Воля господина

Сатору не помнил, чтобы не знал о своей силе – таких времен в его жизни не случалось. С самого первого вздоха он был окружен людьми, что не давали ему спокойно жить, и даже до того, как он произнес первое слово, он уже многократно услышал о своем предназначении. Гордились ли им его родители? Мать, что была наложницей императора, потеряла надежду на борьбу за место императрицы, поскольку родила эспера – воина, а не будущего наследника. Сатору была уготована стезя полководца и победителя, но к управлению страной его был не допустили. Отец же, который возненавидел его глаза, сколько Сатору себя помнил, никогда не смотрел на него. Отцу его голубые глаза казались отвратительными, поскольку таких глаз не было в земле, где он родился. И по этой же причине мать совершенно отдалилась от него – как-то раз император бросил слово о том, что Сатору выглядел «как плод чресел чужеземца, словно рожден дешевой продажной девкой». К его матери император больше не прикасался и в скором времени выслал ее из дворца, а самого Сатору еще в пять лет забрали на обучение, и лагерь эсперов стал его родным домом. Однако на него боялись смотреть. А ему очень хотелось, чтобы хоть кто-то его увидел, поскольку Сатору не знал, был ли он жив или просто казался себе живым и существующим. Ведь если другие не смотрят и не видят, то получается, что тебя и нет? Как же так? Он ничего не ощущал в себе – кроме той силы, что тяготила его с младенчества. Его боевыми заслугами отец никогда не интересовался, ни одного подарка или похвалы он не получил. Пока не одержал первую большую победу. Тот день запомнился ему надолго, но не потому, что отец призвал его и позволил восседать подле себя, пусть и по левую руку – тогда Сатору впервые проводил в обществе праздник, и он даже не понимал, по какому случаю было устроено торжество. Помнил он только, что давали большое представление с танцовщицами, и вот одна из них – совершенно очаровательное создание, каких он в жизни не видел, смотрела на него во все глаза. Она кружилась как лепесток, подхваченный ветром, но ее взгляд всегда возвращался к нему. И тогда Сатору сказал себе. «Вот же я! Я существую, я жив, потому что эта девочка видит меня». И эта девочка была самой очаровательной из всех, она была самой легкой, тонкой и гибкой, ее движения были изящны и одухотворены, ее улыбка была чистой и теплой. Она была одарена больше других, и Сатору знал это, хотя и видел ее только по большим праздникам. Сатору продолжил одерживать победы, и император более не скрывал его – он посчитал, что второй сын заслужил быть у двора хотя бы изредка. Кроме того, многие почитали его глаза как священный дар, и даже иноземные господа, когда наведывались с визитами, преклоняли перед ним колена, поскольку пусть среди них и встречались обладатели голубых глаз, но ни у кого они не были такими лучистыми и повергающими в трепет. Когда же его боевая слава разнеслась по всей обитаемой суше, императорская семья более не могла держать его в статусе опального сына, и ему построили дом в самом сердце империи. Он хотел просить отца отдать ему танцовщицу по имени Иори Утахимэ в наложницы, поскольку уже с четырнадцати лет засыпал с ее именем на губах и твердо решил оставить ее подле себя. В этой жизни он познал многое – и боль, и страх, и унижение от отчуждения в собственной семье, и незнакомое чувство роскоши, и поклонение от людей, считавших его божественным посланником. Однако любви он не знал, и только хотел, чтобы единственная женщина, что привлекла его взор, находилась рядом. Он усердно трудился и сам назначил себе ее в награду – Сатору планировал победить столько раз, сокрушить столько врат, чтобы отец не посмел отказать ему в просьбе. Он никогда ничего не просил, и