Часть 3

      До семи часов вечера Тилль, Флаке, Пауль и Рихард обзвонили всех родственников и знакомых Шнайдера о чем успели несколько раз пожалеть. Три раза потом звонила его сестра, спрашивала, нашелся он или нет, потом отец. Подняв трубку, Рихард нарвался на поток праведного гнева старшего Шнайдера и выслушал тонну упрёков за то, что он и Тилль втянули их сына в кошмар и разврат, каким ему представлялась жизнь метал-группы. Позже звонила одна из его подруг, тоже беспокоилась и пыталась убедить подвернувшегося под руку Пауля, что до сих пор любит Шная, хотя тот засранец и любит свои барабаны больше, чем живую красивую девушку.       — Твою мать, шухеру больше наделали, чем толку… — досадливо подытожил все их неудачное мероприятие Лоренц. — Теперь все на уши встанут.       — Это да, — согласился Рихард и устало потер красные глаза — настроение было хуже некуда. Общение с родителями Шнайдера счастья не добавило, а он сам, похоже, и правда куда-то вляпался.        Его не было ни у кого дома, и вообще в этот день его никто не видел, а последние пару дней так даже мало кто разговаривал с ним по телефону. Те же, кто с ним общался, ничего от него не слышал о планах уехать куда-то и ничего подозрительного в его словах не находил. Шнайдер казался доволен туром, возвращением домой, делился новыми впечатлениями и даже намеку не подавал на намерение куда-то ехать дальше.       «Он и так вымотался с вашими гастролями, куда ему ещё ехать?» — укоризненно спрашивала мать Криса.       «Да черт его знает, куда. Мне самому хотелось бы это узнать» — с досадой мысленно отвечал ей Рихард. Чем непонятнее становилась ситуация с Кристофом, тем сильнее его начинало мутить. На периферии сознания вертелась какая-то мысль, образ…похоже, кадр из того сна, где связанного по рукам Шная запихивают на заднее сидение машины, только поймать и удержать его в голове, чтобы рассмотреть не удавалось. Он вообще сначала не придал значения этому сну — он не ощущался, как вещие. Те он переживал так, будто сам находился в них: с гибелью Оливера, с аварией на заводе — все было настолько отчётливо и реалистично, что Рихард от пережитого ужаса тогда схлопотал себе невроз и долго сидел на транквилизаторах. В этот же раз он видел все отстраненно, будто на экране старого телевизора, да и сама ситуация была дурацкой. Среди бела дня кто решился бы воровать человека? Маразм. Который теперь мозолил ему мозги, как мелкий камушек в ботинке.       Если в самом деле Криса похитили, значит, есть смысл покопаться в этом сне, попытаться вспомнить подробности, может, это поможет найти его, да только, блин, вспомнить нихрена не получается…              Тревога медленно накручивала нервы — что с Крисом? Где он? Жив ли? Что будет, если информация о его пропаже просочится к фанатам и ненавистникам? С одной стороны фаны могут помочь с поиском в качестве волонтеров, с другой — разорвут за то, что допустили такое в группе. Ненавистники…с этими проще. Они, как всегда, обговняют их, где только можно, и будут радоваться. И тогда Фиалик точно ему, как лидеру группы, и Тиллю за компанию отвернет головы, а потом заберёт их деньги на улаживание шумихи в газетах и умасливание журналистов, дабы те лишних помоев о группе не писали. И самое хреновое в этом всем то, что никакие из предполагаемых событий на деле не помогут найти Шная.              — Думаю, в полицию нам всем скопом идти не стоит, — прервал затянувшееся молчание Лоренц. — Надо определиться, кто из нас пойдет туда, а кто останется с Олли. Как он там, кстати?       Последнее обращение было адресовано Паулю, который несколько минут назад спустился со второго этажа.       — Да хрен его знает, я не понимаю, что с ним. Температура спала, но он не просыпается. Вообще. Спит как убитый. — Сидя на спинке дивана, Пауль всплеснул руками и выругался. — Что за жопа у нас опять началась? Нас сглазили, нахрен, или как?       — Не знаю, Полик, может, и сглазили. Что ты на счёт полиции? Пойдешь завтра?       — А куда мне деваться, Флаке? Без меня вы хрен от них чего добьётесь. Они вам покивают-поулыбаются, а как только вы уйдете — тут же забудут, что вы вообще там мельтешили.       — Ну-у, тут ты, пожалуй, преувеличиваешь. Не настолько у нас полиция безнадёжная, — Лоренц, сидевший ниже, на самом диване, дёрнул Пауля за штанину. — В прошлый раз откликнулись сразу.       — Ага…сразу. И кто в итоге нашел Нелле? Вы с Тиллем. А эти потом маньяка ещё полмесяца ловили…       — М-да… — Тилль глухо вздохнул, вспомнив те события, почесал переносицу. — Думаю, наша полиция настолько тугая на подъем, что тут даже ты со своим внушением ничего не исправишь. Риха, что ты скажешь?       — А, что я скажу? Я поеду. Я тут вроде как лидер, и моя рожа не настолько всем известна в отличие от твоей. Думаю, мы с Паулем справимся, — Круспе сидел на большом ящике от оборудования поодаль дивана и ему пришлось сильно потянуться вбок, чтобы достать ритмача и ткнуть в ногу рукой. — Справимся?       — А у нас есть выбор? — в голосе Полика прозвучало что-то жалобное и тоскливое. Тилль не придал значения — мелкий, как всегда, переигрывает.       — Хорошо, вот и решили. Теперь езжайте по домам, а я останусь. Один черт, пока доеду — уже возвращаться пора будет…       Дом Тилля в самом деле находился дальше всего от новой студии, поэтому он чаще всех оставался в ней ночевать после переезда со старой.       — Ты уверен? Не страшно тут одному будет? — Лоренц. Он никогда не ночевал в студии, и вообще даже мысль об этом его изрядно угнетала — огромные окна на первом этаже выходили с одной стороны на глухой переулок, а с другой — на большой пустырь вдоль дороги, где кроме двух геодезических вышек и кустов ничего не было.       — Так я же не один. Олли здесь.       — Ага. Я б на твоём месте ещё больше бояться бы стал от такого соседства, — не удержался от подкола в адрес басиста Рихард.       — Рих, ты чего? — Тилль обернулся к гитаристу и удивлённо вскинул брови. Глаза его расширились и в свете люминесцентных ламп блеснули перламутрово-бирюзовым. — Я думал, вы наконец ужились…       — Ужились… — буркнул Рихард и порывисто встал с места — ему не хотелось продолжать этот разговор. — Если план действий ясен, предлагаю расходиться по домам. Завтра день обещает быть паршивым, значит, надо сегодня выспаться.       — Н-дэээ…согласен, — Пауль тоже слез с дивана, пошел собираться.       — Походы в полицию никому радости не приносят, — поддержал его Лоренц.       Все зашевелились, посползали с мест, пошли собирать вещи. Минут через пятнадцать, когда Ландерс и Лоренц уже собрались и вышли на улицу да встали покурить под фонарем возле здания, Тилль поймал обувающегося Рихарда в коридорчике.       — Рих, ты в порядке? — встав в дверном проеме, негромко спросил он, вглядываясь в Круспе.       — А ты разве не чувствуешь? — резко фыркнул тот, не поднимая головы. Сделал вид, что старательно завязывает шнурки.       — В том-то и дело, что чувствую. Ты злой и нервный. Чего ты боишься? Мы вместе справимся…       — Да? Справимся? Как мы, нахрен, справимся? — Рихард вскочил и ощетинился, как разъяренный дикобраз. — Шнайдера никто видеть не видел, копы завтра пошлют нас вежливо нахер на второй день после пропажи человека, а у нас из всех возможных зацепок только расплющенный телефон и обрывки моего сна, который я не могу, да и боюсь вспоминать дальше! А знаешь, почему?       Рихард сердито сдёрнул с вешалки свою куртку, стал в нее втряхиваться.       — Догадываюсь… — Тилль не реагировал. Заслонился от эмоций Рихарда и старался отвечать спокойно — ему не хотелось поругаться с ним в без того хреновой ситуации.       — Ну, раз догадываешься, значит, не удивляйся, почему я так и не ужился с Олли, — застегнув косуху на груди, Рихард рывком шагнул к двери, но Тилль его остановил. Схватил за плечо, потянул к себе, развернуть.       Тот на удивление поддался.       — Что? — в серых глазах светилась злость, страх, досада и отвращение к самому себе. «Почему я такой? За что мне это все?»       Тилль чувствовал эти мысли и не мог ответить грубостью на грубость.       — Рих… Нам всем стрёмно сейчас, но это не повод ругаться.       — А для чего это повод? Порадоваться тому, что нам впихнули без нашего на то согласия хрен пойми, что, от чего я до сих пор боюсь засыпать без колес? А ты не можешь свободно выйти на сцену? Ну уж нет, я так и не понял этой радости. И не пойму нифига, пока мне будет сниться то, что потом сбывается. Я, блядь, боюсь два раза! Сначала во сне, потом — наяву.       Он всё-таки вырвался и выскочил на улицу, опалив Тилля напоследок кислотно-зеленым шлейфом злости, страха и обиды.       Тилль только хмуро прикусил губу, глядя, как гитарист почти пробежал мимо Пауля и Флаке к своей машине. Лоренц обернулся к Тиллю, заглядывая в окно — Линдеманн только пожал плечами.       Но он понимал Рихарда. Слишком хорошо его понимал, потому что поначалу сам испытывал то же самое — жуткую злость на Оливера. Казалось, из-за него все случилось. Не начни он со Шнаем их дурацкие эксперименты, ничего бы не было, они с Паулем и Рихардом по-прежнему были бы обычными людьми. Но черт этого Ларса дёрнул открыть Шнайдеру его дар!       В какой-то период времени Тиллю казалось даже, что нападение в кафе и все последовавшие за ним события были как бы воздаянием, закономерным последствием получения Шнайдером сверхспособностей и подходящим полем для их приложения. Что-то вроде «Выпросил? Ну, на! Пользуйся». И от этих мыслей его ещё сильнее разбирала досада и бессильная злость, ибо ничего назад вернуть нельзя было, оставалось только приспосабливаться и жить дальше.       Но во время тура его как-то отпустило. Он в самом деле стал прислушиваться к Оливеру. Не к словам — тот говорил катастрофически мало, но к эмоциям. Ридель мог их не проявлять, но не мог не чувствовать, а Тилль как заядлый вуайерист не мог уже не подглядывать. Он пообещал себе понять этого человека.       В эмоциях Ларса, в словах Шнайдера прослеживалась одна и та же линия — они не хотели никому вреда. Оливер в хрупкой радости от того, что его мир кому-то оказался интересен, рассказал Шнайдеру то, что видел в нем, а Шнай, упертый и любопытный по своей природе, решил попробовать. В итоге получили двоих болванов с канистрой нефти и пирофакелом, которые по неосторожности подожгли все вокруг себя к чертовой матери…       Ругать и выгонять было бессмысленно — сломают окончательно и так надломленного Олли, да сделают себе хуже, ибо как бы там ни было — он был единственным, кто более-менее понимал, как им всем обращаться со своими силами. Мог помочь.       В таких размышлениях постепенно утихла злость на басиста и теперь Тилль чувствовал к нему нечто вроде зачатков принятия пополам с любопытством.       Подумав об этом, он глубоко вздохнул и шумно выдохнул — простая штука, но помогала успокоиться. Что ни говори, а Рихард его взбудоражил со своей агрессией. Нельзя было поддаваться этой заразе. И вообще нужно было сходить наверх, глянуть, чего там с Ларсом. Все уже минут семь как уехали, а он все стоит и таращится в пустое окно.              Как Пауль и сказал, Оливер спал подозрительно крепко. Лёжа на животе, он ткнулся лицом в подушку и не реагировал ни на тормошение, ни на слова. Тиллю стало не по себе. Он чуть развернул басиста на бок, чтобы ему было легче дышать, пощупал пульс на шее — он был медленным и тихим.       — Олли, если ты через час не проснешься — я вызову скорую, — негромко пообещал он Риделю и осторожно похлопал его по щеке. — Слышишь меня? Они тебя утащат в больницу.       Но Оливер при всей своей неприязни к больницам не отреагировал. Вздохнул только чуть глубже и повел головой, устраиваясь удобнее.       Тилль сам с облегчением выдохнул — если реагирует хоть как-то, значит, не совсем все хреново. Может, правда перебрал со своими чаями. Хрен его знает, что там в них за травы. Может, снотворное что-то, а он не в курсе. Нахлебался и спит теперь.       Какое-то время Тилль ещё сидел рядом с Риделем. Разглядывал его, думал, вспоминал. Хорошо, что в тот вечер у него дома заснул Шнай, а не Олли. Или не хорошо? Шнай во сне умудряется выглядеть настолько соблазнительным, что Рихарду наяву и не снилось, Олли же аскетично отрешенный и лицо его похоже на маску Будды. Может, ночуй тогда он у него дома, Нелле так не впечатлилась бы и не полезла к нему целоваться?       Если бы да кабы… Поняв, что такие размышления никуда не приведут, он встал со стула возле кровати, пошел обратно вниз. До отбоя ещё было много времени, и он думал набрать в электронный документ хоть часть того, что записывал на бумажках и в блокноте.              Время за работой пролетело незаметно. Он все записал, кое-что переделал, исправил ритмику в некоторых стихах под партии, придуманные Рихой и Шнаем, дописал одну вещь, в которой никак не получалось сложить концовку, потом выпил кофе, ещё посидел, попробовал петь, но спохватился и замолчал.       Олли же спал. Или нет? Наверху было тихо. Он глянул на часы — была половина двенадцатого ночи — что-то он заработался. Вспомнив о своем намерении вызвать медиков, если Ридель не проснется через час, он поднялся с места и побрел наверх в их импровизированную чердачную спальню.       Свет там не горел, но окна тоже были большими и того, что падал с улицы от фонаря было достаточно, чтобы не убиться в комнате и увидеть сидящую на постели тонкую фигуру.       -Оль… — Тилль хотел окликнуть басиста и осекся — тот сидел очень прямо, сложив руки на коленях, по чему было понятно, что он медитирует. Неудобно вроде было его прерывать, но что-то Тиллю показалось неправильным во всем происходящем. Обычно, когда человек медитирует — он спокоен, а Оливеру… было страшно. Тилль почувствовал его состояние еще на пороге комнаты — насколько же оно было сильным?       Осторожно ступая по дощатому полу, он все же подошёл поближе, присмотрелся к Ларсу и невольно вздрогнул — тот сам глянул на него широко раскрытыми, черными глазами.       — Не спишь? — более вменяемого вопроса сочинить не удалось.       — Нет, — едва разомкнув губы, ответил Оливер.       — Как самочувствие? — сесть близко Тилль не решился, поэтому устроился на стуле рядом с кроватью.       — Ничего. Нормально, — снова почти односложный ответ, взгляд на тысячу миль и почти физически ощутимая, заразная волна страха, от которой Линдеманну еле удалось закрыться.       — Да ладно, брось. Я же чувствую, — Тилль наклонился, подался ближе к Риделю. Черт. Он обещал его понять, да и просто так игнорировать паршивое состояние согруппника ему не хватало совести. — Тебе страшно. Почему?       Олли повернул к нему окаменевшее лицо с черными провалами глаз — чёртово освещение — так же маловнятно выговорил:       — Сам пока не понимаю.       — Зашибись…       Тилль пару секунд думал, что ему делать теперь, потом плюнул на все, откинул свои ментальные щиты и пересел рядом с Оливером на кровать.       — А если на две башки попробовать? Может, получится понять?       Ларс не ответил. Покосился на него, как испуганная лошадь, попытался отодвинуться чуть дальше — не получилось. Тилль положил ему руку на колено, чуть потянул на себя.       — Я понимаю, что гуру из меня как из дерьма пуля, но все равно предлагаю тебе пойти и навернуть со мной по пиву. Оно, знаешь ли, помогает промыть мозги. Там в холодильнике ещё осталось, — голос его был спокойным, доброжелательным. Он всеми возможными силами старался держаться адекватно и не поддаваться той жути, которая накатила на него от Оливера. Тот чего-то боялся, а чего — в самом деле не понимал. Беспричинный, безотчётный страх драл его изнутри, и он ничего не мог с этим сделать.       — Пойдем, Олли. Хватит тут в темноте сидеть. Может, там на свету не все так страшно будет.       Он не особо надеялся, что его задумка сработает и был рад тому, что Ридель хотя бы проснулся. А Олли вдруг взял и согласился. Осторожно развернулся из позы лотоса, сполз с кровати и сам побрел в сторону лестницы. Тилль догнал его и приобнял за бок, видя, как его шатает. Лестница была крутой и ему не хотелось, чтобы басист грохнулся с нее и свернул себе шею.              По дороге вниз, правда, пришлось снова закрыться — Олли было неописуемо хреново, хотя он и молчал. Тело говорило больше. Спускаясь по ступенькам, Тилль даже сквозь одежду чувствовал, как сводит дрожью у него мышцы на спине и боках. Черт…что же делать? Он не Пауль, одним взглядом не сможет успокоить и отогнать непонятный страх.       — Я в п-порядке, Тилль… — будто услышав мысли Линдеманна, негромко проговорил Олли. — П-просто холодно. Сейчас чаю с-сделаю — пройдет.       Он понимал, что Тилль чувствует его состояние, Тилль понимал, что Олли понимает все и этот дурацкий поток мыслеощущений отражался в них, как магический коридор в зеркалах для гадания. Конца и краю ему не было, а из черной глубины выглядывало жуткое нечто.       Не в состоянии выдерживать это дальше, Ридель отлепился от Тилля, едва они вышли на ровный пол, и поплелся в комнату, что заменяла кухню. Линдеманн пошел следом.              — Я думал, ты со мной пиво будешь… — проворчал он, доставая банки из холодильника.       — Нет, не хочу, — Оливер колдовал со своей кружкой для чая: насыпал туда разные сушеные палочки, листья и кожурки из разных коробок с самой верхней полки. Он туда прятал свои зелья, чтобы никто другой не добрался.       Когда закипел чайник, он залил кипятком сеновал в кружке и присел на край стола, ожидая, пока настоится. Выглядел он откровенно жутко. Мало того, что худой для своего роста, так сейчас ещё и бледный, как стена, а глаза совсем черные от страха.       — Ты за Шная боишься? — Тилль ковырнул банку с пивом, плюхнулся за стол, где они обычно ели, отхлебнул глоток. После кофе спать не хотелось, да и как тут спать, когда по студии бродит ходячая жуть, наводит страху, а он воспринимает.       Олли не ответил. Опустил голову, нахмурил брови, будто разглядывал свои ноги, потом осторожно прикоснулся к себе. К животу, к груди, будто ощупывая что-то под одеждой, потом потрогал свое лицо, огляделся, будто только что проснувшись… Тиллю стало не по себе от таких наблюдений.       — Олли?       — Трудно сказать, за него ли я боюсь. Я просто испытываю страх, а почему — я не понимаю. Вроде ничего плохого не произошло, но это не проходит. Прости, Тилль.       Он неловко приподнял рукав балахона на левой руке, повертел на запястье серебряную цепочку с какой-то мелкой подвеской, потом снова ощупал себя, судорожно вздохнул, выдохнул и отвернулся к своей кружке с чаем. Стал вылавливать из нее ложкой травяные лушпайки. Тилль не выдержал. Отставив свое пиво, подошёл к Риделю, обнял за угловатые, напряженно вздернутые плечи.       — Перестань, Олли. Мы все завязаны этой фигнёй и если с тобой что-то происходит странное, то кто, как не мы, не я поймём тебя.       — Да, наверное. Только тебя это утомляет. Ты тоже боишься из-за меня.       Худой, тонкий, длинный, но нифига не хрупкий Олли изо всех сил старался держать себя в руках и не впасть в беспричинную панику. Отвлекался на свой чай, на вылавливание чаинок-переростков, на ощущение холодного пола под ногами, горячей руки Тилля на плече, его тяжёлую ауру, переливающуюся густыми зелено-синими цветами морской глубины…на что угодно, лишь бы зацепиться за стабильную реальность. Шная рядом нет, но пока никто нигде не говорил, что его нет в этом мире. Он жив, его найдут, а, значит, ничего непоправимого еще не случилось. Чего он боится? Или…       — Да, ты прав. Такой вот дурацкий уроборос получается с моей способностью, — Тилль оборвал мысль. Он уловил желание Оливера уйти, спрятаться или прогнать его и сам отошёл обратно на свое место. В самом деле им лучше не прикасаться друг к другу в таком состоянии. — Только ты мне скажи, кто не боится? В детстве вон специально травили страшилки, чтобы попугать друг друга. Тебе, кстати, Пауль никогда не рассказывал, как он в детстве в России с друзьями духа вызывал?       Тилль не мог бездействовать. Он видел, что Олли хреново, ему самому было от этого хреново, и чтобы хоть как-то разорвать этот хренов порочный круг он попытался отвлечь басиста от его мыслей.       — Нет. — Тот отреагировал. Обернулся снова к нему, держа обеими руками горячую кружку. — Я не знал, что у него уже был такой опыт.       