Драгоценная ноша

Императорская гвардия быстро закрыла и очистила место, которое ранее занимал бордель «Золотой двор». О том, почему это злачное место перестало существовать, никому ничего не говорили, и в народе, как водился, быстро поползли слухи. Уже через неделю молва породила множество баек о том, как в последнюю ночь работы борделя над ним носился дух дракона, взметались в небо языки пламени, а то и сами врата открылись прямо посреди двора, и оттуда вышли семь чудищ, усмирением которых и занялись созванные отовсюду сильные эсперы. Эта последняя байка была особенно известной и нравилось людям больше остальных, поскольку имела некоторые подтверждения – к примеру, некоторые и впрямь говорили, что в ту ночь эсперы со всех концов города мчались к борделю, сломя голову. Да и небо, горевшее над борделем, тоже говорило о чем-то ужасном – потому-то эсперы и бросились к этому месту со всех концов, отбросив сон и отдых – они знали, как сияет небо, когда некто сильный высвобождается и теряет разум. Сатору слышал все эти разговоры и понимал, что отчасти почти каждая байка имела под собой некоторые основания, но в то же время ему не хотелось, чтобы люди лишний раз строили домыслы о том, что происходило там, где терялся последний след Утахимэ. Он и сам корил себя за неосторожность и глупость, за свое безумие и ярость – ведь именно они затмили его рассудок, когда он выпустил часть своей энергии и стер в порошок то, что раньше приносило огромный доход. И дело тут было вовсе не в деньгах, а в том, что даже если Утахимэ и была скрыта где-то там, за сотней дверей и ходов, он сам своими руками и убил ее. Ведь у него еще оставались шансы спасти ее, ведь не все было потеряно! Почему он не разнес стены, чтобы обнажить все содержимое борделя? Почему не поднял крышу и не взлетел, чтобы заглянуть в комнаты с высоты? С его глазами он бы мигом отыскал ее, если бы она скрывалась внутри. Сейчас, когда многое оставалось позади, Сатору с каждым днем находил в своих поступках все больше страшных изъянов. Нужно было поднять крышу и снести стены, не беседуя с хозяйкой борделя – просто явиться и сделать все по-своему. Просто забрать Утахимэ оттуда, ни с кем не советуясь. Почему он не догадался этого сделать? – Все это от того, что ты никогда ничего себе не разрешаешь, – ответила на его слова Мэй, когда они отдыхали после тяжелой ночи. – В тебе силы столько, что ты и сам ее боишься, а старик отец заковал твой разум, внушил тебе, что жить ты можешь только по указке. Ты сам такой же раб, как и Утахимэ. Ты привык давать пользоваться тобой, а сам на себя никогда не работал. К тому же, даже подними ты крышу и снеси стену, оставалось еще много мест, где ее могли схоронить от тебя. Сила хороша, но когда она слепа, она все еще опасна. И, положа руку на сердце, скажу тебе одно – для Утахимэ мгновенная смерть куда лучше, чем долгое умирание под всяким сбродом, что не щадит женщин. Считай, ты оказал ей услугу, если ее смерть на твоих руках. При этом скажу, что отчасти верю хозяйке и думаю, что ты и впрямь убийцей Утахимэ считаться не можешь. Ее вполне могли убить и до твоего прихода. Ночь с Мэй теперь стали повторяться чаще, поскольку Сатору почти не отдыхал – в наказание за ущерб, который он нанес имени императора и за то, что лишил брата и племянника места, приносившего им утешение, его теперь постоянно отправляли в разные походы, где он должен был выполнять самые неприятные задания. Возвращаясь, он порой едва мог донести свое тело до дома, и Мэй старалась не опаздывать – она приезжала пораньше и проводила с ним столько времени, сколько требовалось. Император, занятый своими делами, больше не призывал ее к себе, и поддерживать Сатору ей было легче. Родители Утахимэ, прибывшие на следующий день после страшной сцены в борделе, были просто убиты горем. Эти несчастные люди достойно приняли весть о смерти любимой дочери, но по их взглядам, по сдержанности слов и по скованным движениям Сатору понимал, что они винили его в произошедшем. Если бы он не взял Утахимэ насильно, если бы не привлек к ней лишнее внимание домоправительницы, она до сих пор могла бы работать швеей, копить деньги и отправлять родителям весточки. Почитая