Награда

Носить ребенка было тяжело, и Утахимэ постоянно клонило в сон, но Хирото никогда не давал ей спокойно отдохнуть. Оставалось уповать на бдительность, которой обладала Тенген-сама – эта полубогиня чувствовала всех эсперов, в том числе и тех, кто еще не родился, а к ребенку в утробе Утахимэ проявляла особый интерес. Поэтому после одной из сложных ночей, о которой Утахимэ никогда бы никому не рассказала, поскольку просто умерла бы от стыда, Тенген-сама прислала свою охрану, извещая Хирото о том, что ребенок чувствовал себя отвратительно и нуждался в покое. Покой был малышу дарован, и вскоре Хирото предстояло понять, что если мать этого младенца чего-то боялась, испытывала отвращение или не могла уснуть, страдал и плод ее чрева. Поэтому через несколько месяцев ему пришлось отказаться не только от частых соитий, но и от всего, что он требовал от нее постоянно – Утахимэ больше не должна была выносить его душащие поцелуи, не должна была ублажать его руками или ртом, лежать в его руках до утра, чтобы он мог оставаться спокойным. Хирото страшно злился и клялся, что убьет Утахимэ, если ребенок родится похожим на дядюшку, но Утахимэ понимала, что он вряд ли от нее избавится. Ей всегда хотелось рассмеяться ему прямо в лицо, и она множество раз ловила и сдерживала себя в последний момент, чтобы не сказать ему, что на самом деле замену ей отыскать было возможно – любая женщина, рожденная слабой проводницей, могла с легкостью очаровать и Хирото, и кого угодно. Ведь дело было не в том, что Утахимэ была красивой или имела особое тело – дело было в том, что она просто родилась с проклятием, от которого теперь была вынуждена страдать. В дни, когда Хирото заявлялся к ней пьяным и все же изводил своими бесконечными капризами, Утахимэ утомлялась настолько, что едва успевала сомкнуть губы, когда ее язык сам просился в пляс. Она хотела сказать ему, чтобы обратился к Тенген-сама и попросил ее выдать имена слабых проводниц, которых она просто не считала полезными людьми. «Прикажите ей назвать имена слабых проводниц, призовите их к себе и умрите счастливым, в окружении несчастных девушек, но с опустошенным нутром», – думала Утахимэ, когда Хирото прижимался к ней своим телом, и она чувствовала, что его член упирался в ее спину. Несколько раз Тенген-сама приходила, чтобы лично проверить состояние Утахимэ и убедиться, что та была обеспечена едой, хорошей постелью и достойной комнатой. Она не забывала напоминать, что близость опасна, и от нее лучше всего воздерживаться, но Хирото не всегда прислушивался к ее словам. Со временем, когда живот стал заметнее, он как будто назло стал настойчивее искать внимания Утахимэ, то укладывая ее в свой спальне, то проводя ночи в ее комнате. Прежде чем Тенген-сама полностью запретила любые соития, Утахимэ порядочно настрадалась, поскольку от некоторых ночей начинал болеть живот, пропадал аппетит, накатывала сонливость. Впрочем, Хирото не оставлял ее в покое, и даже в такие дни умудрялся как-то брать свое – он стал чаще целовать ее плечи и шею, иногда подолгу касался ее меж бедер и постоянно норовил взять за грудь. Иногда Утахимэ просила его не делать этого, и тогда он становился еще опаснее – начинал кричать и угрожать ей убийством. Когда же ей удавалось остаться в одиночестве, она просто лежала в отведенной ей комнате за закрытой дверью. Ее охраняли евнухи, да и окна открывать разрешалось только в присутствии какой-нибудь нянечки. Утахимэ постоянно страдала от тошноты, ей становилось дурно от любой безделицы, и только музыка, которую она иногда могла послушать, когда Хирото принимал гостей и звал музыкантов, немного ее успокаивала. Вскоре Тенген-сама рассказала о том, что эспер огромной силы вот-вот родится в доме Хирото, и тогда император приказал доставить мать будущего воина в свои покои, чтобы лично следить за ее здоровьем, но и тут Хирото сумел отстоять свой интерес. Он был очень настойчив и поручился своей жизнью за то, что Утахимэ сможет доносить и родить здорового ребенка. Об этом Утахимэ узнала только поздней ночью, когда он вошел в ее комнату. Обозленный и пьяный Хиротом усадил ее на свои колени и, целуя шею и щеку, шептал на ухо, как дорого она ему достается, и как тяжело ему было противостоять императору и собственному отцу. Утахимэ почти не чувствовала движений ребенка, и только спокойствие Тенген-сама