С этими словами он чуть наклонил голову и поднес кружку к губам, прикрыл глаза и осторожно отпил глоток. Тилль матюгнулся про себя, заметив, как подрагивают его темные ресницы и болезненно хмурятся брови — извращение. Редкостное извращение пить только что кипевшую воду. Он никогда этого не умел и вечно обжигался.       — Слушай тогда! Умора… — стараясь не кривится, глядя как Олли пьет горяченный чай, он стал рассказывать.        Родители Пауля в тот год переехали в Россию. Ему было девять, он учился в обычной школе, а летом ездил с родителями к южному мелкому морю. Там было бедно, но интересно. Он подружился с местными старшими мальчишками и один раз они позвали его с собой вызвать духа матерщиной старухи.       Дело было летом, жара, скукота. Родители на работе, в огородах и бог знает где, а трое подростков были предоставлены сами себе. От нефиг делать собрались, взяли с собой малого пацана, приехавшего из Германии, решили ему показать, что такое злые духи, а заодно повеселиться. Обряд нужно было обязательно проводить в туалете, причем, таком, что на улице. С собой полагалось взять большое зеркало, свечку и бутылку водки. Зеркалом накрывалось очко сортира, на него ставилась бутылка и зажженная свеча, а собравшиеся «медиумы» должны были стоя над этим всем сто раз подряд проговорить «Матюкливая бабка, приди! Выпей водочки, расскажи нам сказочку». После чего из зеркала должен был появиться дух злой, сварливой старухи и сказать, кто из всех присутствующих умрет в следующем году.       Потому как Пауль часто болел в тот год из-за перемены климата, ему было страшно до дрожи в коленках, к тому же старшие мальчишки подливали масла в огонь, рассказывая, как в прошлом году так о своей смерти узнал какой-то из их одноклассников и в самом деле умер. Но он не хотел показаться трусом и вместе со старшими парнями отважно зашёл в дико воняющий деревенский сортир, который нашелся во дворе одного из зачинщиков. Кое-как ему удалось пристроиться в углу, чтобы ни к чему не прикасаться и не влезть в вездесущую паутину. Один из мальчишек на входе в «святилище» зажёг свечу, спичку выкинул и сам осторожно зашёл в сортир, закрыв за собой скрипучую дверь. В атмосфере жуткого и вонючего волнения началось действо. Квадратная дыра была закрыта зеркалом, водка открыта, свеча поставлена рядом. На счёт «три» все начали произносить заветную мантру. Пауль старался успевать за остальными, хотя и неудобно было выговаривать русские слова так быстро, но деваться было некуда. Если кто-то запнется — заклинание не сработает, бабка не придет, а утащит того, кто запнулся, в недра сортира.       И вот, когда мантра была произнесена раз так семьдесят не из тех самых недр, но из-за стены толчка послышались гневные матерные вопли:       — Ах вы бляди негожи! Вылупкы! Це ж додуматься парашу пидпалыть!       Ни Пауль, ни остальные участники ритуала не успели ничего сделать и тем более спрятать свои оккультные причиндалы, как дверь со скрежетом распахнулась и в нее вломилась с веником самая натуральная матюкливая бабка. Вполне живая, злющая и знакомая всем, как ранее милая бабушка одного из зачинщиков.       Она махала веником и сбивала пламя с сухой травы, загоревшейся на пороге сортира от выброшенной спички, а увидев четверых малолетних пацанов с бутылкой водки пришла в неописуемое бешенство. Заорала и заматерилась так, что не только Пауль, но и местные таких выражений не слышали.       — В общем, чертей она тогда ввалила всем так, что и Полик неделю ни сидеть, ни спать на спине не мог, — закончил рассказ Тилль, не в состоянии сдержаться от смеха. Каждый раз, когда он вспоминал эту историю, его разбирало, ибо он слишком реалистично представлял себе все происходившее.       Олли тоже улыбался. Осторожно, робко, как умеет только он, глаза у него немного просветлели и напряженные было плечи свободно опустились в естественное положение.       — Ты вот смеешься, а, между прочим, у этого ритуала наверняка найдется в чьей-то древней культуре какой-то исходный и вполне серьезный вариант, — проговорил он, допивая свой чай.       — О-ой, не смеши. Если я после этого начну фантазировать на тему колдующих над нужником шаманов, нашу группу можно будет записывать в панки, — Линдеманн с трудом перевел дыхание и глянул на Ларса. Тот все так же улыбался самыми краешками рта, сжимал в руках пустую кружку и тоже смотрел на Тилля. Внимательно так, вдумчиво.       — Ты чего? — вокалист не понял значения этого взгляда.       — Спасибо тебе, Тилль. — Оливер отставил свою кружку, сделал шаг к нему и вдруг сам тронул его за плечо.       — А-а? — Линдеманн все еще не понимал, в чем дело. Ощутил перемену состояния Олли, но до конца не понял из-за чего она. Не от самой же дурацкой истории с Поликом.       — Попытаюсь объяснить… в тебе силы не меньше, чем у Шная, но она слишком…острая…ранящая… — он потер кончиками пальцев свободной руки, подбирая слова. — Тяжёлая. Но когда ты радуешься, когда тебе хорошо от тебя тоже можно лечится. Не физически…       — А, понял… — Тилль поднял глаза и чуть отодвинулся назад. — Но, знаешь, мне вообще ни разу не хочется в это углубляться. Я слишком псих на роль психолога.       Он усмехнулся во весь рот, от чего лицо его приобрело в самом деле маньяческое выражение.       — Я ни к чему не принуждаю тебя. Просто говорю, как есть. Меня научили только видеть, но я не могу ничего менять. Ты, как и остальные наши, можешь и видеть, и менять, — в темных глазах Оливера мерцало что-то завораживающее, загадочное, как и то, о чем он говорил. Тилль засмотрелся, понял, что залипает, отряхнулся и мотнул головой.       — Не-не-не, не надо мне тут рассказывать, что я могу, и заливать, что ты ничего не можешь. У тебя магнетизма в глазах не меньше, чем у Пауля! Ты точно уверен, что никаким даром не обладаешь?       Олли понял, что теперь уже Тилль испугался, и отошёл на шаг назад.       — Да, уверен. Я ничего не могу. Это просто твоя сущность. Тебе любопытно узнать предел своих возможностей, вот и все. Это очень сильная штука, так что никакого магнетизма тут не нужно.       — Бррр… — Линдеманн замотал головой, будто отряхиваясь от воды. Страх отпустил Риделя и он стал прежним. Загадочным, мистическим, не от мира сего непонятным и от этого чем-то пугающим (похоже, прав был Рихард). Отталкивающим.       