ее память, он поселил ее родителей в своем доме, определив для них самые простые должности. Новой домоправительнице он приказал их не тревожить, и теперь, помня о судьбе предшественницы, эта дама очень внимательно и честно слушала своего господина. Сам Сатору предпочитал в этом доме проводить меньше времени, поскольку собственная спальня, да и почти все здесь напоминало об Утахимэ. Очистившись от проклятой энергии, он обычно уезжал к Сугуру, и в его доме ожидал дальнейших указаний от отца. Единственное, что сейчас нарушало его покой – его неожиданно ухудшившиеся отношения с племянником. Вероятно, Хирото, и так недолюбливавший дядюшку, теперь повадился мстить ему за то, что тот лишил его места отдыха, но даже если и так, то Сатору совершенно не понимал, почему этот избалованный юнец не мог найти себе другое место для своих желаний. Неужели только «Золотой двор» был таким важным и привлекательным, что только в нем и можно было найти что-то достойное внимания? К тому же, было в Хирото нечто непонятное, что отталкивало и самого Сатору, так что при каждой встрече они принимались если не ссориться, то обмениваться колкостями. Сатору, который до этого момента не видел в племяннике чего-то чрезмерно возмутительного, теперь подспудно подозревал его в том, что именно он мог убить Утахимэ. Был год назад мерзкий слух о том, что Хирото испортил лицо одной из проституток, облив ее маслом из светильника – оно было довольно горячим, хотя и не кипело. Кажется, та девушка отказалась удовлетворить какую-то из его прихотей. Такой человек мог убить новенькую девушку, которой сложно было ублажать мужчин со всеми их причудами. Утахимэ, хоть и провела две ночи с Сатору, почти всегда теряла сознание от близости с ним, и потому ничего толком запомнить не могла. И если так случилось, что она встретилась в борделе с Хирото, тот вполне мог поднять на нее руку за неопытность и брезгливость. Впрочем, доказать ничего было нельзя, хотя Сатору очень хотелось обыскать дом племянника или самого его как-то допросить. Если бы им позволили хоть на мгновение остаться наедине, он бы нашел способ вытрясти из него правду. Трудность заключалась в том, что Хирото всегда появлялся вместе с отцом, а то и с дедом, и Сатору отступал под грузом своего низкого положения. Даже будучи старше Хирото, он не мог претендовать на престол, а потому считался не столь достопочтенным, как этот тупоумный отпрыск будущего императора. * На следующий день Утахимэ была взята из своей клетки и отправлена к воротам темницы, где ее передали женщине лет сорока, без слов оглядевшей ее шрам и принявшей ее в свои руки. Их усадили в паланкин и унесли прочь. Утахимэ пыталась выяснить, куда они направлялись, но женщина молчала. Эта странная дама не позволила ей даже открыть окна и выглянуть наружу, чтобы хотя бы отдаленно иметь представление о том, куда они направлялись. Впрочем, Утахимэ и без того подозревала, что все это было связано с великим сыном, которого еще ранее интересовал ее выкуп. Должно быть, разрушение борделя сыграло ему на руку – он мог получить рабыню, ни гроша не заплатив. В какой-то момент Утахимэ захотелось закричать и поднять страшный шум, соскочить с места и начать расшатывать паланкин, чтобы несшие его слуги не выдержали и уронили его, чтобы у нее был шанс выбежать и скрыться. Конечно, она понимала, что не могла далеко уйти, но еще крепче ее держала мысль о родителях – о тех, кто должен был в скором времени прибыть в город. Пусть и не честным трудом, как ей хотелось, но она добилась того, чтобы они были допущены к жизни в этом месте, где эсперы сразу же бросались к любым вратам и очищали город от любой опасности. Ради того, чтобы увидеть родителей еще хотя бы раз, чтобы удостовериться в том, что его светлость господин Годжо не солгал и действительно даровал им свое покровительство, она хотела остаться в живых. Через некоторое время их доставили к другому дому. Когда им позволили выйти из паланкина, Утахимэ поняла, что их оставили на заднем дворе большого дома, и теперь сомнений почти не оставалось – всюду сновали девушки в одинаковых платьях, что указывало на принадлежность к прислуге члена императорской семьи. Ее