Часть 4

      — Ну, привет тебе, детёныш дикобраза, — Флаке первый отвис от увиденного и поздоровался с Кирой.       — Привет, — ответила она негромко и отвела взгляд в сторону. Рядом с одним длинным стоял второй длинный из папкиной группы, жуткий такой, лысый, смотрел на нее. Папа говорил, что он очень странный.       — Я тут еды накупил. Ты хочешь есть? — Флаке показал рукой Кире куда-то вглубь помещения.       — Угу, — кивнула она.       — Тогда пойдем со мной.       Он понимал, что надо как-то спасать ситуацию, поэтому забрал девочку подальше ото всех.       — Откуда? — немо разевавший до этого рот Линдеманн наконец совладал с собой и смог спросить.       — Ее матери срочно понадобилось уехать. Позвонила, попросила забрать на пару дней.       Тилль глухо застонал, Пауль скривился.       — А если бы тебя дома не было? Что тогда? — Линдеманн понимал, что вопрос хреновый, ответ будет на него таким же хреновым и вообще лучше не заводить разговора, но спросил.       Рихард закатил глаза.       — Будто ты не знаешь. Отправила бы к кому-то из своих подруг.       Теперь пришла очередь Тилля кривиться.       Рихард устало бухнулся на диван, согнулся, запустил пальцы в торчащие волосы — и так башка трещит, еще и это теперь. Что делать-то? Лучший вариант — забрать Киру и смотаться домой, чтобы не мозолить глаза Тиллю, но пока не получится. Надо рассказать, чего было в полиции.       — Ладно. Проехали. — Тилль будто прочитал его мысли. — Расскажите лучше, чего там с копами? Что они вам сказали?       Ему не нужно было его силы, чтобы понять, о чем подумал Рихард — провалиться бы лучше сквозь землю, чем находиться тут вместе с девочкой, поэтому он не стал мучить дальше эту тему.       — Да что они сказали? Они нас, блин, для начала допросили так, будто это мы Шнайдера упекли куда-то, — ворчливо отозвался Пауль. Потом увидел забытый Лоренцом в коридоре пакет из супермаркета, оставил Рихарда с Тиллем и Олли, а сам подался к нему в надежде откопать в нем чего-нибудь вкусного.       — Да… допросили, все записали. Полтора часа морочили головы с этим. Потом проверили его по всяким учётам…задержанных, арестованных, попавших в больницу, — Рихард продолжил за Пауля, пока тот присосался к найденной в пакете бутылке с колой.       — Ага. И в морги, — Ландерс отлип от бутылки. — Слава богу туда его не привозили.       Молча наблюдавший за всем Оливер судорожно вздохнул от пусть небольшого, но облегчения — по крайней мере не доказано, что Шнай мертв.       — И чего теперь дальше? — Лоренц слышал с кухни все, пока возился с микроволновой и едой для Киры.       — Ничего. Они отправили дежурную группу обследовать его дом и местность рядом. Будут выяснять обстоятельства исчезновения, — ответил ему Рихард.       — Ого, круто. Так сразу и зашевелились?       — Да. Но надо отдать должное Паулю. Пока он не поговорил с глазу на глаз с их главным, наше обращение собирались только записать в какую-то там книгу учёта, а когда до него дойдет очередь, тогда уже передать дальше.       — Н-дэээ… — Линдеманн хмуро почесал колючий подбородок. — Полиция наша торопится, только если им жмура под дверь принесут.       — Да-да, именно так все у нас и устроено, — Пауль вернулся из коридора и плюхнулся на диван рядом с Рихардом, вручил ему бутылку с колой. — Держи, попей. Тебе сладкого надо.       Тилль обратил внимание на фразу Ландерса, пригляделся к Рихе — тот был подозрительно бледным и угрюмым. Понятно, что вымотан походом в полицию, недоволен приходом Киры, но, кроме этого, ещё физически изрядно утомлен.       — Ты чего замученный такой, Рихард? Тебя копы так достали? — вместе Тилля задал этот вопрос Флаке, который вместе с Кирой снова появился в общей комнате, распространяя запах копчёных колбасок и нагретого хлеба. У дочки Рихарда в руках была штука, отдаленно напоминающая хот-дог.       — Сначала копы, потом вон… — Круспе несильно толкнул сидящего рядом Пауля в бок. — Он мной покормился.       — В смысле? — почти в один голос спросили Тилль и Оливер.       