Иори Утахимэ должна была стать его первым даром, его первым настоящим трофеем. Теперь она была с ним. Сатору ни на миг не задумался о том, что она была опорочена – сам помнил, как находил ее подле себя в синяках и укусах, как проводил пальцами по пятнам крови. Он знал, что Утахимэ была изящна и не могла спорить силой с мужчиной, а Хирото был здоровым молодым человеком, имел высокий рост и крепкие руки. Разумеется, Хирото брал ее бесчисленное множество раз, но что это меняло? Сатору собирался наказать его в свой срок, а Утахимэ считал своей по праву и не желал от нее отказываться. Он не мог дать ей статус наложницы, поскольку тогда Хирото раструбил бы по всей империи, что его дядя ввел в свой дом продажную женщину, и это привело бы к большим волнениям. Воспитанный с детства в словах о своем предназначении, Сатору и представить не мог, что навредил бы обществу – городу и империи, ради которой проливал кровь. Любые волнения могли бы пошатнуть мир в этой стране, и тогда не избежать больших жертв. Именно поэтому он не мог убить Хирото прямо сейчас – враждовать с наследным принцем, коим являлся его старший брат, сейчас было невозможно. К тому же, игры за главенство в доме продолжались, и убийство великого сына могло бы дать ход другим интригам, о которых Сатору было известно многое, но без подробностей. В его тихом доме нашлось достаточно места для Утахимэ и Сатоко, и он считал, что теперь уж был способен позаботиться о ее безопасности. Император пропустил мимо ушей все жалобы Хирото на то, что дядя вошел в его дом как разбойник, отнял рабыню и унизил его в присутствии слуг – это делалось по той же причине, по которой Сатору не убил его в тот же момент, как понял, что Утахимэ содержалась в его доме. Все делалось ради баланса – и Хирото, и Сатору оба сидели на поводках власти и мира в империи. Ради мира в стране император велел обоим терпеть и разбираться в тишине. – Беда лишь в том, что Сатору не понимает – он важнее любого человека, – любила говорить Мэй, когда навещала Утахимэ и наставляла ее для лучшей жизни с господином. – Он не знает, что мог бы делать что душе угодно, и император, и его брат, и вся страна – все закрыли бы на все глаза, лишь бы он продолжал уничтожать чудищ и врата. Кто такой Хирото? Кто такой император? Кто здесь важнее Сатору, умеющего убивать главных врагов человека? Без любого члена императорской семьи жизнь будет продолжаться, но не без Сатору. Однако он еще не может принять эту мысль. Его приучили не позволять себе думать слишком многое, и он не позволяет себе этого сам. Вначале его били за вольномыслие по рукам и плечам, а теперь он сам внутренне себя сдерживает. Выдрессировать можно и человека, и даже императорского сына. Утахимэ слушала и молчала, понимая, что вмешиваться бесполезно. Возможно, Мэй хотела, чтобы Утахимэ донесла до него эту истину – что он сам волен распоряжаться судьбой империи, поскольку он буквально держал всю страну на одной из своих ладоней. Захотел бы, схлопнул все в кулаке, захотел – раскрыл и подарил жизнь. Он выбрал второе, но вздумал верить тому, что ради этого ему приходится подавлять себя. Его научили, что нет двух благ, одновременно существующих в мире, что всегда есть только одно, и нужно выбирать. А ему выбирать и не нужно было – он мог забрать все, ни от чего не отказываясь. Кроме того, Утахимэ не могла сейчас влиять на господина – она в его присутствии сильно робела и обычно даже глаз поднять не могла. Это был ее спаситель, отец ее дочери, человек, что мог делать с ней что душа велела. Вероятно, император все же боялся своего второго сына – после того, как он ударил Хирото, ему было даровано разрешение оставаться в городе в течение месяца, чем он с радостью воспользовался. Он каждый