскольку проявлял к ней заботу. Сёко даже считала, что шрам на лице Утахимэ появился к лучшему – такую девушку вряд ли могли бы отнять и отправить наложницей к императору или просто приставить к какому-то вельможе. Шрам делал ее непригодной для политических целей, да и возраст брал свое. Казалось, что господин нашел жемчужину, которую мог держать в своих руках – он, наверное, тоже так считал. И что же произошло? Даже не его безрассудный отец, даже не его холодный старший брат – обычная домоправительница взяла на себя смелость решить за господина, что будет лучше для него. Его же собственная прислуга отняла у него сокровище, которое он хотел видеть подле себя. Мысля здраво, Сёко предвидела настоящую катастрофу. Вряд ли господин сумеет удержать себя в руках, когда поймет, что именно произошло. Домоправительница говорить о содеянном отказалась – она была твердо уверена, что господин и не хватится Утахимэ. «Если уж сам спросит, тогда отвечу». И ответила. Господин вернулся в дом только под вечер и сразу же явился к Сёко, чтобы узнать, как поживала старшая швея. Сёко пришлось признаться, что когда она добралась до его покоев, никого там не обнаружила. – Стража доложила, что Утахимэ была отправлена к воротам домоправительницей, – добавила она, нисколько не пытаясь кого-то прикрыть. – Будьте благоразумны, господин. Прислуга наблюдает за вами. Эти последние слова остались без должного внимания. Господин призвал к себе домоправительницу, и Сёко только и могла, что стоять за дверью и слушать – внутрь ее не впустили. Господин говорил с домоправительницей наедине. Та без тени сожалений выложила ему всю правду – что отослала Утахимэ в бордель, как и предписывали правила. – Если вернешь ее сегодня же, останешься жива, – сказал господин опасно вкрадчивым голосом. – Верни ее в этот дом сейчас же. Упрямствуя, домоправительница сообщила, что до нее дошел слух, что Утахимэ уже к обеду была продана первому клиенту, а значит, ей больше не было места в столь достойном месте, как этот дом. Она уже была запятнана нечистой работой. На что надеялась эта женщина? Как она посмела говорить с господином таким тоном, как она могла распорядиться жизнью, ей не принадлежавшей? – Об этом я не спрашивал, – еще тише, но теперь даже еще страшнее, произнес господин. – Я велел тебе вернуть ее, и только. Больше ничего от тебя не требуется. – Признаю свою ничтожность и приношу извинения, но этой женщине в этом доме не место. – Это мой дом, не твой. Послышался щелчок и раздался громкий крик – такой резкий и неожиданный, что даже стража вздрогнула, лязгнув оружием. Сёко втянула голову в плечи, но с места не сошла. – Ваша светлость! – задыхаясь и уже явно плача, взмолилась домоправительница. – Я сделала только то, что идет вам во благо! Раздался и второй щелчок. Крик стал сильнее. Оставалось только гадать, что происходило внутри, но Сёко, напрягшись и обнажив все свои чувства, смогла различить тонкий запах крови. Ей было страшно, и превозмочь этот ужас было сложно – ее руки заледенели и сцепились в замок, сердце колотилось так, словно могло проломить грудь, но она продолжала ждать за дверью. – Что еще мне отсечь у тебя, чтобы ты начала работать, а не говорить? Сёко не знала, что происходило за дверью, и могла лишь догадываться об этом, но от этого становилось еще страшнее. Она постоянно оглядывалась на стражников, но те словно застыли. Щелчки сыпались один за другим, и она опасалась, что скоро от домоправительницы не останется совершенно ничего. – Я оставлю только твои ноги и рот, чтобы ты могла пойти и вызволить Утахимэ из того ада, в который ты ее отправила, – произнес господин через некоторое время. – Остальное тебе больше не понадобится. Крови было так много, что она побежала струйкой из-под дверей, просачиваясь в щель между ними. Сёко зажала рот ладонью и уставилась на эту темно-бордовую, почти черную в неверном свете свечей полосу крови. – Она в «Золотом дворе», – хрипло ответила домоправительница. – Пощадите… Через