немного утешало ее. Живот становился круглым и упругим, она ощущала внутреннее тепло и с каждым днем понимала все яснее, что ребенок в ее чреве был настоящим, что он жил в ней и был связан с ней неразрывно. Вместе с тем росло и желание защищать его, сделать его счастливым, и Утахимэ, у которой было предостаточно времени на разные размышления, очень сильно жалела, что ее малыш был эспером, и его судьба была предрешена – ему предстояло участвовать в сражениях до самой смерти. Становилось горько от мысли, что ее ребенок не мог стать свободным, а о счастливой жизни думать совершенно не приходилось. «Если бы я только могла обещать тебе, что ты можешь жить счастливо и делать, что угодно, что пожелаешь… если бы я только могла родить тебя в другом месте, в другом мире, где нет этих проклятых врат и чудищ, убивающих людей! Если бы не было в этом мире ни эсперов, ни проводников – никаких чудес и никаких ужасных знамений… Если бы все было так, я могла бы родить тебя без страха и дать тебе то, что мои родители отдали мне, когда я была ребенком», – сокрушалась она, держа ладонь на животе. Она пыталась узнать, что будет с ребенком, не заберет ли его Тенген-сама или император, но Хирото на все ее вопросы отвечал только одно – она останется подле него, а что будет с ребенком, уже не ее ума дело. – Но ведь я его мать, – пыталась возразить она, за что получала оплеухи, от которых надолго замолкала. Голова начинала болеть, в носу щипало, во рту нередко появлялся привкус крови – Хирото бил наотмашь, не жалея. После такого она подолгу не вставала с пола и даже не заботилась о том, чтобы стереть с лица кровь – все равно ее никто не видел. Утахимэ, которую из комнаты почти не выпускали, даже и поговорить ни с кем не могла – запуганные хозяином дома слуги отказывались даже словом с ней обмолвиться. Так, в бесконечном страхе, шли месяцы. – Ты родишь мне другого ребенка, – говорил ей Хирото в редкие моменты спокойствия. – Вам не от меня ребенок нужен, – отвечала она каждый раз. – Вам бы жениться и о наследнике подумать. Вы великий сын, но ведь смена правителей неизбежна, и скоро ваш сын великим станет. Так что ради собственного блага… – О своем благе я сам позабочусь, а от тебя мне нужно не так уж и много – люби меня, сколько я хочу, а когда наступит время, роди мне сына или дочь. «Даже если и рожу, что с этим ребенком станется? Вы ведь не станете любить его, как должен отец», – с тревогой думала Утахимэ. Тенген-сама лично объявила день родов, и Утахимэ поняла, что прошло достаточно времени. Сидя взаперти, то и дело страдая от страсти и похоти великого сына, она совсем не заметила смену времен года, и только и могла, что водить ладонью по животу, ощущая, как рос внутри нее ребенок. Когда же день был определен, Утахимэ поняла, что разлука с ребенком уже неизбежна, и ей стало очень горько. Пусть эти месяцы и были мучительны для нее, но она никогда не оставалась в полном одиночестве – ее малыш всегда был рядом, и она могла поговорить с ним, спеть ему колыбельную или рассказать сказку, припоминая истории, которыми ее тешила мать, когда она была еще ребенком. Она любила своего малыша, ей хотелось и дальше проводить с ним время – видеть его, на руки брать, качать перед сном и кормить грудью. Однако она уже сейчас понимала, что ни о чем этого лучше и не мечтать – Хирото, пусть и без слов, но дал понять, что ребенка ей воспитывать не придется. В день родов Тенген-сама лично прибыла во дворец великого сына, приведя с собой лучшую повитуху, какую ей смогли отыскать. В небольшом зале для Утахимэ натянули полотна, которые закрепили на потолке – чтобы она могла держаться за них, когда станет худо. Для нее также подготовили стол, на который она должна была опираться во время схваток – Тенген-сама настояла на том, чтобы Утахимэ могла рожать стоя, если ей так будет лучше. Здесь же был подготовлен таз с кипяченой водой, а также отдельные кувшины с холодной родниковой водой, чтобы обтирать ее лицо и плечи. Служанки наготовили белых пеленок, а также специальный нож для перерезания пуповины. С первыми же схватками, когда Утахимэ почувствовала боль в пояснице и животе, ее отвели в эту комнату и запретили мужчинам к ней приближаться. Тенген-сама присутствовала в комнате, и пройти мимо нее не мог даже сам хозяин дома. * Когда родился Годжо Сатору, все эсперы мира узнали об