вечер призывал к себе Утахимэ, они вместе принимали ужин, а на ночь она укладывала его в постель и читала ему вслух старинные истории о боевых свершениях предков. Он касался ее только слегка – иногда брал за руку, иногда пропускал через пальцы концы ее волос, которые сам же и распускал каждый вечер. Утахимэ знала, что когда-то он дойдет и до большего, и ее это пугало. Господин был другим – не таким, как Хирото. И пусть он был сдержан и спокоен с виду, в нем все же ощущалась сила, заставлявшая ее замирать от страха. Хирото был обычным человеком, в котором не чувствовалось силы и власти кроме тех, что были дарованы молодостью и его происхождением. В господине Сатору ощущалась сила, превосходившая все, что знала в своей жизни Утахимэ, но к этому он был также высок и могуч телом, имел очень тяжелый взгляд и не стеснялся устанавливать для нее запреты. Ее родители, встреча с которыми стала одним из самых радостных событий в ее жизни за последний год, жили в доме господина, и видеть их Утахимэ могла каждый день, но господин запретил ей водить их в свои покои, да и ребенка показать можно было лишь однажды. Сатоко находилась под заботой кормилицы, нянечки и самой Утахимэ, другие люди к ней не допускались. К тому же, оставаться в комнатах родителей Утахимэ также не позволялось. К чему был этот запрет? Мэй говорила, что Утахимэ не даровала господину своего внимания, и он, словно капризный ребенок, запрещал ей дарить это внимание другим. А что могло изменить это внимание? Иногда, когда его не занимали дела во дворце, господин призывал ее и днем, и тогда он гулял с ней по заснеженному саду, поил горячим чаем и баловал красивой музыкой – ради этого он приглашал в свой дом лучших музыкантов. Он купил ей множество красивейших одежд, одарил книгами и бумагой для письма, тушью для рисования и даже цветными красками, что ценились как золото. Все его дары были ей в тягость, но Утахимэ принимала их и всегда благодарила. В один из вечеров господин принес ей красивые кандзаши и показал, когда они уже были наедине. Он пожелал сам украсить ее волосы этими изящными заколками с лучшим жемчугом и тонкими, словно живыми цветами. Утахимэ послушно обратила к нему свою спину, и тогда, оставив кандзаши в ее волосах, господин провел пальцем по ее шее сразу под затылком, жарко прошептав: – Знаешь ведь, как я желаю тебя. Что же не окажешь мне милость? Сколько мне еще сдерживаться? Утахимэ не могла прибегать к уловкам, которым учила ее Мэй, ей было стыдно и слишком боязно делать всякое разное перед господином, и она могла быть только честной – она повернулась к нему и, усевшись на пятки, сказала: – Знаю, господин Сатору, но я не умею быть нежной с мужчиной. Ничему ее Хирото не научил, хотя и брал каждую ночь и каждый день, как только выдавалась возможность. Все, что она знала с ним – насилие и унижения. Он сам приходил, бросал ее на постель, срывал одежду и вгрызался в нее как животное, и Утахимэ оставалось терпеть и иногда стараться притворяться, что ей не отвратительны такие прикосновения. На самом же деле она оставалась все той же девушкой, страшившейся мужского естества – никакого удовольствия она с мужчиной не познала, да и ублажать особо не умела. Все ей до сих пор было противно и страшно, все было незнакомо и чуждо. – Позволишь ли мне самому коснуться тебя? Мой сердечный друг говорит, что я должен постепенно привлечь тебя к своей груди, но я знаю, что как только коснусь твоих губ и кожи, не сумею остановиться. Так что прости меня. На следующей неделе я отправляюсь в поход. Когда вернусь, опять брошусь на тебя – даже если Мэй будет ждать меня в спальне, я к ней и не притронусь, я себя знаю. Я тебя разыщу, даже если в сундук от меня спрячешься – разыщу и возьму там же, где