отвели в специальную комнату с ванной, где приказали отмыться и выбросить старую одежду. Когда она закончила мыться, ей дали новое платье, не походившее на те, в каких ходили другие служанки. Она подчинялась, понимая, что сейчас сопротивляться было бесполезно. Когда она еще была в темнице, ей хотелось одного – чтобы после допроса их распустили на все четыре стороны, и она вернулась в дом господина Годжо. Она хотела пройти до этого дома пешком, постучаться в запасную дверь для прислуги. Пусть она побывала в борделе и больше не была достойной служить господину, но она была готова проситься на самую грязную работу, только бы не покидать эти стены больше никогда в жизни. Однако это было возможно, только если бы ее действительно отпустили из темницы. Сейчас же, когда за ней прислали человека, побег был бы уже невозможен – ее стали бы всюду искать, а с этим ужасным шрамом и спрятаться-то было негде и не у кого. Она затянула пояс платья, и после этого вышла к девушке, ожидавшей у двери снаружи. – Его величество ожидает вас, – сказала девушка. Это были первые слова, которые подтвердили ее догадки. Ее привезли в дом великого сына Хирото. Дальше ей показалось, что она и не уходила из борделя – девушка повела ее коридорами по внутренней части дома, и Утахимэ вспомнила, как еще пару дней назад другая проводница так же присматривала за ней. Они остановились перед большими резными дверями, за которыми девушка оставила ее. Поскольку путь был только вперед, Утахимэ двинулась по нему – это был прямой коридор, расширявшийся и переходивший в большой и светлый зал. – Там вот из-за кого мой дядюшка разнес бордель и учинил беспорядок прямо посреди города, – произнес великий сын Хирото, сидевший последи комнаты на широкой подстилке. – Подойди. Она подчинилась, стараясь смотреть только в пол. Великий сын дождался ее, а потом потянул на свои колени – он сидел на полу, так что даже если бы она просто упала рядом, этого было бы достаточно. – Ты так хороша, что аж двое из императорской семьи тебя возжелали, – сказал он, запуская руку под воротник ее одежды. Ее кожа была все еще влажной после ванны, а волосы и вовсе оставались мокрыми, и хотя она свернула их в узел, с них продолжала стекать вода, от которой ее шея была холодной. – Ты теперь моя. Я тебя всему обучу, так что не бойся. Но вот что я тебе скажу. К моему дядюшке ты не вернешься никогда, даже если он когда-то наведается в этот дом и увидит тебя. Оставь все мысли о том, как ты жила или могла бы жить в других местах. Отныне твое место подле меня. Его рука двигалась все дальше, и Утахимэ почувствовала дрожь страха. Конечно, знахарка говорила, что она сможет сама исцелиться после любой, даже самой ужасной ночи любви, но Утахимэ хорошо помнила, что этот человек умел ранить не только тело. – Будешь строптивой, я отдам тебя своим друзьям, – прошептал великий сын. – Называй меня просто Хирото-сан, когда мы наедине. Будь податливой и доброй ко мне, но знай, что даже слезы и царапины порой могут нравиться мне, поэтому если хочешь остудить меня ими – ничего не поможет. Под строптивостью я понимаю желание сделать что-нибудь мне назло. К примеру, если начнешь шрамы себе добавлять, сбегать или воду мутить в доме. Этого я не прощу и найду, чем тебя наказать. А теперь покажи, как хорошо ты меня поняла. Он просунул руку до самой ее груди, взяв ее в ладонь и легко сжав. Больно не было, но Утахимэ очень боялась, а потом не смогла удержаться и вздрогнула от страха. – Разденься для меня, – прошептал Хирото, касаясь губами ее уха. – Покажи мне себя, мне нравится твое тело. Утахимэ приподнялась и, преодолевая страх, потянула за шнурки, удерживавшие пояс. Хирото смотрел на нее, скользя взглядом от лица к коленям. Под его взглядом Утахимэ с большим трудом распустила полы своего платья, непослушными пальцами развернула нижнюю сорочку и, глубоко вдохнув, сбросила с плеч одежду. Хирото взял ее обеими руками за талию и подтянул к себе ближе, так что ей пришлось переступить на коленях и почти вплотную подойти к нему. Его ладонь накрыла ее грудь еще раз. – Ничего в тебе нет такого, за что мог бы ухватиться глаз, – задумчиво сказал Хирото. – Однако ради тебя я обратился к