Тилля это настораживало, Рихарда — выводило из себя. Но как бы кто не реагировал — он понимал свою ответственность за его судьбу. Его сила — эмоции и слова. Поэтому, каждое его слово, каждое его действие в гневе может сказаться на любом из них — он уже видел это, прошел через это на примере Пауля и Шнайдера. И не хотел, чтобы в хоть в какой форме это случилось ещё и с Оливером. В один из суматошных дней в туре он вдруг поймал себя на мысли, что при всей странности Риделя он воспринимает его как своего. Часть группы, младшего брата, меньшего сына в большой семье. Такого себе Ивана-дурака из сказок Пауля, который на деле оказывается самый мудрый из всех, ибо видит мир совсем иначе, чем старшие. Умные и серьезные. Вот и теперь он увидел в Тилле больше, чем видят остальные. А Тилль понял, как все случилось со Шнайдером.       Олли, небось, точно так же рассказал ему о его возможностях. Точно так же загадочно смотрел в глаза, а Крис, любопытный, как кошка и упрямый попросту не мог не заинтересоваться этим. Пошел следом и попросил научить.       Что ж. Что сделано, то сделано и грызть друг друга за это бесполезно. Нужно идти дальше. Нужно определиться, чего они хотят для себя в группе. Нужно….нужно найти Шнайдера, мать его за ногу, иначе все остальные размышления не имеют смысла.                            Шнайдеру было невыносимо страшно. Хоть он и служил в армии, хоть и видел не раз оружие — вот так в лицо ему ствол никогда не направляли.       Подняв пистолет от живота, Мадс направил его ему в лоб.       — Если ты поможешь ей — я тебя отпущу. Верну твоим дружкам, и ты больше никогда обо мне не услышишь. А если нет… — он поиграл пальцем на спусковом крючке, качнул пистолетом. — Умрем мы все трое. Она, я… и ты. И, если, тебе после этого уже все равно будет, что дальше, то твоей гоп-компании нет. Ваша группа распадётся, не так ли? Вы вроде обещали никогда не менять состав.       По тонким, бесцветным губам его скользнула такая же бледная усмешка. Шнайдер прикусил язык, чтобы не выругаться и не выдать своего страха и отчаяния. В самом же деле, рухнет тогда не только одна его жизнь.       — Самое опрометчивое, что может сделать человек — это сказать вслух слово «никогда». Только сделай это, и ты сразу же увидишь, насколько оно ничтожно. Когда его сломают и раскрошат в пыль вместе с тем, чего ты клялся не допустить. Я, вот, тоже после армии обещал себе никогда не убивать людей. Но смогу я сдержать свое обещание или нет — теперь будет зависеть от тебя.       Не опуская руки с пистолетом, Мадс отошёл на шаг назад. Потом ещё и ещё, дошел до двери, за которую Шнайдеру дороги не было, ловко открыл ее и вышел.       — Утром я приду за тобой. Вымойся и переоденься в чистое. Я тебя сюда привез, чтобы ты вылечил ее, а не принес ей напоследок какую-то заразу.       Услышал Крис из-за двери последнее наставление, после чего что-то в двери еле уловимо щелкнуло и снова стало тихо.       Несколько секунд он ещё стоял, прижимаясь к стене в жутком оцепенении, потом из него будто вынули разом все кости, и он мешком рухнул на пол. Лежа, понял, насколько сильно был напряжен все это время — мышцы ног, спины, плеч болели и мелко дрожали как от тяжёлой работы.       Мысли путались — его только что практически приговорили. Вылечить безнадёжно больного человека не взялся даже учитель Оливера, что было говорить о нем, когда он только третий год как открыл в себе этот дар, да и то пользовался им не так часто.       «Вот это я влип…»       Не понимая, что делать дальше, Крис тяжело вздохнул, сел, подтянул колени к груди, обхватил их руками и уткнулся в них лицом.       «Этот Мадс определенно рехнулся с горя» — думал он. По идее мужику нужно было посочувствовать, но сочувствовать, когда тебе тычут пистолетом в лицо никак не получалось.       «Псих. Черт возьми, натуральный псих… в самом деле застрелит и сам застрелится, как тот, в кафе… Что делать?»       Чувствуя, как его колотит мелкой дрожью, Шнай нервно стал перебирать пальцами цепочку с подвеской в виде крохотного лотоса на запястье. Что он может сделать? Если человек болен неизлечимо, аура его распадается на части, потому как больное тело не может вырабатывать нужное количество энергии для ее поддержания. Олли говорил ему об этом, когда пересказывал ритуал по возвращению его самого к жизни. Чтобы вылечить такого человека, нужно очень много энергии. Нужно сначала сплести канву, чтобы удержать остатки его собственной ауры, потом наполнить ее чистой энергией (все точно так же), а потом уже пытаться исцелить тело. Только загвоздка в том, что Шнайдер физически был здоров и умирать не хотел. Его тело приняло и ассимилировало то, что отдал ему Оливер из индийского артефакта, заново сплетенная аура прижилась, хотя и была катастрофически хрупкой.       Когда человек болен, а тем более при смерти, такую реакцию запустить чаще всего не удается, потому что дух его уже истощен болезнью и причиненными ею страданиями. Он не может дать нужного стартового импульса, не хочет бороться дальше, но и этого мало. Болезнь тела — только вершина айсберга. Ее причины всегда сидят намного глубже и связаны с тем опытом, который душа человека пережила, поэтому исцелять нужно не только одно физическое тело. Олли говорил об этом Шнаю, он объяснял ему кое-что из индийских техник исцеления души, но они предполагали взаимодействие с исцеляемым. Сознательное общение. А смертельно больные люди чаще всего не способны на это. Они либо физически не в состоянии, либо смирились со своей участью, либо жизнь им невыносима настолько, что смерть кажется лучшим выходом.       Что было с этой девочкой — Шнайдер не представлял. По словам Мадса она была совсем плоха, а, значит, что бы он не делал — результата не будет. Даже если он сплетет ей новую канву ауры, если наполнит ее силой — она долго не просуществует. Оно не приживется и развеется через время. Да, она протянет чуть дольше с такой поддержкой, но чтобы излечить такую болезнь… нужно много времени, сил, а ещё больше — опыта. Нужна тонкая работа: проследить устройство ее собственной ауры, понять структуру слоев, разделить ту энергию, которую он ей даст, в таком же порядке, сплести все эти тонкие уровни по образу и подобию родной, а потом уже, пропуская через них ещё энергию, пытаться восстановить физиологические структуры.       Они с Оливером чуть себе мозги не вывихнули сидя в автобусе с какой-то допотопной книгой, разбирая эту технику целительства. А когда, наконец, поняли, то обоим стало хреново от осознания того, какую грубую ошибку оба допустили, когда посчитали, что для исцеления человека достаточно вбахать в него энергии и образ исцеления, а его тело уже само распределит все как проложено. Хотя в экстренной ситуации с Тиллем и Паулем это сработало, оно обернулось для всей группы и, особенно для Шная с Оливером, жуткими последствиями. И опять же, Тилль и Полик не были больны и умирать не хотели.       Шнайдеру было особенно тошно от этого понимания. Он осознавал степень своего неумения, он вообще не был уверен, что может проделать такую тонкую работу правильно. Он не был уверен, что его хватит на это — хоть Оливер и говорил, что в нем энергии много, его ресурсы не бесконечны. Ему тупо может не хватить сил на все.       