Паулю с Рихой пришлось рассказывать обстоятельно. Как их гоняли в полиции по кабинетам, заставляли сначала заполнять какие-то бумаги, потом просто посадили в коридоре, сказали ждать, потом допрашивали по очереди медленно и неторопливо. Потом у Пауля кончилось терпение и он пошел внушать всем, что считал нужным, от чего быстро вымотался, как собака. Начала трещать голова, а ему ещё предстояло вести машину, везти в студию Рихарда, потому что его тачка была в ремонте. Вот он и попросил Риху поделиться с ними энергией. Тому пришлось делиться, но Полик пожадничал и отхватил чуть больше, чем нужно было для сохранения нормального самочувствия Рихарда, поэтому получилось, что получилось.       От услышанного, Тилль нахмурился, Оливер озадаченно потрогал бородку, прикрыл рот пальцами, чтобы ничего не сболтнуть. У него до сих пор вызывал оторопь такой способ обмениваться друг с другом энергией. Да, он со Шнайдером делал нечто подобное, но не таким вампирским способом. Бывало, когда устанет или наслушается всякой дряни от разных людей, или просто долго побудет среди них в центре внимания да вымотается от этого морально он тоже мог прийти к Шнаю за помощью. Но ему достаточно было просто посидеть с ним рядом, поговорить о чем-то или вообще молча выпить чего-нибудь вкусного, самое большее — обнять его, и становилось легче. Он забирал самую малость у Криса. Рассеянное свечение поверх ауры, излучение вовне, как тепло от нагретого металла. Полик же оторвал у Рихарда его собственного тепла и теперь тот будет мерзнуть.       Зараза…надо бы на него посмотреть поближе, может, нужно будет так же, как и Крису тогда после концерта заплетать разорванное, но попробуй ты уговори его. Злой сидит, надутый.       Оливер все же решился подойти к лид-гитаристу, приглядеться, но свободное место рядом с ним на диване неожиданно занял Флаке. Он притащил ко всем Киру, которая как раз доедала булку с колбасой, усадил ее себе на колени.       — Ты сегодня была в школе или прогуливаешь? — спросил ее заговорщицким голосом.       — Не, не была. Но я не прогуливаю. Наш класс отправили на карантин, потому что один из мальчиков заразился чесоткой и два дня ходил с ней в школу, — как ни в чем небывало, с набитым ртом ответила она.       — Ри-их? — от услышанного Лоренц чуть не вскочил и не скинул ее с колен. Пауля никто не удерживал, поэтому его как ветром сдуло с дивана.       — Ну ты молодец, Круспе!       Рихард растерянно глянул на Пауля, потом на Олли, у которого на лице отразилось нечто похожее на удивление, потом — на Лоренца, который теперь сидел с лицом, будто ему паука в трусы сунули.       — Кира…ты чего не рассказала об этом папе? — он изо всех сил попытался придать голосу дружелюбный тон.       — Он у меня ничего не спрашивал, — пожала она плечами и грустно вздохнула. — Он говорил по телефону, когда меня забирал.       Рихарду захотелось завыть. Он опасливо огляделся — Тилль стоял в проеме двери на кухню, скрестив руки на груди. Он слышал все, но не вмешивался, даже после услышанного о чесотке, и ничего не сказал. Но лучше бы уже сказал, чем так смотрел. Лицо его было хмурым, а глаза печальными, он глядел на Рихарда как укор совести, как напоминание о том, что Рихард — хреновый отец, и Круспе сделалось совсем тошно от этого взгляда. Он не выдержал и взорвался:       — Ну, чего ты смотришь на меня так? Да, я хреновый отец, но я не по личной инициативе такой! И вообще я с шести часов на ногах, с семи в этой гребаной полиции пытаюсь сделать хоть что-то, чтобы скорее нашли Шнайдера…       — Рих, не кричи… — окликнул его Оливер. — Не ругайтесь при ней.       — Да я вообще слова ему не сказал… — флегматично пожал плечами Тилль.       — Ага! Не сказал? Да у тебя на лице все написано, и говорить не надо! — Рихард, видимо, униматься не собирался.       Кира, сидевшая на коленях Флаке, сползла с них и ушла в коридор, спряталась за углом шкафа для одежды — ей было страшно смотреть, как отец ругается.       Оливер хотел было забрать ее на второй этаж, а потом высказать Рихарду и Тиллю все, что о них думает, что оба они болваны, а Кира и так подавлена неожиданным отъездом матери, (но, какой-там неожиданный? Наверное, тоже испугалась заразиться), сбита с толку новой обстановкой в студии и глубоко травмирована отношением к ней Рихарда, но ему не удалось даже слова выговорить.       