этом. Сатору много раз слышал, что так все и было – что день его рождения стал известным на весь свет, поскольку по миру мгновенно разнеслась весть о появлении сильнейшего воина, способного одним щелчком пальцев разнести целое поле. Однако о том, как именно это произошло, Сатору не знал – как именно эсперы почувствовали, что в мир явился человек необыкновенной силы. Потому его и продолжало удивлять то, с каким благоговением эсперы старшего поколения – те из них, что сумели дожить до этих дней – смотрели на него при встрече. Однако в один из летних дней Сатору понял, как это случилось. Даже не понял – увидел и почувствовал сам. Возвращаясь в лагерь после сражения, в котором ему почти ничего не пришлось делать, он неожиданно замер, вытянувшись в седле – в голове загудело, перед глазами все поплыло, и ему пришлось остановить коня, чтобы не упасть на землю. Остановились и люди вокруг него, а Сатору между тем, глядя прямо перед собой широко распахнутыми глазами, ничего из настоящего не видел – перед его взором всплывали узоры какой-то незнакомой комнаты, в ушах раздался детский плач. Он увидел младенца – крошечного человечка с зажмуренными глазами и нахмуренными бровями, прекрасного и беззащитного, плачущего в руках взрослой женщины. Он услышал плач ребенка – и почему-то этот звук музыкой коснулся его ушей, так что он ощутил трепет, которого до этого никогда не знал. Лицо ребенка было видно отчетливо, но все остальное было размыто, и он не мог разобрать, что за место видел прямо сейчас. А потом до его слуха донесся слабый голос: – Он здоров? Мой ребенок здоров? Руки словно окаменели, и сердце в груди на мгновение просто остановилось. Он услышал голос Утахимэ, и ошибки здесь быть не могло. – Дайте хоть взглянуть на него! Куда вы его уносите?! Это мой ребенок! Умоляю, дайте хоть… – Этот ребенок здоров, – раздался голос Тенген-сама. – Это девочка. – Отдайте мне ее! – требовала Утахимэ, и Годжо приходил в настоящий ужас от отчаяния, звучавшего в ее голосе. – Это моя дочь! Хотя бы покажите мне ее! Видение опять пошло волнами и стало бледнеть, и Сатору сжал руки с поводьями так, что ногти впились в кожу до крови. Утахимэ жива и выносила ребенка! Ее ребенок особенный, его принимали в присутствии самой Тенген, но самой Утахимэ на него и взглянуть не дали. Что теперь будет с ней и с младенцем? Где она, что это за дом, в котором она родила? Он был готов нестись прямо сейчас куда угодно, если бы знал, где именно находилась Утахимэ. Видение было столь коротким, что он не успел ничего толком разглядеть, но даже если бы ему и удалось запомнить узоры на стенах, это ничем бы ему не помогло – мало ли домов знатных господ имеют украшенные залы? Однако на этом невзгоды только начинались, и Сатору понимал это медленно – только уже в лагере, снимая с себя доспехи, он вдруг подумал, что теперь Утахимэ навсегда лишилась покоя, так как родила эспера. Не было никаких сомнений в том, что ее дочь была эспером, и пусть даже Сатору никогда не слышал о том, чтобы эспером была девушка, он знал, что ребенок, рождение которого было ему показано – будущий воин с силой, вероятно, превосходящей его собственную. Откуда бралась эта уверенность? Он не мог сказать этого точно, но его разум не колебался ни минуты и принял эту уверенность безропотно и безусловно – рожденная девочка могла перевернуть ход бесконечной войны между людьми и чудищами. Утахимэ лишится ребенка. Этот ребенок не будет оставлен при матери, его обязательно отнимут, как только он научится стоять на ногах. Так было и с ним – он вообще не помнил своей матери, а отца впервые увидел уже в двенадцать лет, после того, как одержал первую большую победу. Сатору никогда не чувствовал себя обычным человеком, но и привилегий никаких также не нес и не ощущал – ему не забывали напоминать о том, что на его плечах лежал огромный груз. Ответственность равна силе, и чем больше ты можешь сделать, тем больше от тебя ожидается. Неужели Утахимэ родила такого ребенка? Словно ей и без того в жизни мало горестей перепало. Сатору даже не мог представить, как она жила все эти месяцы, вынашивая ребенка. Кто был рядом с ней? Хорошо ли о ней заботились? Не пришлось ли ей страдать, когда она была в столь уязвимом положении и не могла о себе позаботиться сама? Он должен был найти ее, другого решения просто не было. Раз она была жива, и он