Настоящая власть - это сила

Ей снилась золотая пыль, кружившая спиралью над руинами и черными разломами земли. Ей снились почти почерневшие глаза господина – не золотые, а бездонно, беспросветно черные, настолько темные, что даже свет не находил в них отражения. Ей снились крепкие руки, сомкнувшиеся вокруг нее, и слова, сказанные шепотом. «Я убью тебя, но не отпущу». Утахимэ проснулась, задыхаясь и страдая от жара – ей казалось, что комната разрушалась прямо перед глазами, что мир сворачивался и разлетался на мелкие осколки. Она уперлась руками в постель и с большим трудом поднялась, усаживаясь. Голова болела, а тонкая рубашка прилипла к коже. Хирото рядом не оказалось, и это было к лучшему. Она опустила босые ноги на пол и наклонилась вперед, тяжело дыша и стараясь прогнать прочь с глаз страшные картинки сна. Когда сердце ее унялось, она оглядела постель – нужно было сменить простыню, поскольку она промокла. Верхнее платье Хирото все еще лежало там, где он сбросил его прошлой ночью – значит, удалялся он в спешке. Вероятно, во дворец прибыл кто-то из его семьи – только тогда Хирото покидал ее комнату так быстро, даже не одевшись. При дверях все еще стояли евнухи, но разговаривать с пленницей им запрещалось строго-настрого, так что добиться от них хоть слова было нельзя. Утахимэ уже давно поняла, как хитро была устроена ее темница – она находилась в темном углу длинного коридора, на верхнем этаже да еще и с охраной у двери. Одной из темных ночей она пыталась примериться к высоте – сняла все постельное с кровати и скрутила в толстый жгут, соединила узлами, но не сумела достать до земли. Можно было бы и прыгнуть на удачу, но пока что в этом не было необходимости – Утахимэ все равно не знала, куда ей бежать. К тому же, двор часто обходила охрана, да и служанки в дневное время постоянно сновали под окнами туда-сюда. Утахимэ завидовала им – они-то могли передвигаться, радоваться солнцу и ветру, а она уже целую вечность провела взаперти. Хирото о ее прошлом ничего не знал – ему не было известно, что когда-то Утахимэ танцевала, а потому знала пределы своего тела и умела терпеть боль столько, сколько другим было не под силу. Ежедневные репетиции и уроки закалили ее еще в детстве, и хотя сейчас она растеряла навык, но привычка стискивать зубы и идти вперед, поправ боль и страх, никуда не пропала. Избалованный и капризный великий сын считал ее простой игрушкой, и ему невдомек было, что Утахимэ уже несколько раз обдумывала разные планы побега, и единственное, что сдерживало ее – она не знала, где был ее ребенок. Где искать малышку? В этом ли она доме или Хирото отослал ее в один из своих многочисленных домов? А еще не знал Хирото о том, что имевшая дело с музыкой бывшая танцовщица до сих пор обладала острым слухом, и порой тешила свое воображение, подслушивая разговоры прислуги – просто, без цели, только чтобы хоть чем-то себя занять. Книг ей не давали, прясть, шить и по-иному рукодельничать запретили. Хирото держал ее как игрушку для собственной услады и видел в ней лишь красивое тело, которым можно было вдоволь пользоваться каждую ночь. Однако Утахимэ держалась только на том, что ежедневно ловила обрывки разговоров о стирке, о приготовленных блюдах, о разных секретах, а когда ей везло, то прислушивалась к музыке, доносившейся из главных залов во время праздничных приемов. Вот и сейчас она подошла к окну, распахнула его настежь и, презрев холодный ветер и тяжелый воздух, прильнула к этому единственному напоминанию о былой свободе. Теперь только окно и позволяло ей вспоминать, как хороша была жизнь раньше. И чем она ей не нравилась? Разве плохо было гулять по двору, бродить по коридорам, заниматься шитьем или мести дворы и чистить котлы? Разве