Неожиданно стало очень плохо: в ушах зазвенело, перед глазами поплыли красные круги, а тело стало страшно тяжёлым. Он с трудом шагнул к центру комнаты, попытался позвать Пауля, который вроде не участвовал в общем дурдоме, но сил хватило только на невнятный стон. Следом навалилась жуткая тяжесть, темнота и он рухнул, где стоял.       — Олли! — Пауль заметил первым, потому как басист повалился чуть ли не ему под ноги. — Ты чего?       — Аа? — Рихард отвлекся от Тилля, тоже обернулся. — Что с ним?       — Тебя испугался, — мрачно буркнул Тилль и двинулся к Паулю с Ларсом. Флаке выскочил в кухню, принес воды, а вернувшись, засомневался, что она поможет.       Пауль с трудом удерживал на коленях Оливера, который неестественно вытянулся, раскинув руки, дергался и дышал через раз, короткими всхлипами. Сбитый с толку Тилль торчал рядом, не зная, за что хвататься, Лоренц откопал на диване мобильник и собирался звонить в неотложку, Рихард смотрел на все происходящее с выражением страха пополам с отвращением на лице.       — Что ж это за дрянь такая… — простонал сквозь зубы, а следом будто опомнился. Кинулся тоже к Паулю, схватил Оливера за левую руку и лихорадочно стал расстегивать на его запястье цепочку с подвеской.       — Что? Зачем?       — Лоренц, не звони в скорую! — Рихард отбросил цепочку в угол комнаты, отпустил негнущуюся руку Оливера. — Подожди…       — Чего ждать? Когда его кондрашка хватит?       — Подожди, Кристиан, правда…не звони, — Тилль помог Паулю повернуть Оливера на бок, чтобы не задохнулся. — Кажется, уже не надо.        Олли в самом деле расслабился, обвис на руках державшего его Ландерса, задышал свободно.       — Твою мать…и что это было? — не выпуская из рук телефона, спросил Лоренц.       Тилль, Риха и Пауль переглянулись — повисло неловкое молчание.       — У них со Шнаем у обоих такие штуки, купили где-то во время тура, — наконец заговорил Круспе. — Похоже, они их как-то связывают на уровне этой всей паранормальщины, — он заметил это почти сразу, но не придавал значения. Списывал на свою паранойю, случайности и ту непонятную химозную хрень, которая замутилась у Олли со Шнайдером после проявления их новых способностей, но теперь его подозрения подтвердились. — Они и без того, как однояйцевые близнецы ходили, а когда обзавелись этими цацками, так вообще… Один скиснет, и второй туда же.       — Ага…точно. Помнишь, Тилль, когда Шнай надрался вусмерть, Олли тоже лежал пластом на утро, хотя и не пил почти. У них уже были эти штуки, — Пауль припомнил попойку летом в Кёльне, после которой Тиллю с Рихой пришлось тащить мертвецки пьяного Шная через всю гостиницу в номер.       — Твою мать… — Линдеманн зашипел и мотнул головой. — Тогда, получается, Шнайдеру ещё хреновее сейчас, чем Олли?       — Не знаю. Может быть. Не смотрите на меня. Я понимаю в этом меньше всех вас, — проворчал Рихард, на которого устремились все взгляды.       — Может, ты и не понимаешь, но ты глазастый и все замечаешь. Поэтому давай делись своими наблюдениями. — Пауль оставил Оливера Тиллю и как мелкий крайт* проскользнул обратно к Рихарду под бок, вкрадчиво заговорил, стараясь заглянуть в лицо. — Что ты еще заметил за этими двумя?       Рихард знал его фокусы, поэтому отвернулся и отвел взгляд в сторону.       — Ничего такого, что надо вытягивать из меня внушением.              Мадс внимательно наблюдал за Шнайдером. Следил за каждым его жестом, движением, но ничего необычного не видел — тот просто сидел, прикрыв глаза, осторожно поводил рукой над лицом, животом, ногами девочки, порой хмурился и кривился, как от зубной боли.       — Что ты там делаешь? Ты сможешь помочь ей? — ему не хватило терпения дождаться, пока Шнайдер сам что-то скажет, но тот и после вопроса этого не сделал.       Еще минут десять сидел за все тем же странным занятием, потом только мотнул головой, открыл глаза и повернул голову к Мадсу.       — Не перебивай меня. Что бы ты не увидел, и, что бы не происходило с нею или мной — не пытайся это остановить, — мягкий голос его неожиданно прозвучал как карканье, да и выглядеть он стал жутко. Добродушное до этого лицо изменилось так, будто он сам увидел и пережил все то, что доводилось Мадсу во время пребывания в онкологических центрах, пока врачи еще не отказались от Марты. В глазах появилось что-то отчаянно-решимое. Жесткое даже. — В лучшем случае то, что я делаю, ничего не даст. В худшем — мы умрем все трое.       Он открыто напомнил Мадсу об его угрозе и условии сделки, блеснул потемневшими глазами и сжал губы.       — Я понял. Что тебе надо, чтобы продолжить? — Мадс слишком давно работал с людьми и слишком много видел их, чтобы не научиться понимать их настроения. Шнайдер этот проникся чем-то к его дочери. Жалостью, состраданием, желанием помочь — тут понять однозначно было трудно, но его решительный настрой был виден с первого взгляда. Нужно ковать, пока горячо.       Крис помедлил с ответом. Он вспоминал, что ему рассказывал Оливер о том ритуале: у него были цвета — белый и красный, мантры, та каменная штука из индийского храма, травы и…грибы. У Криса не было ничего, кроме его силы. Олли говорил, что ему больше ничего и не нужно. Видеть ауру он может, а энергии ему хватит своей, на крайний случай — можно взять из окружения. Только окружение было насквозь больным и болезненным — белые стены, капельницы, смердящие растворы, пеленки, трубки и густая, едкая, удушливая атмосфера последних дней рано умирающей жизни. Что из этого можно взять для лечения?       — Источник огня, — он, наконец, понял, что нужно, и ответил Мадсу. — Свеча, керосиновая лампа… что угодно, лишь бы был постоянный огонь.       Оливер все рассказал ему до мелочей, а он все запомнил. Когда Олли стало совсем плохо, он раздул огонь в травах и тот высвободил чистую энергию из заполнявших комнату мыслечувств (вот тебе и объяснение, Шнай, почему Тилль тянется к огню и на концертах старается окружить им себя).       — И все? — Мадс удивленно выгнул светлую бровь, подозрительно глянул на Шнайдера.       — Да, все. Больше мне ничего не пригодится.       — Ладно, сейчас принесу. Только смотри, в окно вылезти не получится. Оно не открывается в принципе.       Крис ничего не ответил. Он отвернулся к Марте и снова начал разглядывать ее. Странное ощущение от соприкосновения с остатками ее ауры никуда не исчезло. Оно расползалось от кончиков пальцев по ладони вверх, на руку и плечо, от чего волосы на затылке вставали дыбом, а спина покрывалась мурашками. Ожидая возвращения Мадса, Шнайдер пытался понять, почему это так.       Пауль подсел на него, когда его аура пришла в полный раздрай из-за ранения, кривой инициации, а потом обиды от Тилля. Энергия Шнайдера приносила удовольствие и ею Полик пытался заглушить все то, что его мучило, но что теперь с ним самим происходит? Почему эта девочка так воспринимается? Почему ему ее аура, как и Паулю — его, причиняет удовольствие?       Пауль в цветах пламени — оранжевый, красный, девочка эта, похоже, была примерно такой же. Их цвета контрастны его собственным. Что, если все дело в желании дополнить то, чего нет у самого? Или даже нет, именно, в контрастности. Замерзшей руке теплая вода кажется еще горячее, чем не замерзшей, вот и им так. Олли рассказывал что-то о падмах, их цветах, значении… если он выберется из этой переделки — он обязательно покопается в этом. Почитает, что это все значит, чтобы разобраться лучше. Их цвета по идее определяют то, что в них сильнее всего выражено. И не имеющему чего-то совсем, аура другого, собранная из этого недостающего, ощущается особенно…       Додумать не получилось. Щелкнул замок в двери и в комнату вернулся Мадс с чем-то мелким в руках.       — Держи, — он подошел к Шнайдеру, протянул ему в руке пару чайных свечей и зажигалку. — Пойдет?       — Да, — Крис забрал принесенное, стараясь не касаться руки Мадса.       — Что теперь?       — Ничего. Не мешай мне. А еще лучше — уйди из комнаты, — Кристоф отвернулся от него, стал поджигать одну из свечей. Ему нужно было отвлечься.       — Нет. Я должен видеть, что ты делаешь.       