Он понятия не имел, как лечить женщин. По словам Ларса, в них изначально больше силы и они устроены иначе мужчин, что нужно для деторождения. Но ему за все время жизни с даром ни разу не довелось прикоснуться к кому-либо из женщин ТАК. Он их просто не видел. Разве, что Нелле в тот самый вечер, и то вскользь, в полубессознательном состоянии…       В итоге…ситуация складывалась безвыходная. Дабы не быть застреленным, он должен был что-то делать, но, что бы он не делал, шансов на благополучный исход практически не было.       От этой мысли стало совсем плохо. Горло перехватило и защипало, на глаза навернулись слезы. Кристоф с силой закусил губу и вцепился пальцами в отросшие волосы — как же все глупо. Обладая таким даром, он не только не сможет спасти ребенка, но и себя приведет к погибели. Н-да. Дум. Не зря, получается, ему это прозвище прилепили.       Некоторое время он сидел, силясь сдержать себя и успокоиться. Пару минут, пока не совладал с дыханием, было невыносимо, потом стало полегче. Мысли перестали скакать, как сумасшедшие, в голове немного прояснилось. Он снова смог думать связно.       Что у него было? Общее представление о последовательности действий и определенный ресурс сил, которые он мог потратить без угрозы для собственной жизни. Все остальное можно было понять, только увидев девочку и ее ауру. В идеале нужно было тянуть время — рано или поздно Олли, Тилль и Риха кинутся его искать. В идеале нужно было узнать, где он находится и попытаться связаться с внешним миром. Подать о себе знак.       Но в идеале не бывает никогда, и это единственный случай, когда «никогда» срабатывает безотказно. Поэтому ему лучше не надеяться на помощь, а тратить силы осторожно и стараться самостоятельно искать возможность сбежать или хотя бы дать о себе знать в полицию. Он же не на необитаемом острове. Место похоже на дом, а, значит, где-то есть телефон и ему нужно добраться до него.       Эта мысль придала сил — ему нужно выбраться. Он нужен в группе, он нужен своим родным. Он хочет жить, поэтому не должен опускать руки.       Если будет шанс спасти девочку — он приложит к этому все силы, но, если нет и она безнадежна — он будет спасать себя.       Придя к такому выводу, Кристоф немного ободрился. Осторожно поднялся на ноги, снова огляделся. Что там этот Мадс говорил о чистой одежде?       Он загляну в тумбу возле кровати и увидел там нечто вроде больничной пижамы. Белая рубашка и широкие штаны на завязке. В это он переоденется утром, а сейчас нужно было попытаться окончательно успокоиться, вспомнить все, что ему говорил Оливер об обряде возвращения и, что они разбирали по книгам потом и настроиться.       Ему нужно отпустить свой страх, чтобы он не мешал и не сбивал с настроя. В конце концов Дум — это не только погибель, но и судьба. Удел. Если ему суждено это пройти, он должен это сделать, раз взялся за эту роль. Как Пауль говорит иногда? «Делай, что должен и будь, что будет?».                     Тилль заснул далеко за полночь и проснулся только к десяти утра. Может, он бы ещё поспал, но приехал Флаке и начал всех тормошить.       — Э-эй! Есть кто живой? Тилль, Олли! Вы тут? — он вошёл в студию с шумом и грохотом. Руки у него были заняты пакетами с едой, поэтому дверь открывал он боком, от чего она звонко треснулась о стену.       — Ты чего гремишь, Лоренц? — простонал Тилль с дивана, где они обычно отдыхали между работой. Вставать не хотелось до жути. — Я только недавно заснул…       — Какой недавно? Десять часов уже. А где Олли? — Флаке так же с шумом уронил часть пакетов на пол, стал разуваться.       — Да тут был…наверху, — растирая лицо руками, Тилль пытался прогнать остатки сна. Флаке тем временем скинул ботинки и шустро взбежал на второй этаж по лестнице.       — Ти-илль! Его тут нет, — послышалось спустя минуту оттуда.       — А? Что? Олли! Твою мать, и он тоже пропал?       Линдеманн как ошпаренный вскочил и заметушился по первому этажу. Заглянул в сортир, в комнату записи, в комору, где стояло оборудование звукарей, потом тоже на чердак, заменявший спальню…       Риделя нигде не было.       — Да стой ты, не носись как угорелый… — Флаке поймал его в коридоре на выходе. — Куда он мог деться?       — Пошли…       Тилль кое-как натянул кроссовки и как был в футболке и джинсах выбежал на улицу. Флаке выпрыгнул за ним на одной ноге, по пути натягивая ботинок на вторую. Они оббежали здание и оказались в заброшенном саду. Дом, где находилась их студия, когда-то был жилым, и бывшие хозяева развели за ним сад. Но со временем без ухода он зарос, и когда помещение досталось группе, он представлял собой скорее дикие заросли с остатками лавок среди кустов, чем сад.       — Вы чего? — Оливер нашелся на одном из таких огрызков лавки под старой, облетевшей яблоней. Он взобрался на нее с ногами и сложил их по-турецки.       — Бля… Ридель. Ты решил нас до кондрашки довести? — нервно выдохнул Лоренц и воззрился на басиста со вселенским укором в глазах.       — Мнмнмм… — Олли издал непонятный звук и встал. Отряхнул серые широкие штаны от мелких щепок и остатков краски с лавки. — Нет. Просто захотелось на свежий воздух. Тилль спал, я не стал его будить. Вышел посидеть немного.       Линдеманн не ответил. Тоже тяжело вздохнул и помотал головой — слава всем богам, хоть с этим все нормально.       — Ага, на свежий воздух? А кто вчера ещё с температурой валялся? А теперь сидишь тут жопу морозишь. Мало тебе было? — Флаке включил свое бурчало, Тилль криво усмехнулся — этот парень не умел быть тактичным и вежливым. Матерился в четыре этажа, мог обложить мужскими удами по самые уши, но при этом искренне переживал за согруппников и всегда старался помочь, чем мог.       Вот и сейчас, подойдя к Оливеру, он взял его за плечи, вгляделся в лицо, в глаза, потом потрогал лоб и щеки.       — Я в порядке, Кристиан, — ответил тот с бледной улыбкой на губах. Он знал эту особенность Лоренца и был благодарен ему за его неравнодушие.       — Чёт ты подозрительно бледный, — Флаке поправил очки на носу, откинул в сторону лезущую в глаза челку. — Не похоже на порядок.       — Мало спал, — Олли пожал плечами. — Пойдёмте в помещение, а то и правда холодно.              На улице подмораживало. Середина ноября как-никак, до этого погода держалась сырой и теплой, но этим утром стало многим холоднее. В студии тоже было не жарко, но все же лучше, чем на улице, а если включить кондиционер на обогрев, то вообще можно было курорт открывать.       Прежде, чем приступить к распихиванию продуктов по полкам холодильника, Флаке как раз это и сделал. Включил кондей, потом чайник. Потом Тилль сунул в микроволновку бургеры и предохранители на электрическом щитке такого счастья не выдержали — во всем здании отрубилось электричество.       