мгновение двери распахнулись, и господин велел страже прибраться в комнате. Домоправительница была еще жива, но смотреть на нее было страшно даже Сёко, хотя она в бытность врачевательницей многое успела повидать. Тело женщины было изрезано глубокими ранами, на руках почти не оставалось пальцев. – Что же вы не послушались его, – хмурясь, проворчала Сёко. – Мне теперь вас не спасти. Нужно было уже до конца молчать, раз уж дошла до верной смерти. Впрочем, Сёко так лишь подумала, а говорить не стала – это было бы слишком жестоко даже для этой женщины. Она все же распорядилась отнести умиравшую домоправительницу в комнаты для лечения, и там, напоив ее опиумом для более легкой смерти, узнала, что эта несчастная и глупая женщина хотела подчиниться приказу господина после того, как он отсек ей третий палец, но уже не сумела выдавить из себя ни слова. Она не могла пошевелиться от страха и боли, и это сгубило ее. Сёко все еще злилась на нее, но не могла осудить – она втайне даже надеялась, что домоправительница выживет, чтобы позднее встретиться с Утахимэ лицом к лицу. К несчастью, этой надежде оправдаться было не суждено. * В предрассветный час Утахимэ подняли с постели и почти пинками погнали куда-то, приставив к ней уже знакомую ей девушку для сопровождения. С улицы раздавались крики, когда они бежали по узким и запутанным коридорам. Девушка дрожала от страха и все повторяла, чтобы Утахимэ не подавала голоса. – Он пришел за тобой, – повторяла девушка шепотом, крепко держа Утахимэ за локоть. – Он пришел, его светлость явился за своей служанкой… быть беде, быть беде… – Так отпусти меня, и я пойду к нему, – попросила Утахимэ, которая уже поняла, что сейчас был подходящий момент для побега. Ей хотелось вернуться в дом, в котором она прослужила больше десяти лет, не зная тяжелых дней и унижений. Хотелось чистить котлы в кухне, мести пол или сидеть ночами напролет, вышивая узоры на рукавах парадных платьев господина. Или хотя бы делить ложе с ним, а не с кем-то похожим на великого сына Хирото. Делить ложе с господином было больно и страшно, но не так тяжело, как с этим избалованным и испорченным ребенком. – Нельзя, мне хозяйка голову снесет! Ты обещана великому сыну, а он чином, конечно, выше, да и уже известен своими злодеяниями – он может наш дом маслом облить и сжечь дотла, может в тюрьму кого угодно отправить! Утахимэ хотелось сказать, что его светлость господин Годжо мог и не такое – он мог щелчком пальцев парализовать кого угодно, а уж если ему хотелось убить кого-то, то никакое ожидание не требовалось. Он взмахом руки укрощал выходивших из врат чудищ, он покупал своей силой союзников для всей империей, разрушал горы и возводил мосты через самые широкие реки. Все это было известно ей со слов Сёко и Мэй, но рассказывать об этом она по-прежнему не решалась. – А если он сегодня же всех здесь убьет, то в чем польза от моего побега? – спросила Утахимэ. – Тогда все голов лишатся, а не одна ты. – Разве вам не жаль меня? – с ужасом поднимая на нее заплаканные глаза, спросила девушка. – Хозяйка меня розгами только позавчера порола, а если еще как-то ошибусь, она меня отдаст какому-нибудь извращенцу, что девиц до смерти пытает! Пережив боль и унизительное насилие, Утахимэ не могла обречь на эту же участь другую девушку, тем более что та выглядела совсем юной. Если бы Утахимэ родила лет в шестнадцать, ее ребенок мог быть ровесником этой девушки. Так что она продолжила бежать за ней, молясь только о том, чтобы господин все же вытряс из хозяйки правду. Будет еще время для спасения, а сейчас не стоило выкупать свободу ценой чьей-то жизни. Вскоре на помощь к ее проводнице подоспела и знахарка, подхватившая Утахимэ с другой стороны и буквально понесшая дальше. – Беда, беда, – бормотала она. – Вы ничего не видели, вы ничего не знаете… Повторяйте это каждый раз, когда вас будут допрашивать. Вы ничего не видели, вы ничего не знаете… Утахимэ даже и возразить было нечего – они и вправду