Крис не ответил. Он смотрел на разгорающееся пламя свечки, глубоко дышал — ему нужно было отстраниться от всего. От атмосферы места, от самого Мадса, который как надзиратель встал у двери не-то опасаясь, что пленник решит сбежать, не-то подозревая еще чего. От плачевного состояния больной девочки. Совсем нельзя исправить только уже случившуюся смерть, а пока Марта жива — он попытается помочь. Главное, чтобы она сама не сдалась и не отказалась жить после всего перенесенного.       Постепенно от глубокого дыхания начала кружиться голова. Тишина поплыла вместе с картинкой перед глазами, ладони потеплели. Крис зажмурился, представил себя снова за барабанами на концерте, сжал пальцы, будто держит палочки — тепло разлилось в груди, в животе, прилило к лицу. Руки стали еще горячее. Еще один глубокий вдох — он собрал все тепло в ладонях и снова прикоснулся к девочке.       Как рассказывал Олли, для начала нужно собрать и связать то, что осталось от ее собственной ауры. Ярко-оранжевые, будто подсвеченные закатным солнцем, бледные облачка разбегались от прикосновения правой рукой. Он осторожно стал сгонять их в более крупные пятна, потом левой попытался их сшивать, как это делал Олли, но у него не сработало. Они так же колыхались над телом Марты отдельными клочками.       Это сбило с толку, испугало — то, что получилось у Оливера не получается у него! — но он продолжил. Снова попытался сшить, и снова не получилось. На пару секунд его охватила паника — не получается! Потом по непонятному наитию он сделал другое движение пальцами, будто сгребает снег, чтобы слепить в кучу — сработало. Несколько оранжевых обрывков над плечом Марты слиплись в один цельный.       Получается, одни и те же способы работы с энергией не у всех одинаково действуют, поэтому каждый должен находить собственные.       Еще кучка хлопьев на животе и груди слева — точно так же согнать и склеить. Получилось. Крис боялся радоваться, чтобы не сбиться с настроя. У Олли была мантра для этого, он мантры не запоминал, как ни старался, поэтому ему оставалась только сознательная концентрация.       Еще одно большое цельное пятно оранжевого цвета удалось собрать надо лбом девочки и еще одно — на шее. Еще не трудно физически (он не тратит своего), но волнительно. Страшно. Как первый раз прыгать с парашютом — вдруг не получится?       Но страх тоже энергия и пламя ее очистит. Ему все пригодится.       Он не пил сому, поэтому не мог так ярко видеть все, что происходило вокруг в тонком мире. Он просто тянулся рукой к горящей свече, смотрел через опущенные ресницы на кружево золотых нитей вокруг ее пламени, подхватывал пальцами одну из них, вытягивал и соединял тонкими золотыми паутинками остатки живой ауры девочки — эта уловка Оливера и в его руках работала, — потом на том, что получилось, заплетал новую канву.       Долго, монотонно, он повторял это действие раз за разом и постепенно впал не-то в транс, не-то в еще какое измененное состояние. Мир вокруг сузился до постели больной и края тумбы со стоящей на нем свечой. Движения его превратились в движения машины. Однообразные, медленные, повторяющиеся, как хождение паука по кругу сплетаемой паутины. Шнай потерял ощущение времени. Полуприкрытые глаза смотрели на оранжево-золотое, пятнистое покрывало, которым затягивалась хрупкая фигурка на постели, руки немели от монотонной работы, но опустить их еще было нельзя.              Мадс с усиливающимся сомнением наблюдал за действиями Шнайдера. Когда тот лечил одного из своих — он весь светился. Все его тело в самом деле светилось голубовато-белым светом, но сейчас не происходило ничего. Он только делал странные движения, будто…собирает что-то или плетет, перемещаясь от головы к ногам его дочери, иногда вздыхал, иногда — тянулся к горящей свече, чтобы схватить что-то, что было видно только ему одному.       Мадс ничерта не понимал в происходящем, хотел даже окрикнуть музыканта, одернуть его, чтобы тот не страдал фигней, но предупреждение не отвлекать почему-то мешало. Он поверил ему? Или просто придумывал себе так обманку надежды? Последнее ложное утешение…              Краем глаза Крис улавливал, что в комнате стало темнеть. Вечер настал? Тучи набежали? Он не знал. Не мог отвлечься. Он заплел последние дыры в канве над руками Марты и теперь нужно было осторожно, понемногу наполнить энергией тот слой ауры, который в книгах назывался эфирным телом. С глубоким вдохом он потянулся внутрь себя. Закрыл глаза, чувствуя, как синевато-белая, яркая энергия из груди перетекает ему в руки, прикусил губу — горячо, потом прижал ладони к бледным, восковым щекам девочки.       