Пока Тилль добрался до щитка, пока включил все обратно, Оливер помогал Лоренцу с разбором продуктов. Концентраты супов и картофельного пюре, чипсы, сосиски, булки, кофе, пиво, сыр, китайская лапша…       — Ты затарился на случай ядерной зимы? — негромко спросил Олли клавишника, пока тот отчаянно пытался засунуть в маленький холодильник ещё пачку сосисок сверху банок с пивом.       — Нет. На случай апокалипсиса, который случается каждый раз, когда нам приходится тут ночевать, — Флаке не был настроен радостно, но ему стало спокойнее при виде ходящего и даже улыбающегося Риделя. Он не знал ещё о его ночной панике, поэтому был доволен тем, что тот не слег основательно.       — Правильно сделал, — Тилль вышел с фонариком на голове из каморы звукарей, где находились и электрощитки. — Может, нам тут ещё ночь придется кантоваться. Олли, ты как?       Он откровенно не был уверен, можно ли того отпускать домой. Если его снова нагребет страхом — в одиночку дома справится он с ним или нет?       — Думаю, лучше будет вернуться на ночь домой, — ответил Ридель. Он отключил чайник и снова включил микроволновку с бургерами — тоже хотелось есть.       — Ладно, посмотрим на тебя… — буркнул Тилль. — Кристиан, ты лучше скажи, что там Риха с Паулем? Поехали к копам?       — Ха! Кинулся. Уже и уехали оттуда. Они там с самого утра топтались, пока вы тут дрыхли.       — И как результаты? — Олли открыл тренькнувшую микроволновку, достал надутую пачку с булками, стал потрошить ее.       — Дай и мне, — Тилль присоседился к нему.       — Пока не знаю. Риха сказал, они скоро приедут и все расскажут. Ему кто-то позвонил, и он отключился, когда мы с ним говорили последний раз, — Лоренц подошёл, подвинул их от стола, включил чайник и достал с полки над столом коробок с растворимым супом. — Как вы можете сухомятку жрать с утра на пустое брюхо?       Он покосился на поедающих булки Тилля и Олли, брезгливо скривился.       — Когда жрать хочется, пойдет и это, — пробубнил Тилль с набитым ртом.       Хотя Лоренц и говорил, что Рихард и Пауль приедут скоро, прошло не менее часу, прежде чем они появились.       — Давай-давай, проходи. Не стой в двери, — вместе со скрипом той самой двери в коридорчике послышался голос лид-гитариста.       Первым вошёл Пауль. Тилль, сидевший на диване спиной к двери, обернулся, а следом Флаке и Олли увидели, как лицо его вытянулось и побледнело.       Следом за Паулем в сопровождении Рихарда в студию зашла девочка лет десяти-одиннадцати с длинными черными волосами, завязанными в две косы, и чертами лица, сходство которых с Рихиными трудно было отрицать.       — Трындец… — вырвалось у Флаке.       — Конь черн… — более иносказательно выразил апокалиптичность ситуации Оливер.                     Кристоф промаялся без сна всю ночь: то ходил по комнате из угла в угол, то ложился на кровать, силился заснуть, то садился на пол, пытался медитировать и успокоиться — ничего не получалось. Как бы он не старался избавиться от страха, убедить себя в том, что все происходящее закономерно и рано или поздно, как и смерть, должно было случиться с ним, легче ему не становилось.        Сперва он лихорадочно обдумывал варианты своего побега: как только Мадс снова придет к нему — попытаться вырубить его, связать чем-то, пока будет валяться, и делать ноги. Потом адреналиновая горячка немного прошла, и он прикинул, что так просто все выглядит только в кино. На деле Мадс этот здоровый мужик, которого с одного удара фиг свалишь, а значит, придется драться. Не факт, что получится его вырубить. Не факт, что он придет без оружия и в драке не застрелит его как при попытке к бегству. Не факт, что даже вырубив Мадса ему удастся далеко убежать — он ведь даже не знает, где находится.       К тому же…его всерьез начала грызть совесть. Что, если в самом деле в его силах вылечить девочку, а он даже не попытается?       Он почему-то представил себе Тилля (может, потому что Мадс был примерно того же возраста и комплекции, что и Линдеманн?) и его Нелле. Случись с ней что подобное, он бы выложился так, лишь бы самому не сдохнуть безвозвратно и не только потому, что она его спасла в прошлый раз. Потеряв ее, Тилль рехнется и разрушит сам себя изнутри окончательно, а он дорог ему, как брат. Он часть их группы, естественная, необходимая тяжёлая фракция нефти, удерживающая в себе все остальные. Без него все развалится, как и без любого из них. Да и Нелле теперь больше, чем сестра после того, как они с ней побратались на крови в тот вечер. По повериям, такое братство даже крепче единоутробного.       Наверное, он был слишком впечатлительным и мягким. Слишком добрым. Иначе, почему он думал об этом? Почему беспокоился о дочери психа, который схватил его, запер и угрожал смертью? Может, потому что она лично ничего ему плохого не сделала? Или, потому что была ребенком, а солдат ребенка не обидит? Или…потому, что, получив дар целительства, он, может, не совсем осознанно, но мечтал сделать что-то подобное с самого начала?       Попробовать себя в лечении не просто травм, кратковременных болезней и бодунов, а узнать, насколько большая сила попала в его руки. Понять ее предел и, возможно, убедится в правдивости древних легенд, которые рассказывал Оливер. О временах, когда Кали ещё не отняла в гневе у людей их возможности, и они в самом деле могли исцелять тяжелобольных, а смерти фактически не было. Только…перерождение.       И теперь, с этой девочкой он получал в руки нечто вроде ящика с древней тайной. Ему предлагалось открыть его и прочитать эту мудрость, только заплатить за такое знание он мог своей жизнь. Легенда могла оказаться только легендой, а его возможностей могло не хватить на излечение умирающей. Но, черт возьми…а если хватит? Это будет даже больше, чем спасение одной жизни…       В подобных мыслях он провел почти всю ночь. Маялся, ходил, не находя себе места и, только когда окончательно вымотался, смог заснуть — было около трёх часов ночи.              Мадс, видимо, наблюдал за ним как-то, видел, что он не спит, и не стал будить слишком рано. У Шнайдера не было с собой часов или телефона, в комнате не было окон, но внутренние биологические часы подсказывали, что разбудили его около девяти утра.       — У тебя полчаса на сборы, — коротко бросил вошедший в комнату Мадс. Поставил на стол у стены железный разнос с едой и так же быстро, как и в прошлый раз, вышел из комнаты.       Кристоф судорожно вздохнул, поднялся на кровати, огляделся… ничего не изменилось вокруг. Встал и побрел в туалетную — ему нужно было вымыться и переодеться, прежде чем идти к девочке-судьбе.       