ничего не видели и не знали. Конечно, она сама кое-что могла бы рассказать, поскольку если уж господин явился за ней, то уж наверняка кого-то убил или снес со двора, но сейчас она ничего не могла сказать наверняка. Ее дотащили до подвала, втолкнули в темную комнату, ввалились сами и закрыли двери изнутри. – Лучше бы мы тебя ему отдали! С великим сыном такого бы не произошло… что же делать теперь, что же нам теперь делать, – бормотала знахарка. – Кто ж знал, что его светлость на такое способен… кто же мог подумать?! А ты разве не знала?! – Да о чем вы? – стряхивая с себя руки проводницы, не выдержала Утахимэ. – Что там такое происходит?! – А, так вы же не знаете… вы и вправду не видели, так что лучше вам не знать. Будут допрашивать – просто говорите правду. Она походила на безумную, и Утахимэ уже начала ее побаиваться, а девочка проводница и впрямь даже забилась в угол – подальше от знахарки. Желая немного ее успокоить, Утахимэ обняла девочку и крепко прижала к себе – сейчас они обе были напуганы, хотя, кажется, их страх был куда слабее, чем тот, от которого страдала сама знахарка. Кто знает, что она увидела во дворе, пока не прибежала к ним? В подвале горели две свечи, не было ни одного крошечного просвета даже под самым потолком – комната находилась очень глубоко, и воздух в ней был спертый и неприятный, но выходить было некуда. Утахимэ задыхалась и просила знахарку открыть дверь, но та была непреклонной – она сидела на полу, прислонившись спиной к двери и опустив голову. Свечи догорали, а ведь когда они вошли и зажгли их, воска было еще много. Судя по тому, что теперь от них оставались только жалкие огарки, должно было наступить самое утро. Хотя бы по свечам и можно было определять время – пусть и не очень точно, но хотя бы отдаленно. Когда от последней свечи осталось совсем немного, девочка проводница горько заплакала – она все еще очень боялась, хотя ей было известно не больше, чем самой Утахимэ. В этот момент в дверь постучали, и сидевшая на полу знахарка подскочила на месте, а потом резво поднялась на ноги. Первым желанием было броситься к двери и подпереть ее чем-то, но Утахимэ не успела даже оглянуться в поисках какой-то мебели, когда дверь просто слетела с петель. В комнату вошли люди – мужчины в военной одежде. Стало светло – эти люди несли с собой факелы. – Здесь есть люди! – крикнул один из них, подняв руку. – Берите их. Утахимэ оторвали от проводницы и всех по отдельности вытащили из комнаты. В коридоре было пыльно, дышать стало еще тяжелее. Разобрать было ничего нельзя, и Утахимэ заботилась только о том, чтобы не запнуться и не полететь на пол, сбив кого-нибудь при этом. Люди тащили их вперед по коридорам, и она слышала, как сзади нее всхлипывала девочка проводница, но знахарка притихла так, словно ее вообще не было. Утахимэ, которую вели впереди, могла только гадать, что с ними должно было произойти. Они поднялись наверх, и она не смогла поверить своим глазам – на земле ничего не оставалось. Ни роскошного огромного здания борделя, ни деревьев – ничего. Все было стерто с лица земного, причем очень чисто, как не бывает от землетрясений и пожаров – кто-то словно растер в мелкую пыль все, что громоздилось камнями на камнях. Земля была устлана толстым слоем пыли странного оттенка, словно в нем смешалось множество разных цветов. Не позволив им как следует рассмотреть это место, стража увела их дальше, и Утахимэ увидела чуть поодаль людей – высоких мужчин с золотыми глазами, даже не пытавшихся скрыть их. Они выглядели изможденными и потерянными, едва держались на ногах. Покидая это место, Утахимэ вдруг подумала о том, каким странным было отсутствие звуков – когда они сидели в подвале, не слышали совершенно ничего, а ведь пыль, в которую обратился бордель, говорила сама за себя. Наверху происходило настоящее побоище, а они не слышали совершенно ничего. Объяснений этому не было, и Утахимэ лишь подумала, что для такой тишины сокрушительная сила требовалась неимоверная – все должно было происходить очень быстро, чтобы никто не успел и пискнуть. Их отвели в городскую тюрьму, где закрыли в разных клетках, стоявших вплотную одна к другой – их стенки были почти смежными от того, что почти прижимались друг к другу. Утахимэ уселась на пол и крепко обняла колени. Ей было стыдно от того, что за последние несколько дней она ни разу не попыталась отстоять себя. Когда господин использовал ее на том столе, когда домоправительница отправила в бордель, когда хозяйка отдала великому сыну, когда он сам принялся издеваться над ней разными способами и даже взял на глазах у друзей – ни разу она не воспротивилась по-настоящему. С чего она вела себя как простая рабыня? Почему не сумела поднять голову? И даже прошлой ночью, когда проводница и знахарка вели ее по подвалу, она почти не сопротивлялась, а просто шла как теленок на убой. Родители воспитали ее в любви, отдали обучаться танцам – они стремились дать ей лучшую жизнь, связать ее с искусством, которым можно было кормиться до старости, если обучать других девочек, а она превратилась в безвольную куклу, которой помыкали все, кто только мог. И куда эта бессловесность привела ее? В клетку? Да еще и за неизвестное дело, о котором она понятия не имела! Им не давали воды и еды, на вопросы никто не отвечал, и только перед тем, как отвести на допрос, позволили хоть немного привести себя в порядок. Утахимэ выпила немного воды, умылась и очистила от пыли одежду. Это был добрый знак – если бы решили пытать, то не стали бы давать воду и вообще разрешать что-либо. Высокий человек в широкополой высокой шляпе спросил ее, давно ли она попала в бордель, откуда она явилась, кем были ее родители. Утахимэ отвечала уверенно, стараясь меньше лгать, но кое в чем ей пришлось хитрить. Она умолчала только о том, что господин Годжо сам ее обесчестил. Вместо этого она сказала, что совершила грех с одним из людей, доставлявших ткани, за что ее и выслали из дома, в котором она служила. Также она не назвала великого сына Хирото, а вместо этого сказала, что после прибытия в бордель к клиентам еще не отправлялась – якобы не успела. Ее также спросили, почему она и две другие девушки оказались в подвале, и она просто ответила, что была новенькой, а потому ничего не поняла. – Если важных гостей ждали, меня с моим шрамом с глаз долой отправить было не грешно, – сказала она. – А что же ты в таком доме оказалась, если шрам твой так страшен? – с коварной улыбкой спросил мужчина. – Я умею танцевать. В детстве и отрочестве танцевала на больших праздниках, даже имела привилегию выступать во дворце. Мое лицо и белилами скрыть можно, а издалека гости могут и не разглядеть шрам. Лгать она почему-то приловчилась очень быстро. Вероятно, так действовал страх быть раскрытой и убитой – Утахимэ понимала, что сейчас не имела права совершить ошибку. Ей хотелось выжить любой ценой, потому что слишком многое эта жизнь ей задолжала за последние несколько дней. * Сатору мало что запомнил – ярость обуяла его настолько, что он совершенно потерял себя, когда оказался в борделе. Последнее, что оставалось в его памяти – то, как хозяйка лгала ему, утверждая, что никакой танцовщицы тридцати лет со шрамом она не получала. А куда же делать Утахимэ, если здесь ее не было? Не могла же домоправительница обмануть его в последний момент. Послужив при жестоком отце, Сатору знал, что от боли люди начинают говорить правду – все покровы слетают, когда голова занята одной лишь болью, и разум уже не может плести ложь. Он принялся угрожать и, желая подкрепить слова действием, расколотил щелчком пальцев большую вазу, стоявшую при входе в дом. Тогда ему и признались, что Утахимэ утром действительно была доставлена в бордель, но оказалась слишком строптивой, и потому случайно погибла от руки одного пьяного клиента. – Клянусь, ваша светлость, девушка со шрамом была еще жива утром, но теперь ее нет – мы не солгали вам, а говорили все это время чистую правду! Девушки со шрамом