найду. Поэтому я хочу сделать это сейчас. Мы проведем вместе каждую ночь до моего отъезда. Привыкай ко мне, узнавай меня. Это необходимо тебе, потому что я впредь тебя в покое не оставлю. – Да, господин. – По имени, – потребовал он. – Да, Сатору. Звук его имени еще слетал с ее губ, когда господин схватил ее за плечи и склонился к ее лицу. Утахимэ почувствовала, как подскочило в груди сердце, как мигом похолодели руки – стало страшно и очень захотелось убежать из комнаты. Сделать что угодно, чтобы оказаться в другом месте, а не здесь, не с этим мужчиной. Да и вообще с каким бы то ни было мужчиной! Его губы оказались на ее губах, и Утахимэ заставила себя не сжимать зубы, а впустить господина – позволить ему войти в ее рот, принять его жадный и проворный язык. Она сжала кулаки и сдвинула брови, борясь с собой – все вновь ощущалось слишком неправильным, и она с трудом представляла, как позволит ему большее. – Если хочешь бить меня, то бей. Если хочешь царапать, не отказывай себе в этом, – прошептал господин, отрываясь от ее губ и поднимаясь на ноги, чтобы перенести ее к постели. – Хочешь бранить меня последними словами, делай это. Только знай, что это меня не остановит. Ты не можешь меня остановить, даже если расплачешься. – Я понимаю. – Ни в чем себе сейчас не отказывай, – прошептал он, срывая с нее верхнее платье, а затем распахивая и тонкую сорочку. Утахимэ вынула из волос шпильку, которую господин сам воткнул в ее волосы этим же вечером – она убрала ее подальше, чтобы избежать соблазна заколоть его. Не только господин хорошо знал себя – она тоже отдавала себе отчет в том, что от страха и отвращения могла покуситься на его жизнь и попытаться воспользоваться острой кандзаши как клинком. Господин проследил за ее движением, а затем улыбнулся, и это была улыбка дьявола, не иначе. – Вот как? – приподняв брови, прошептал он. – Настолько я тебе противен? – Не вы, – ответила Утахимэ, закрывая груди руками и сжимаясь под его взглядом, – но близость с мужчиной противна мне. Я не раз ее испытала, но всегда находила в ней только боль для души и тела. Он убрал одну ее ладонь от груди и заменил своей рукой. – Твое тело ценно и прекрасно, Утахимэ. Я не стал бы его калечить, если бы только мог себя сдержать, когда мы были. Тогда мои глаза были золотыми, но сейчас ты со мной не для очищения от проклятой силы, а для удовольствия. И твоего тоже. Обхватив ее грудь снизу, господин прильнул к ней губами – вначале над соском, а после и его втянул в рот, но сделал это мягко и тепло, не причиняя боли. Он скользил другой рукой по ее телу, обхватывал талию и сжимал ее бока пальцами, касался бедер и ягодиц, и Утахимэ не успевала за ним – едва она тянула руки, чтобы защитить одно место, как он уже оказывался в другом. Он облизал и исцеловал ее груди, покрыл поцелуями шею и уши, даже успел лизнуть нос и подбородок, он вновь и вновь припадал к ее губам и врывался языком в ее рот, и порой Утахимэ казалось, что от этого тоже можно было зачать – только от языка. Впадая в неистовство от поцелуев, господин хватал ее лицо ладонями и не позволял отвернуться, ее руки оставались свободными, но она уже не помнила, что хотела оттолкнуть его. Она лишь хваталась за него сама, словно тонула и держалась за него как за единственное спасение. – Что за аромат… – выдохнул господин, уткнувшись носом в ее шею и втянув воздух. – Дышал бы тобой всю жизнь до самой смерти. Он вновь держал ее грудь одной рукой, а второй взял ее ладонь и направил к своему члену. – Обхвати его, – прошептал он. – Он вовсе злой и не хочет тебя убить. Что же ты дрожишь, будто он страшнее чудища? Утахимэ послушно взяла его член – хотя бы это она могла сделать. Она могла и ртом его ублажить, потому что Хирото не раз принуждал