не убил ее тогда вместе со всеми в приступе ярости, когда стер в пыль бордель, значит, ее можно было спасти и вернуть туда, где она могла бы находиться в безопасности. Кто знает, что с ней происходило все это время? Что она пережила до тех пор, пока Тенген не стала поддерживать жизнь ребенка? И что будет теперь, когда младенец родился, и больше не нуждался в ней для выживания – теперь он мог дышать и отдельно от нее? – Мы сейчас же возвращаемся домой, – скомандовал Сатору, выходя из своей палатки. – Мы немедленно отправляемся к Тенген-сама. * Утахимэ так и не показали ребенка, она даже не имела возможности хоть раз на него взглянуть мельком, когда ее дочь выносили из зала. Позже она вспомнила, что ползла на коленях до самой двери, оставляя после себя кровавый след, но никто так и не сжалился. Ее малышку унесли, завернув в пеленку и скрыв ее лицо. Жить больше не хотелось. Хирото и Тенген-сама отняли у нее все, и Утахимэ ненавидела этих двоих так, что самой становилось страшно от этого чувства. Она желала им страданий таких же сильных, как и те, через которые проходила сама. В этом водовороте чувств она с большим трудом замечала то, что с ней происходило – ее переселили в комнату попросторнее, выдали новую одежду, разрешили спать, сколько душа желала. Хирото не навещал ее несколько дней, пока она восстанавливалась, но ее ежедневно тревожила женщина, осматривавшая ее тело и отмечавшая, как скоро она шла на поправку. Утахимэ ненавидела и это, поскольку понимала, зачем это было нужно – чтобы Хирото мог узнать, когда к ней можно наведаться по-настоящему. Три дня Утахимэ приходила в себя, ее поили теплым молоком и водой, ее тело обтирали влажными полотенцами. Она просила только об одном – чтобы ей дали взглянуть на дочь. Каждый раз, когда дверь в ее комнату отворялась, она приподнималась с постели и просила, чтобы ей показали дочь или хотя бы позволили пойти туда, где находился ребенок. Ей ничего не отвечали. Через четыре дня, когда Утахимэ полностью восстановилась, в ее комнату вошел Хирото. – Я слышал от повитухи, что ты восстановилась быстрее, чем любая из женщин, у которой ей доводилось принимать роды, – сказал он. – Что ж, это к лучшему. О первом ребенке тебе придется забыть, но второй останется при тебе, если ты будешь добра ко мне и станешь делать то, что я скажу. – Пожалуйста, – поднимаясь с постели и опускаясь на колени, попросила Утахимэ. – Вы единственный, кто может сделать это. Пожалуйста, я прошу вас, позвольте мне взглянуть на дочь! Есть ли у нее имя? Я ведь даже не успела дать ей имя, я ни разу ее не увидела! Если ребенка забрала Тенген-сама… умоляю, побеседуйте с ней. – А что ты дашь мне взамен? – спросил Хирото, опускаясь на корточки перед ней и поднимая ее лицо за подбородок. – У меня кроме себя ничего нет, – ответила Утахимэ. – Но я сделаю все, что вы пожелаете. Все, даже самое унизительное… все! Я готова на все, Хирото-сан. – Твоя дочь имеет отвратительные глаза, так что я приказал держать ее с повязкой, – прошептал Хирото, притягивая ее к себе. – Так будет и впредь, а снимать повязку разрешу только в твоем присутствии, чтобы ты могла хоть в глаза ей заглянуть. Но чтобы с ней встретиться, ты должна будешь радовать меня так, чтобы я оставался доволен тобой. Понимаешь? Сделай так, чтобы я поверил, что ты желаешь меня, что рада быть со мной. Тогда я, быть может, допущу тебя к колыбели. Чем чаще ты будешь меня радовать, тем чаще твоя дочь будет видеть мир. Той ночью Утахимэ не сомкнула глаз – она непрестанно целовала Хирото, обнимала и ласкала его лицо и плечи, принимала его в себя и сладко постанывала, когда он толкался в нее. Она была противна сама себе, но ничего другого сделать не могла – она должна была увидеть свою дочь, назвать ее по имени, прикоснуться к ее крошечным пальчикам и щечкам. Она хотела этого больше всего на свете, и ради этого была готова ублажать Хирото часами. Тот на меньшее бы и не согласился – изголодавшись за месяцы, пока Тенген-сама запрещала ему тревожить чрево рабыни, теперь он никак не мог насытиться, и до самого утра изводил ее по-всякому. Ее кожа горела от поцелуев и укусов, ей было больно, да и спина почти полыхала от того, что ей не давали покоя. В другое время она уже давно потеряла бы сознание, но сейчас Утахимэ постоянно возвращала себя к действительности, цепляясь только за одну мысль