была она несчастна, когда засыпала каждый вечер в своей постели, и мужские руки не терзали ее тело, губы не оставляли мокрых следов на шее, а внутрь не протискивалась горячая и твердая плоть? О нет, та жизнь была идеальной – Утахимэ теперь точно знала это. Ей хорошо платили за работу, она копила деньги и время от времени могла радовать себя приятными мелочами, ходить на рынок, видеть родителей. Та жизнь была очень хороша. Утахимэ стояла и дышала холодным воздухом, наполняя грудь и ощущая, как силы вновь начали перетекать по ее телу. Закрыв глаза, она вдруг подумала, что перемены очень близки – протяни руку, и все будет здесь же. Она еще ни разу не видела дочь, поскольку Хирото только и умел, что брать, но ничего не отдавал, хотя и обещал ей показать ребенка. Ей не было известно, жива ли была ее малышка, где она находилась, хорошо ли с ней обращались. Евнухи и девушки, приносившие еду и одежду, никогда не отвечали на нее вопросы, и Утахимэ знала, что даже если они бы рискнули это сделать, их тут же настигло бы суровое наказание. Однако не могла же она жалеть всех подряд, когда ее собственный ребенок – такой беззащитный и маленький! – находился где-то невероятно далеко. Она почти свесилась из окна, и тогда услышала, как шедшие внизу девушки переговаривались между собой, называя имя его светлости Годжо Сатору. Девушки были взволнованы и хихикали – они были в прекрасном возрасте, в котором каждая из них еще могла мечтать и волноваться. Утахимэ же сейчас волновала только ее дочь. «Если они этими своими голубыми глазами хоть раз на меня взглянет, я тут же умру от восторга», – говорила одна из девушек. Пришло время рискнуть. Утахимэ подумала, что хоть и не было никакой возможности уточнить, в связи с чем возник такой разговор, но все же сегодня господин Годжо действительно мог бы прийти в этот дом с визитом. Хирото принимал практически всех членов семьи, но его светлость здесь еще ни разу за все это время не появился, да и разговоров о нем не было. Могло быть и так, что одна из девушек была приглашена на какой-то праздник во дворце в качестве работницы, и теперь просто воображала, как могла бы пересечься взглядом с господином Годжо. В таком случае Утахимэ могла горько поплатиться за свое решение, но она подумала, что лучше было бы пострадать в очередной раз, а не томиться в неизвестности. Если господин Годжо действительно здесь, нужно действовать. Она стянула простыню с кровати, сорвала штору с окна и связала их вместе. Длины плотен не могло хватить до земли, так что она, немного подумав, привязала к ним еще и верхнее платье Хирото, оставленное им в спешке. Это платье было длинным и крепким, сшитым из лучшего шелка. Привязав один конец получившегося полотнища к ножке кровати, Утахимэ, не позволив себе передумать или усомниться, перебросила длинный конец через окно и быстро перелезла наружу. Ей казалось, что все глаза этого дома переметнулись к ней, и что Хирото увидел ее в тот же момент, когда она вознамерилась совершить побег, но что ей еще оставалось? Ослабевшие за время заточения руки и ноги плохо слушались ее, ткань скользила сквозь пальцы, но она цеплялась за нее из последних сил, внутренне повторяя, что лучше уж упасть и переломать ноги, чем продолжать жить как зверь, заперты в клетке. Ее ноги коснулись земли в тот момент, когда одна из служанок увидела ее и подняла страшный крик – Утахимэ и опомниться не успела. Возблагодарив небеса за то, что опуститься на землю ей удалось без боли, Утахимэ бросилась наутек, не жалея босых ног и не обращая внимания на порванный в этой суете подол платья. Она неслась, не разбирая дороги и надеясь только на то, что ей удастся выбраться во двор и оттуда уже позвать господина. Служанка позади нее