начальнику императорской гвардии. Я прощу тебе то, что ты отдала свою девственность никчемному дядюшке, если ты будешь отвечать мне каждый раз, как я позову. Я не обижу тебя подарками и даже выполню некоторые из твоих просьб, если ты будешь принимать меня послушно и станешь ласкать своими руками и губами. Ты понимаешь, чего я жду от тебя? – Да, господин, – ответила Утахимэ. – Назови меня по имени, – потребовал он, и ее сердце пропустило удар. Точно так же говорил господин Годжо, когда она была с ним в последний раз. Тоже просил назвать по имени, но тон его голоса был другим, и он не ставил никаких условий. – Хирото-сан, – послушно сказала она, после чего мигом оказалась на полу, а Хирото взгромоздился сверху, подмяв ее своим весом. Он был таким же тяжелым, каким она помнила его, и теперь в нем было даже больше силы, чем тогда. – Целуй меня, – прошептал он, склоняясь к ее лицу. – Я не умею. – Как умеешь, как угодно. Делай, что я сказал. Утахимэ еще раз вздохнула и, приподнявшись, коснулась губами его губ. С тех пор прошло три дня, и за это время Хирото успел извести ее почти до смерти – Утахимэ не успевала выздоравливать, и ей приходилось просить его о передышках, которых он ей все равно не давал. По утрам его призывали в императорский дворец для ежедневных церемоний и приемов, и тогда она пряталась в своей комнате, но когда он возвращался, сразу же требовал ее к себе. И даже когда он не мог овладевать ею, продолжал смотреть на нее или прикасаться к ней. Но он был молод, и такие моменты случались редко – чаще всего он делал с ней все, чего ему хотелось, поскольку крепкое здоровье позволяло ему все. – У меня нет в услужении евнухов, – лежа поздней ночью и наматывая на палец тонкую прядь ее волос, сказал как-то раз он. – Я попрошу у отца двух. Запру тебя в комнате, и пусть только они тебя навещают. Служанки любопытны, да и слабы… я дядюшке не доверяю, думаю, он может выкрасть тебя. Своей красотой он может сбить с пути любую служанку, и она предаст меня. Евнухи будут подходящими охранниками для тебя. – Хирото-сан, – испугавшись, приподнялась Утахимэ, – могу ли я просить вас не отправлять меня в такое заточение? Я не выдержу жизни взаперти. – Привыкнешь. Я устал беспокоиться о том, что вернусь домой, а тебя не обнаружу. Так что с сегодняшнего дня тебе запрещается ходить по дому и выходить во двор, а как прибудут евнухи, я их к твоим дверям приставлю. Вот бы мне беременной тебя сделать… ради своего ребенка женщина может смягчиться… Он перевернулся на нее и развел ее ноги. Утахимэ почти заплакала от досады, но сумела удержаться. – Мне бы тебя в один дом поселить, а ребенка в другой. Ты тогда бы ради него меня слушалась вечно, сколько жить будешь, – продолжил он, хватая ее за горло и начиная толкаться внутрь. – Я не сбегу и без этого, – прошептала она, чувствуя, как он усилил хватку. – Дышать, Хирото-сан, я не могу дышать… – Обманешь меня, и я живо тебе живот вспорю, понятно? – склоняясь к ней и шепча ей прямо в приоткрытые губы, пригрозил он. – Будь ты проклята за то, что привязала меня к себе. Я хочу, чтобы ты так же жаждала меня, как и я тебя, но в твоих глазах нет ничего, кроме отвращения. Хоть ты и подчиняешься, а душой рвешься в другое место. К нему вернуться хочешь? С ним-то ты добровольно ноги раздвинула? – Нет, нет, прошу, – запрокидывая голову, упираясь рукой в его плечо и судорожно хватая воздух ртом, но уже не имея возможности сделать вдох, прохрипела Утахимэ. – Таких голубых глаз как у него во всей империи ни у кого нет, – сказал Хирото, ослабляя хватку. – Но ты о нем думать забудь. Никогда ты его больше не удивишь. – Я понимаю это, – одними губами ответила она. Хирото все-таки разжал пальцы совсем и дал ей сделать полный вдох. Дальше Утахимэ уже слабо понимала, что он с ней делал, поскольку сейчас ей хотелось только лишь дышать, и ее тело жадно вбирало воздух, которого оно было лишено так долго. Ей не было больно или стыдно, поскольку за прошедшие дни Хирото много раз вынуждал ее стоять или ходить перед ним обнаженной. Ей хотелось обратиться к любому богу, взмолиться о помощи, чтобы этот сумасшедший хоть день дал ей отдохнуть, и она отвернулась от своего мучителя, ища