Вода в душе оказалась холодной, а выданная одежда напоминала больничную пижаму. Белые широкие штаны с завязками и рубашка оказались слишком большими и болтались на Шнайдере как мешок, но он особо не обратил на это внимания. Потому как уже сутки не ел ничего, решился подойти к принесенным продуктам — на разносе оказалась тарелка с овсянкой, пластиковая ложка, кружка с кофе и пара ломтей хлеба. За неимением лучшего сойдет, тем более сейчас ему любая энергия нужна будет. Вряд ли Мадс даст ему много времени на размышления. Скорее всего, потребует немедленно браться за дело.       Так и получилось. Едва Шнайдер доел свой нехитрый завтрак, Мадс снова зашел в его комнату.       «В замочную скважину он там подглядывает за мной, что ли?» — удрученно подумал Крис.       Мадс ничего не сказал. Подошел ближе, одной рукой достал из кармана на штанах длинный кусок черной ткани, а другой — пистолет из-за пояса.       — Завяжи себе глаза, — протянул ему черную тряпку.       — Зачем? — Крис удивленно воззрился на нее и тут же невольно охнул от острой боли в левой руке — Мадс быстрым, резким движением ударил его пистолетом по локтю.       — Советую тебе не задавать лишних вопросов, если не хочешь получить еще и по зубам.       — Советую тебе не распускать руки и не делать во мне лишних дыр, если хочешь, чтобы я смог помочь твоей дочери, — прошипел сквозь стиснутые зубы Шнайдер и забрал черную повязку. — Мои возможности зависят от моего состояния.       Масдс хмыкнул.       — Хватит болтать. Шевелись живее, — в этот раз он не стал его бить, но в голосе его прозвучало столько злобы, что Крис понял — ему этого хотелось уже от одной досады. Чертов пленник, еще и условия ему будет ставить.       Кончики пальцев Шная от удара онемели и ему не сразу удалось нормально завязать повязку у себя на лице. Когда это получилось, Мадс зашел ему за спину, ткнул между лопаток пистолетом и велел идти.       — Давай, иди. Я скажу, когда поворачивать.              Шнайдер подчинился. Неловко выставив вперед руки, чтобы ни во что не врезаться, осторожно пошел. Мадс, видимо, открыл дверь — присутствие за спиной переместилось в бок и вернулось обратно, — и дальше они пошли по прямой. Под ногами мягко пружинил ковер, гасил звуки шагов — понятно, почему Шнай не слышал, когда к нему идут.       Через двенадцать шагов Мадс сказал сворачивать влево.       — Дальше лестница вниз, — предупредил следом.       Держась за перила, Шнай осторожно спустился — семнадцать ступенек. Пистолет то и дело касался его спины, Мадс не отступал от него ни на шаг. Следом они снова повернули влево, прошли еще десять шагов, снова поднялись по лестнице — восемь ступенек. Для Шнайдера считать удары-шаги-такт было делом привычным, и он делал это на автомате. Еще семь шагов по ровному.       — Стой, — Мадс придержал его за рубашку на спине. Обошел сбоку, чем-то щелкнул — дверь открылась. Потянуло запахом дезинфекции.       — Заходи, — снова тычок в спину.       Крис неловко переступил предполагаемый порог комнаты, вошел. Мадс следом закрыл дверь.       — Можешь снимать повязку.       С внутренним содроганием Шнайдер сделал, что ему было сказано.       Они оказались в маленькой комнатке, которая хоть и пыталась напоминать детскую, все же была больше похожа на больничную палату. Стены выкрашены белым, но кое-где на них наклеены изображения мультяшных персонажей. Ни ковра на полу, ничего — выкрашенные светлой краской доски, явно чем-то обработаны дезинфицирующим. Запах неистребимый. Окно есть, но выходит на высоченный бетонный забор или стену другого здания. Кровать не больничная, обычная, детская, но рядом на тумбе медицинские причиндалы, а за кроватью на стойке подвешены пакеты с растворами, трубки от которых тянутся к телу лежащей в постели девочки.       По рассказам Мадса Кристоф представлял, что ей будет около восьми лет. По фильмам и передачам об онкологических болезнях у него тоже сложилось представление о том, как должны выглядеть больные с терминальной стадией рака. И все равно, когда он подошел ближе и разглядел ее — у него сердце сжалось от щемящей боли. На вид она напоминала пришельца. Очень худая, с большой, совершенно лысой головой, без бровей и ресниц. Бледная кожа отливала серым и фиолетовым, глаза были закрыты, казалось, она не дышала.       — Последние недели она выглядит так, — мрачно отозвался из-за спины Мадс. — Красные кровяные клетки не созревают, от чего тяжелая анемия. Потому эту болезнь еще называли белокровием.       Кристоф оглянулся — на лице его похитителя отражалось мрачное выражение. Что-то вроде констатации факта, не больше. На какое-то мгновение он растерялся, замялся, не решаясь подойти к несчастной, но Мадс его снова толкнул. В этот раз не пистолетом.       — Ну, иди давай. Делай, что ты там делаешь.       Шнайдер не стал отвечать ему. Молча подошел к койке девочки, осторожно откинул легкое, теплое одеяло, которым она была укрыта — слава богам не голая. В пижаме, похожей на его собственную, только меньшего размера.       Она показалась ему длиннее, чем бывают девочки в восемь лет, но он не придал этому значения. Осторожно опустился на колени, и протянул руку к ее лицу. Прикрыл глаза.       Видеть ауры других людей для него уже не было трудностью — при желании он мог считать ее и у Мадса, но ему было откровенно жутко это делать. С его дочерью отвертеться было нельзя, поэтому он сосредоточился и стал смотреть сквозь опущенные ресницы. Олли говорил, что аура у таких людей истончена и нужно почти прикоснуться к коже, чтобы ее ощутить — это оказалось правдой. Крису пришлось коснуться лба девочки, чтобы уловить хоть что-то.       Оранжево-желтое, пламенное… оно было когда-то очень ярким. Он уловил подвижный, легкий клочок ее ауры и содрогнулся от соприкосновения с ним — по нервам пробежал приятно-колючий разряд. Он отмахнулся от этого ощущения, мотнул головой, снова вгляделся в девочку.       Рассказывая о том, как возвращал его к жизни, Оливер многое описывал очень подробно. И то, как он собирал до кучи обрывки его ауры, как соединял их с помощью мантры и красок, как они при этом себя вели. Теперь Шнайдер увидел это своими глазами.       Над телом девочки рваными, бледными облачками то тут-то там дрожали остатки ее ауры. Она таяла, но многим медленнее, чем тогда у Шная. Поняв это, он обнадеженно выдохнул — нужно было попробовать, — и потянулся рукой к одному из таких облачек, мерцавших над животом девочки.       Оно предсказуемо ускользнуло от соприкосновения с его пальцами, а Шная снова пробрало странно-приятным ощущением. Он прикусил губу, зажмурился, понимая, что Мадс следит за ним и будет обо всем спрашивать, но ему было уже не до этого. В голове всплыла и запульсировала аварийной лампочкой тревожная мысль: «Что это за реакция? Неужели…я воспринимаю ее как Пауль меня?»