ее к этому пощечинами и пинками, и с некоторых пор ей стало безразлично, что делать, лишь бы не умереть от побоев. Однако господин хотел, чтобы она лишь взяла его рукой, и это было легко. Однако… Сердце зашлось, и дыхание остановилось. Утахимэ подняла на господина испуганный взгляд. – Я родила Сатоко, я смогу… – прошептала она. Господин рассмеялся, но по-доброму. – Эта часть меня желает быть в тебе, – сказал он прямо ей на ухо, лизнув мочку. – Желает оказаться внутри и не выходить до рассвета. Так все и было. Утахимэ немного сопротивлялась, когда господин втискивал в нее свою плоть, снова распирало изнутри, и даже роды не спасали – он все еще с трудом входил в нее, так что было даже немного больно. Утахимэ мотала головой, но кусала губы и не просила остановиться – теперь она знала, что сможет принять его и не умереть. Господин отвлекал ее поцелуями, а когда вошел более чем наполовину, принялся целовать глубоко и непристойно, постанывая от удовольствия. Утахимэ сжималась под ним и била пяткой по постели, ей казалось, что это никогда не закончится, но господин держал ее крепко и двигал бедрами, вдавливаясь в нее. Его дыхание стало хриплым, он низко и тихо стонал, и шептал разные глупости – слова, от которых алели щеки. – Мне не нужно другого рая, – говорил он, глядя прямо ей в глаза. – Ты – мой рай. Навсегда. Утахимэ накрыла его губы ладонью, чтобы он не богохульствовал, но он поцеловал ее руку и засмеялся, запрокидывая голову. – Если бог тебя сотворил, тогда он достоин восхищения, – сказал он. – Никого безупречнее в этом мире нет. Роди мне еще ребенка. Роди мне детей, Утахимэ. Будь в моей постели каждую ночь, только одному мне дари себя. Каждое его движение выбивало из нее дух, и Утахимэ стонала против воли – вначале от легкой боли, а затем уже от иного чувства, которое ей было понять слишком уж тяжело. Господин излился в нее и один раз, и другой, но так и не покинул ее тело – оставался внутри, пока вновь не становился готовым двигаться и брать ее. Он и брал ее почти бесконечно долго, ей оставалось лишь держаться за его плечи и тихонько хныкать, умоляя отпустить ее или хотя бы позволить полежать в покое, сдвинув ноги. Под утро Утахимэ задремала, совершенно выбившись из сил. Господин был еще на ней и в ней, она не могла столкнуть или сдвинуть его даже в начале ночи, а на рассвете она не ощущала себя самой, и именно тогда произошло то, чего она не могла понять. Сквозь дрему она чувствовала, как господин вновь начал толкаться в нее – она сбилась со счета, сколько раз он изливался в нее, ей казалось, что ее живот стал больше от его семени, а бедра окаменели и перестали слушаться. Он двигался медленно, целовал ее плечо и водил рукой по бедру, талии и животу. Шептал, как она прекрасна, и что после такой ночи он весь мир готов покорить и положить к ее ногам. Шептал, что днем она должна выспаться, чтобы и следующую ночь ему подарить точно так же. Шептал много глупого и стыдного, и Утахимэ начала вновь просыпаться – она продремала совсем немного, и из сна ее вывело странное чувство. В ее животе словно собралось тепло, охватившее и поясницу, и все внутри, в самой глубине. Она приподнялась и выгнулась на постели, и господин, поняв, что сумел подарить ей блаженство, наклонился к ней и сцеловал ее первый стон удовольствия, который она издала тихо и нежно, всхлипнув в конце. Ее тело задрожало, бедра напряглись, тепло разлилось по животу, и она почти сразу заснула – теперь уже крепко и спокойно. Утром господин приказал не будить ее, а когда она сама вышла из покоев, для нее уже была готова теплая ванна и чистое хлопковое платье. Господин велел убрать из ее покоев постель – отныне она должна была спать в его опочивальне, даже когда самого его не было в городе.