спасения хотя бы в этом – ее глаза теперь не видели его лица, а упирались в стену. Спасение пришло на следующий день – оно явилось неожиданно, под вечер, когда Утахимэ, которую Хирото уже успел изрядно измотать своими капризами, спала в его постели. Ее разбудил шум за дверью, а затем и возмущенный голос великого сына, запрещавшего кому-либо входить в его спальню. Незнакомые голоса звучали твердо и громко, и Утахимэ торопливо поднялась с постели, но не нашла своей одежды и прикрылась простыней, едва успев набросить ее на плечи и стянуть на груди. Двери не выдержали, и в спальню великого сына вошли люди – их было трое, и среди них была женщина в яркой белой одежде. – Здесь, – кивнула женщина, глядя прямо на Утахимэ. – Эта женщина носит будущего эспера большой силы. Отделить ее от других людей и следить за здоровьем, приставить к ней лучшего лекаря из всех, какие доступны. Проследить за тем, чтобы ребенок родился здоровым. Утахимэ отшатнулась от нее и перевела взгляд на Хирото, стоявшего на пороге собственной спальни. – Так моя рабыня тяжела? – спросил он, обращаясь к женщине. – Вы точно знаете это? – Да. Я почувствовала ребенка еще неделю назад, но сегодня утром мне открылась его сила. Этого младенца потерять никак нельзя. – Это моя рабыня! – возмутился Хирото. – Мой ли это ребенок? – Этого я не знаю, – ответила женщина, которая, как Утахимэ поняла, была той самой Тенген, о которой было столько разговоров. Теперь она видела эту богиню с телом женщины своими глазами. – Передайте эту женщину мне, я прослежу за ее здоровьем и родами. – Нет, она останется здесь, – сказал Хирото. – Иначе быть не может. – Ее запрещено тревожить до самых родов, – сказала та, которую Утахимэ уже мысленно называла именем Тенген. – Я вижу, что вы возлежите с ней даже при свете дня, как я могу вам довериться? – Ты живешь только нашей милостью, – подступая к Тенген почти вплотную, с угрозой начал Хирото. – Не забывай, что мои предки наделили тебя этой властью, но они же могут ее и отнять. – Сможете ли вы без меня и дальше воинов находить? – спросила Тенген, глядя прямо ему в глаза. – Тебя и в подвале держать можно, дыбой из тебя все имена извлекая, – прошипел Хирото. – Разве не помнишь, какой была твоя жизнь при прошлом императоре? Не обидь меня сейчас, и когда я займу место деда, я оставлю твою власть при тебе. Оставь мне эту женщину, ты не смеешь ее отнимать. – Она носит ценную жизнь, – отступая, напомнила Тенген. – Позаботьтесь о ней. Не тревожьте ее чрево понапрасну. Утахимэ опустила глаза, а потом, решаясь на отчаянный шаг, выпалила: – А позволите ли вы мне выйти из этого дома хотя бы один раз? Я хотела бы взглянуть на родителей, они должны были прибыть в этот город несколько дней назад… Клянусь, после этого я буду делать все, что мне скажут, я позабочусь о ребенке. – Твое тело – не твое, а мое, ты здесь собой не распоряжаешься, – напомнил Хирото, подступая к ней и хватая за локоть. – И никуда ты отсюда не выйдешь. Словно и не услышав ее слов, Тенген удалилась. Утахимэ сжала зубы и посмотрела на Хирото снизу – он был высок и крепок, и она очень его боялась. – О большем я не попрошу, только хочу дать им знать, что я жива. – Ты от кого зачала? – хватая ее за подбородок второй рукой, прошептал Хирото. – Моего ли ты ребенка носишь или это дядюшкин ублюдок? Если он не мой, то за тобой должок – этого родишь, а потом и мне подаришь сына. Ясно? – Но… хотя бы письмо… Могу я отправить хотя бы письмо? – И куда же? Где живут твои родители? Уж не в доме ли моего дядюшки? Если они хотя бы рядом с этим домом живут, то о письме думать забудь. Радуйся моей милости и живи здесь. Он ушел и приказал одной из служанок увести Утахимэ в другую спальню, чтобы она не сидела в комнате с расколоченной дверью. «Говоришь мне не вспоминать твоего дядюшку? – горько улыбнулась Утахимэ. – Как же мне его не вспоминать? Он был добр ко мне, он проявил заботу о моих родителях и хотел даровать мне защиту. А ты… ты же убиваешь все, чем я живу». Она приложила руку к своему животу и закрыла глаза, страстно желая, чтобы ребенок в ней и впрямь был зачат от Годжо Сатору, а не от Хирото, которого она с каждым днем ненавидела все сильнее.