неистово вопила и бежала следом, но Утахимэ понимала, что не могла проиграть – где-то была ее дочь, которую держали с завязанными глазами, чтобы она не раздражала Хирото и не пробуждала вопросов среди других слуг. Где-то был ее ребенок, который не видел света и жил в холоде. Как она могла остановиться? Она бежала вдоль стены, а затем завернула за угол и наткнулась на стражников, привлеченных криками служанки. Ей показалось, что все было кончено – она упала назад, когда один из мужчин протянул к ней руки. Собрав все силы в кулак, Утахимэ сделала глубокий вдох и закричала – даже громче, чем девушка, оповестившая стражу о ее побеге. Если бы когда-то ей сказали, что ее голос будет звучать именно так, она ни за что не поверила бы этому и никогда не признала бы его, до того страшен был ее крик – она не нашла ни одного слова, а голосила как раненое животное, разрывая горло и легкие. Стража тащила ее назад, желая поскорее спрятать от посторонних глаз, и вскоре чья-то широкая ладонь закрыла ее рот и сдавила так, что казалось, будто лицо могло просто лопнуть от этой хватки. Утахимэ отчаянно сопротивлялась и боролась, но уже ничего не могла сделать. Ее дотащили до задней двери дома, и надежда была почти потеряна, но в какой-то момент она вновь оказалась на земле, и стражники как будто даже не отпустили, а просто бросили ее, отстранившись. В тишине вмиг затихшего двора раздался голос господина Годжо. – Иори Утахимэ, подойди ко мне. Поскольку бросили ее так, что она оказалась спиной к говорящему, Утахимэ, едва шевеля ногами, развернулась к господину и, не поднимая головы, бросилась на колени, прося прощения за непочтительность. Она не смела поднять глаза и взглянуть на человека, которого не видела примерно год, но даже сейчас, после жизни взаперти, она могла припомнить каждую черту его лица и предположить, каким оно было, когда он обращался к ней. – Поднимись, – сказал господин, обращаясь к ней. – Прошу вашей милости, – склоняясь еще ниже и хватая руками землю, чтобы не сойти с ума и ощутить хоть что-то, хрипло взмолилась она. – Прошу вашей милости, ваша светлость господин Годжо Сатору. Я не смею просить о большем, но только молю вас об одном – в этом доме должен быть мой ребенок, порождение моего чрева. Умоляю вас, ваша светлость, заберите его отсюда. Ваша никчемная рабыня родила этого ребенка, глаза которого в точности похожи на ваши, как я могла услышать от хозяина этого дома. О себе я не прошу, но только… только заберите моего ребенка отсюда, умоляю вас! – Разве у ребенка нет имени? – спросил господин, и Утахимэ почувствовала, что он опустился к ней, присев на корточки. – У такой чудесной девочки обязательно должно быть имя. – Я назвала ее Сатоко, но она… она еще не слышала этого, я не имела возможности увидеться с ней, – чувствуя, как обжигающие и едкие слезы выступили на глазах, прошептала Утахимэ. – Ваша никчемная рабыня не позаботилась о ребенке, и она ожидает наказания за это. – Сатоко – чудесное имя, – одобрил господин, опуская ладонь на ее голову. – Так мы и будем ее звать. Затем он положил руки на ее плечи, и Утахимэ вздрогнула всем телом – она была одета только в нижнее, да и после бессонной ночи с Хирото даже умыться еще не успела. Ее волосы были растрепаны, и она, должно быть, выглядела как горная ведьма, а не как обычный человек. И все же господин Годжо притянул ее к себе, а в следующий момент подхватил на руки и прижал к своему плечу. – Мои руки перепачканы, – запротестовала Утахимэ, пытаясь вывернуться, но господин крепко прижал ее, обхватывая всего одной рукой за талию, а второй освобождая край верхнего платья, чтобы накрыть ее спину. Таким образом, завернув ее в широкий край своего платья, он перехватил ее обеими руками и