о скорой встрече с дочерью. Она выбрала для дочери имя, и ей хотелось скорее произнести его, чтобы малышка поняла, что она желанна и любима на этом свете – что хоть одна живая душа ждала ее как маленькое чудо и драгоценное дитя, а не как будущего воина, которого можно использовать для сражений. * Путь до дома занял пять дней, и сразу же после приезда Сатору направился к Тенген-сама, поскольку только ее мог узнать в том видении. Он не встречался ни с кем и не заехал домой, хотя ему следовало бы хотя бы принять ванну и сменить одежду. Однако дело не терпело отлагательств, и он считал, что должен был как можно скорее внести ясность в самый главный вопрос – где находилась Утахимэ. Его встретила пара слуг Тенген-сама, и Сатору без слов проводили внутрь ее большого дома. Тенген-сама жила в охраняемом доме, окруженная прислугой и стражниками, готовыми по первому же ее слову отправиться куда угодно. Почитаемая как богиня, не стареющая и чувствовавшая всех эсперов и проводников этого мира, Тенген-сама имела огромную власть. Это был редкий день, когда Сатору решил воспользоваться своим царским происхождением и заявиться без приглашения в этот уважаемый дом. Его, конечно же, впустили без единого слова, но как только он встретился к хозяйкой, та сразу же все объяснила. – Такое позволено только сильнейшему в мире, – сказала она. Титул второго сына императора тут совершенно ничего не решал. – Уже не сильнейшему, – ответил Сатору, входя в зал и усаживаясь на специальное место для гостей. – Я видел, как родилась первая девочка эспер. Сильнейшая. Я почувствовал в ней эту силу на расстоянии, и я думаю, что другие эсперы также это знают. – Да, каждый, кто способен сражаться, кто когда-либо участвовал в боях – каждый ощутил ее присутствие. Теперь ход вещей изменится. Скоро моя помощь будет вам не нужна. – Я слышал голос женщины, давшей жизнь этому ребенку, – сказал также Сатору. – Я хочу знать, где находится эта женщина. Также я хотел бы получить ваше разрешение на воспитание ребенка. Как второй по силе эспер я могу воспитать ее лучшим образом. Я помню все испытания, через которые прошел, я помню, как меня учили обращаться с большой силой. – Ты слышал голос женщины, родившей ребенка? – спросила Тенген, откидывая голову назад. – Никто из эсперов не видел и не слышал ничего подобного. Все они только лишь ощутили, что в мир прибыла сила – почувствовали всей кожей, как и ты. Однако никаких видений они не получали. Это может говорить только об одном, и ты уже должен понять, к чему все случилось. Странно, что не стремишься выпытать, чей это ребенок. – Мне нет нужды спрашивать о таком, – твердо сказал Сатору. – Чьей бы ни была эта девочка, я воспитаю ее достойно. – Это твой ребенок, Годжо Сатору, – сказала Тенген. – Я поняла это, как только она открыла глаза. И лишь поэтому я отвечу на все твои вопросы. Через тебя в этот мир пришла огромная сила, которая позволит мне уйти на долгожданный покой. Мы с тобой обязаны сберечь эту девочку. Отныне врата начнут появляться чаще, и существа начнут охотиться за ребенком, пока твоя дочь еще мала, чтобы убить ее, пока она не получила всю силу. Лучше тебя никто не справится с ее защитой. А женщина… пусть она будет наградой для тебя. Ты никогда не получал достойного вознаграждения, да и просишь ты не очень много. Женщина и ребенок находятся в доме его величества великого сына Хирото. – Вот как? – холодея только от мысли, что этот молодой распутник держал Утахимэ в своем доме, вздохнул Сатору. – Забрать их будет непросто, поскольку вредить будущему императору запрещено. Ты, конечно, можешь кого угодно с лица земного стереть. Да хоть весь город! Ты уже давно мог бы уничтожить свою семью, но ведь ты знаешь, что людей волновать нельзя. Переворот принесет беспорядки, и люди, ради которых ты сражаешься, начнут убивать друг друга, как это бывает, когда одна власть сменяет другую. Убитых будет слишком много, и как раз в этот момент существа нападут на город. В сумятице мир потеряет себя, и ты, конечно же, выживешь, но кроме тебя никого не останется. Помни об этом. Не причиняй вреда великому сыну и храни свою семью. Сатору поднялся со своего места и провел ладонью по одежде, разглаживая ее. – Женщина по имени Иори Утахимэ и дочь, которую она родила от меня – вот теперь моя семья, – сказал он. – Благодарю за ответы на мои вопросы.