и впрямь больше нет! – Тогда покажите мне ее тело, – потребовал Сатору. – Докажите, что она действительно мертва. – Клиент… оставил ее тело в непотребном виде, я не смею оскорблять ваш взор таким ужасом, – ответила хозяйка. – Ее лицо и без того было со шрамом, а разъяренный мужчина и вовсе изуродовал ее так, что и узнать больше нельзя. – Кто это был? – потребовал он, хватая ее ша горло. – Кто убил Иори Утахимэ? – Этого я не могу вам сказать, пощадите! – в отчаянии хватаясь за его руку, взмолилась хозяйка борделя. – Это член императорской семьи, как я могу сеять вражду между вами? Императорская семья… и снова эта семья, в которой он всегда был не ко двору, в которой его презирали и лишь использовали как кузнечный мех для поддержания огня империи. И ведь все действительно могло быть правдой – Сатору было известно, что и его брат, и его племянник часто навещали это место, где всегда интересовались новенькими девушками. Перед глазами все побелело, и дальше Сатору терял нить своих воспоминаний. Со слов Сугуру он понял, что в гневе разнес весь бордель, расщепив в мелкую пыль и здание, и кусты, и людей – всех, кто там был. Десятки невинных душ отправились в ад, когда Сатору вышел из себя, а произошло это всего за несколько минут. Он оставался на месте, продолжая лютовать и поднимая в воздух столпы из грязи и остатков того, что раньше называлось борделем, и к нему срочно направились все эсперы, что оставались в пределах безопасного города. Сугуру прибыл первым, но обуздать Сатору в одиночку не смог – успел только немного его приглушить, чтобы он себя самого в приступе гнева не разорвал. Сатору ничего этого не помнил, но никакой потери в этом и не видел – ему эти воспоминания были ни к чему. Три сильных эспера с трудом поймали его, продравшись через вихри из пыли и кусочков битого стекла. Его с большим трудом смогли остановить, но даже тогда надежды особо не было – Сатору был сильнее их всех взятых вместе. Они уже готовились умереть, когда на место прибыла Иери Сёко. – Эта красотка и спасла наши убогие жизни, – улыбался Сугуру. – Пока мы держали тебя, она успела крикнуть, что родители некой Иори Утахимэ уже в пути, что им требуются дом и защита. Кто это? Это та женщина из твоего дома, расположения которой ты хотел бы добиться? Сатору, который поднялся с постели и теперь сидел с закрытыми глазами, с досадой провел по лицу ладонью. – Я посмешище, Сугуру. Я посмешище для всех. Даже мои собственные слуги ни в грош меня не ставят. Домоправительница продала Утахимэ в бордель, пока я был у отца. А ведь я прямо приказал оставить ее в покое. Старик сделал так, что никто не видит во мне достойного человека, даже прислуга издевается надо мной. – Тебе еще и наказание нести за то, что силу выпустил в безопасном городе. Как людям теперь верить императору, когда в самом сердце его империи такие дела творятся – целое здание со всеми дворами с лица земли стерто в неполный час? Да и слухи поползти могут, и тогда люди прознают, что ты эспером родился – а этого твой отец никак допустить не может, опасаясь того, что тебя богом почитать начнут. Старик в ярости. Думаю, тебе предстоит долгая дорога и опасное дело. Возможно, не один десяток опасных дел – вину искупать. – Мне теперь уже все равно, – ответил Сатору. – Пусть отправляет. – А глаза твои, которые золотом вчера на всю страну сияли, теперь сами по себе посинели, – заметил Сугуру. – Говорят, такое случается, когда эсперу жизнь опостылевает, и силы сами из него уходят. Ты ведь не решишь сгубить себя, нарочно в какое-то опасное дело ввязавшись? Да и опасно это. Старик захочет с тебя по полной взять за ущерб и беды, которых ты вчера наворотил, а если ты силу утратишь, то чем ты возвращать все это будешь? Убьют тебя потихоньку, а я друга лишусь. – Не беспокойся, я еще на многое сгожусь. Родители Иори Утахимэ прибудут завтра. Она ради них трудилась много лет, и я могу уважить ее, хотя бы позаботившись о них. Сугуру покачал головой и тяжело вздохнул.