прошептал: – Сегодня ты увидишь нашу дочь. Клянусь, сегодня ты и она – вы обе будете спать в другом доме. Утахимэ прижалась к нему всем телом, ища защиты и спасения, и ей хотелось, чтобы другие люди просто исчезли. И ведь господин Годжо действительно мог это сделать! Он крепко держал ее одной рукой, и стража расступилась, пропуская его вперед. – Мы возвращаемся к Хирото, – твердо сказал он, перехватывая ее так, чтобы она не соскользнула на землю. – Он покажет нам, где наша дочь. Ей очень захотелось воспротивиться этому, попросить не уходить к Хирото, а расспросить кого-то из стражи, но она понимала, что без ведома хозяина в этом доме было ничего не добиться. Оставалось утешаться только тем, что господин крепко держал ее, и его твердая рука ни разу не дрогнула, пока он нес ее, прижав к своему плечу. Она не смотрела по сторонам и все это время лежала, почти зажмурившись, и господин без сомнений шел вперед. Почему-то у нее не возникло ни единой мысли о том, что господин мог бы вручить ее прямо сейчас Хирото, словно пойманную беглую рабыню, коей тот ее и считал. Почему же Утахимэ чувствовала такую уверенность в этом мужчине, дважды взявшем ее силой и оставившем в ее чреве жизнь, о которой она и не помышляла? Господин Годжо причинил ей много боли, но Утахимэ верила ему и не сомневалась, что он мог спасти ее дочь и ее саму. – Как ты смеешь касаться моего имущества? – голос Хирото заставил ее вздрогнуть и сжаться. – Утахимэ, немедленно отойди от него! Разве ты забыла мои слова? – В моей власти стереть этот дом с лица земного, в моей власти разнести в пыль и тебя, и всю твою стражу, и тебе это известно, – холодно сказал господин Годжо. – Мой ребенок находится в этом доме, и я заберу его прямо сейчас, а ты покажешь мне, где моя дочь. Сейчас же. – Этот ребенок не твой и не мой, – усмехнулся Хирото, чьего лица она все еще не видела, но чей голос заставлял ее вздрагивать от страха. – Это ребенок клиента из борделя, я выкупил ее, не зная, что она носила ублюдка. Я отправил этого ребенка туда, где ему самое место. – Если ты продал мою дочь в рабство, я убью тебя без сомнений прямо сейчас, и уж потом будем судить о моем наказании. – Я великий сын, будущий император! – Даже твой отец и мой старший брат – даже он еще не император! За тобой в очереди есть еще сыновья – у меня много достойных племянников, – холодно ответил господин. – А есть ли кто-то по силе равный мне на этой земле? Никто не спасет эту землю, когда откроются самые большие врата, и без меня эта земля не простоит и мгновения. – Возьми любую рабыню этого дома, но оставь эту женщину, – потребовал Хирото. – Утахимэ, ты трусливая шлюха, хотя бы взгляни на меня! Нет, Хирото не заслужил ни единого взгляда, и Утахимэ прижалась лицом к плечу господина, отказываясь повиноваться. Она не была трусливой шлюхой, а стало быть, обратился он не к ней. Все произошло так быстро, что она даже не вполне поняла, как это случилось, она даже не почувствовала, как оказалась в воздухе, но вот, всего миг, и она уже парила рядом с господином, а Хирото лежал на земле, и она все же видела его – его растрепавшиеся волосы, брызнувшую из его носа кровь. Господин держал ее в воздухе своей немыслимой силой, масштабы которой она не могла и вообразить. Он бросил на это всего одно зернышко своей силы, а ее тело уже держалось в воздухе так, что ей не было нужды вставать на землю, и ее тело было прикрыто его платьем, в которое он успел ее завернуть. С этой силой господину не было нужды бить Хирото по лицу своей собственной рукой, но он все же сделал это – он ударил его так сильно, что разбил нос. – Разнеси это место, дядя, – стирая кровь с лица, прошипел Хирото. – Твой ребенок умрет вместе с нами. Эту женщину я не отпущу. – Каждый из вас имеет сейчас возможность перейти ко мне в услужение, – объявил господин, привлекая ее к себе движением ладони и вновь обнимая так, чтобы держать собственными руками, а не держать в воздухе. Он обращался к слугам Хирото. – Я клянусь прямо сейчас, что тот, кто укажет мне место, где находится моя дочь, будет щедро вознагражден и никогда не понесет наказания от великого сына Хирото. Остальные же будут убиты как свидетели его позора, так что выбирайте сами – спасете вы свои жизни сейчас, либо так и будете молчать в угоду этому человеку. Одна из женщин, державшихся позади стражи, вышла вперед и, поклонившись, зашагала, указывая путь. – Я прикажу тебя казнить! – крикнул Хирото, поднимаясь на ноги. – Она спасла твою жизнь, – сказал господин Годжо, направляясь за служанкой. Они шли долгими коридорами, и никто не осмелился преследовать их, поскольку господин уже однажды оставил кровавый след в этом городе – все еще помнили, как он уничтожил и растер в пыль бордель «Золотой двор» в приступе гнева, когда ни один из эсперов не успел его остановить. Его сила была известна этому городу, но никто не знал ее настоящих возможностей, так что слуги лишь провожали их испуганными взглядами. Служанка привела их в темную комнату с закрытыми шторами, и господин, щелкнув пальцами, сорвал эти полотна с окон, впуская солнечный свет. Утахимэ в его руках дернулась и всем своим существом устремилась в колыбели, стоявшей в самом углу этого тесного пространства. Господин опустил ее на землю и пошел следом. В маленькой колыбели лежала девочка, на глазах которой и вправду была повязка – узкая и черная полоса ткани закрывала почти половину ее крошечного лица, и Утахимэ едва не разрыдалась от боли и обиды за своего ребенка. Она поспешила коснуться нежных рук, поднявшихся навстречу к ней – услышав и почувствовав присутствие человека, девочка вскинулась в своей колыбельке. Рядом с кроваткой лежала гора зловонных пеленок, которые не выносили вовремя, да и руки, которые Утахимэ поднесла к губам, были грязными и очень уж горячими. И все же, невзирая на все это, она со слезами радости и облегчения поцеловала каждый пальчик своей дочери, забывая о том, что господин стоял позади нее. – Сато-чан, – прошептала она. – Это твое имя, звездочка моя. Сатоко. Так тебя зовут, моя милая доченька. Она просунула кончик мизинца под темную повязку и осторожно приподняла край ткани, чтобы не ранить глазки своей дочери слишком ярким светом – она хотела познакомить ее с этим миром осторожно. Господин, который устал ждать, подошел прямо к ее спине и, положив руки на ее плечи, склонился над колыбелью, заглядывая внутрь через ее плечо. Его большие руки коснулись ее так уверенно и властно, что при всей радости от встречи с дочерью Утахимэ почувствовала и страх – теперь она была в подчинении другого мужчины, с силой которого уже никому не пришлось бы спорить. Она осторожно и медленно сдвинула повязку, позволяя Сатоко привыкнуть к свету, и когда глазки девочки открылись, ее родители замерли от восторга. Голубые лучистые глаза, обрамленные темными ресницами смотрели на них с радостью и спокойствием. Словно не было в жизни этого ребенка бесконечных дней одиночества и тьмы – Сатоко смотрела на этот мир с любовью и встречала его с чистой добротой. Утахимэ взяла ее на руки и прижала к себе. – Твои родители здесь, Сато-чан, – произнес господин, целуя малышку в лоб. Он распорядился забрать служанку, осмелившуюся пойти против Хирото и показавшую им место, в котором жила Сатоко. Эта девушка перешла в дом господина Годжо и была назначена помощницей главной садовницы. Утахимэ и Сатоко отправились в тот же дом и были поселены в самых больших и теплых покоях, находившихся рядом с покоями господина.