Несколько секунд ничего не чувствовалось, только цепочка на левой руке нагрелась до черта. Он успел испугаться, что допустил в чем-то ошибку, а потом ему будто ножом по ладоням полоснули и белым магниевым пламенем его энергия потекла к девочке. Он едва успел одернуть руки, чтобы ее не обожгло, и уже после, держа ладони над ее лицом, чувствуя, как тепло с них льётся к ней, смог перевести дыхание.       Получилось. В голове немного зашумело, как от легкого опьянения, сделалось тепло и приятно, будто в самом деле выпил чего крепкого. Некоторое время он сидел так, покачиваясь в такт своему дыханию, чувствуя, как горячее и горячее становятся ладони да начинает кружиться голова. Приятное состояние, оно нравилось ему. Когда они с Оливером наконец, разобрались, как правильно расходовать силы при лечении, Шнай понял, что это приносит удовольствие не только тому, кого лечат, и в этом заключается вся опасность его дара. Погнавшись за удовольствием, он мог сам выложиться больше, чем можно и исцеляемому навредить. Слишком много — тоже плохо, как показал горький опыт с Тиллем и Паулем. Каждый слой ауры требовал ровно столько, сколько в него вмещалось у конкретного человека, поэтому нужно было вовремя остановиться. Этот момент было не трудно поймать при достаточной концентрации, но, когда от соприкосновения с аурой подопечного тебя разбирает непонятная тактильная эйфория — это становится сложнее. Крису пришлось крепко зажмуриться и прикусить губу, чтобы отвлечься от этого ощущения.       Марта была ребенком, но она была практически разрушена. Ее собственная аура распалась из-за болезни, и ему теперь нужно было собирать ее заново по слоям. Самый первый от тела ему удалось наполнить, теперь оставалось закрыть его, чтобы не рассеялся, но Крис пока не понимал, как. Нужен был какой-то выразительный жест, движение, которым можно передать суть действия, но ничего не приходило на ум.       Приоткрыв глаза, он увидел странное явление: под оранжево-золотой канвой перетекало синевато-белое свечение его энергии — как странный, опалесцирующий кисель из люминесцентных морских микробов. Море, вода…чтобы на поверхности получился плотный слой нужно как минимум это все заморозить, но никто из них шестерых, а тем более он, не был холодом.       Кисель…глупое сравнение, но ничего другого на ум не приходило. Он подсыхает в жаре на открытом воздухе, образуя на поверхности противную пленку. Она-то ему и нужна. И тепла у него сейчас хоть отбавляй.       Олли это называл «сброс», другие со стороны видели это как свечение у него на руках, ему это ощущалось как жгучее тепло в груди и ладонях. Обычно оно рассеивалось со временем, но сейчас оно ему было нужным.       «Боги небесные, какие есть, помогите» — мысленно попросил Шнай, глубоко вздохнул и с выдохом представил, как все это побочное тепло из груди, живота, со всего тела, собирается в ладонях — горячо. Очень.       А потом накрыл руками лицо Марты и медленно повел ими вниз по ее телу. Шея, плечи, грудь, живот — она такая худая, что под одеждой кажется не живой человек, а кукла. Бока, бедра и дальше вниз по ногам до укрытых тёплыми носками пальцев.       Уже на лодыжках руки его стали совсем холодными.       Закончив, Шнай приоткрыл глаза и посмотрел сквозь ресницы на то, что получилось — синеватое свечение под оранжево-желтой канвой больше не колыхалось, а тонким, плотным слоем облегало тело Марты с головы до ног.       — С ума сойти… — прошептал он, осознавая, что сделал. И что еще предстояло сделать. И чем все могло кончиться. Шесть слоев ауры, а потом самое сложное — физическое тело, но до него дело дойдет только если они начнут приживаться. Долгий процесс, но это хорошо. Будет возможность ему восстановиться, а Марте — ассимилировать полученное. Будет шанс дождаться, что оставшиеся раммы его найдут. Лишь бы только все не осыпалось за ночь.              — Эй, ты чего там? — голос Мадса вывел его из мутного состояния. — Живой? Получилось?       Крис обернулся — Мадс нетерпеливо перетаптывался у двери.       — Я могу подойти к ней?       — Можешь. Но пока ты ничего нового не увидишь.       — Почему? — он всё-таки подошёл, встал рядом с Кристофом, уставился на дочку — внешне она никак не изменилась.       — Потому что это только первый «сеанс». — Шнай упёрся руками в колени, свесил голову — она кружилась. Затылок, спину и руки покалывало мелкими, приятными мурашками. — Ты как медик должен понять, с первого приема не каждое лекарство помогает.       — Черт! Что ты мне голову морочишь? — Мадс схватил его за плечо, дёрнул, заставляя посмотреть на себя. — На твоём друге тогда все сразу зажило.       — Ты же медик, Мадс… — вялым, усталым голосом повторил Шнайдер, покачнулся и вдруг широко зевнул. — Где ожоги, а где последняя стадия рака. Не сравнивай. Лучше…отведи меня обратно в мою коробчонку, иначе я засну прям здесь.       В теле, как разряды в плазменной лампе, бродило пока непонятное ему эйфорически-колючее ощущение, в голове было хмельно, поэтому он больше не чувствовал страха перед похитителем. Ему очень хотелось спать — не каждый день приходилось такое делать. К тому же обычно рядом были Рихард, Олли и Пауль, которые сами порой заряжали его, а если в туре — так тем более он за время выступления успевал нахвататься столько энергии, что ее было с избытком. Теперь ничего этого не было.       Чтобы прийти в себя нужно было хорошо поесть и лучше сладкого, нужно было поспать, причем это было даже важнее. Мадс не мог не видеть его состояния, видимо, поэтому и не стал продолжать разговор. Достал из кармана кусок черной тряпки, снова завязал Шнайдеру глаза, подхватил под руку и повел из комнаты.       В этот раз ему приходилось не подталкивать своего необычного пленника пистолетом, а ловить его на ступеньках. С закрытыми глазами тот, похоже, заснул на ходу, то и дело норовил врезаться в стену. Не без профессионального любопытства Мадс наблюдал за ним, пытаясь понять, как эта штука в нем работает физиологически.       Под конец своего действа он снова начал светиться — намного бледнее, чем тогда за кулисами после концерта, но в сумеречной комнате Марты это было очень заметно, а теперь выглядел так, будто пришел с ночной смены и перед этим не спал ещё сутки. Если его возможности не ломают закона сохранения энергии, то что бы он там не делал — он отрывает это от себя. Или ещё от кого-то, но судя по изменению состояния всё-таки больше от себя.       В самом деле нужно будет дать ему выспаться и накормить получше, когда очухается. А то ввалится в кому и толку с него. Хотя…неизвестно пока, есть ли от него толк живого, или он просто морочит ему голову и тянет время, надеясь, что его найдут.              Размышляя подобным образом, Мадс привел Шнайдера в его комнату. В этот раз Крис уже не считал шаги и ступеньки.       — Все. Спи. Завтра я снова приду за тобой.       — Ага… только пожрать с собой захвати чего-нибудь. Желательно побольше… — Кристоф кое-как доплелся до кровати, стянул с себя противную больничную пижаму и повалился на постель.       — Похоже, придется… — пробормотал Мадс, скептически глядя на распластавшегося на кровати почти голого и тощего по сравнению с ним самим Шнайдера.              Кристоф проснулся среди ночи от жуткого голода. Выключенное было в ноль сознание вернулось, а с ним желание есть и пить. С водой проблем не было — отфыркиваясь и спотыкаясь, он дошел до туалета, там из-под крана напился, а вот с едой так хорошо тут не получалось. Мадс в прошлый раз принес ее только утром. Среди ночи вряд ли он будет это делать.       Вздыхая и мысленно ругаясь на свое положение, Крис вернулся на кровать, сонно огляделся, и каким было его удивление, когда он увидел на столе возле стены все тот же металлический разнос с пластиковыми мисками.       Ура. Черт с ним, пусть даже опять овсянка, но нужно было съесть хоть что-то. Его начинало мутить от голода, руки дрожали, пока он открывал зачем-то закрытые крышкой миски.       — Ого… — ничего другого на ум не пришло, когда он увидел их содержимое: в одной был густой и уже остывший суп с кусками мяса, в другой — неожиданно блины с чем-то внутри, политые розовым сиропом. Он покупал такие иногда в кафешке неподалеку от дома — внутри был творог с изюмом, а розовая липкая жижа была на вкус клубничной.       Он собрал ее пальцем, облизнул — да. Точно. Такой химозный вкус у клубничного сиропа был только в кафешках этой сети. Понятное дело, вряд ли Мадс кормит его со своего стола, а тем более сам готовит. Полуфабрикаты наше все, но, когда жрать хочется до мути в глазах, они улетают за милую душу.       К супу ещё прилагались еще ломти хлеба с сыром, но Крис уже не разобрал, с каким. Он умял все с поразительной для себя скоростью, потом зачем-то вымыл посуду, ещё попил воды, почистил зубы и снова залез в кровать, в этот раз уже под одеяло.       Он уже почти спал, когда снова к нему зашёл Мадс. Забрал тарелки, постоял рядом с его постелью, посмотрел какое-то время на него…       — Ты встал среди ночи, чтобы забрать у меня пустую посуду? — промямлил Шнай, не отрывая лица от подушки. Тень от фигуры Мадса упала на него, закрывая свет. Это и разбудило.       — Я ночью встаю каждые четыре часа, захожу к Марте. Слежу за состоянием и меняю капельницы.       — Странный ты… — пробубнил Крис невпопад, натягивая одеяло на плечи. — Был бы тут Тилль, он бы понял, что у тебя на уме…я не понимаю. Найти меня, схватить, притащить сюда…это же додуматься надо…       — Тебе и не понять. Ты никогда по-настоящему не любил другого человека, — мрачно бормотнул Мадс, развернулся и пошел из комнаты.       Шнайдер натянул одеяло уже на голову — было холодно.       «А я не говорил, что не любил. Я просто не влюблялся. Люблю я много кого…» — проползла последняя мутная мысль и он окончательно провалился в сон.              Любовь похожа на огонь:       Одним тепло и свет,       Другим ожоги и уродство,       Иных развеет в черный пепел…              Тилль очередной раз посмотрел на строчки старого стиха в блокноте, зажмурился, потер пальцами глаза. Ну и дерьмовый же выдался день. Сначала с Оливером какая-то фигня случилась, потом Фиалика черти принесли, а вечером еще с Рихардом снова пришлось объясняться…              После ситуации с Ларсом все разом переключились с пришедшей в студию Киры на него. Пауль заболтал Рихарда, чтобы тот рассказал, чего еще странного он успел заметить за их ритм-секцией, но тот в самом деле больше ничего особенного не рассказал. Какие-то новые бытовые привычки, странные книги, которые они подолгу разбирали, вместо того, чтобы отдыхать в дороге, новые знакомые — в основном, женщины, и в основном вокруг Шная. Олли, как всегда, в таких случаях сливался с местностью и не участвовал ни в чем, а только внимательно наблюдал за происходящим.       Еще он рассказал свой сон, где связанного Шнайдера запихивали в его же машину. Как Пауль не выспрашивал, куда она потом поехала, что было вокруг и кто был рядом со Шнаем — Рихард не мог ничего вспомнить.       — Да никуда она не ехала, Пауль! Она стояла на месте. Я видел только сам момент его похищения и ничего больше, — уже почти отчаянно отбивался он от приставучего ритмача.       Киру снова занял Флаке. Он забрал ее из коридора, с грехом пополам успокоил и увел в комнату, где они играли. Видя, что девочка все равно еще подавлена и испугана, он предложил ей поиграть с ним на синтезаторе. Ничего лучшего на ум не пришло, но она на удивление согласилась. Тогда он усадил ее на высокий барный стул перед инструментом, стал показывать самые простые вещи, потом предлагал повторить. У нее получалось.       «Риха-Риха, ты отбиваешься руками и ногами от своей дочки, а у нее даже твои способности к музыке» — думал он с непонятной грустью.              Оливер тоже быстро пришел в себя. Минут через семь открыл глаза, растерянно огляделся и смущенно покраснел до кончиков ушей, а еще через пять уже сидел на диване с кружкой чаю в руках. Пауль утащил его туда, как только тот смог встать, потом принес горячего чаю и сладких печенюх — эта еда теперь была постоянно у них под рукой. Так или иначе, наесться сладкого было самым простым и безопасным способом восполнить потраченные силы, если все обстояло не слишком катастрофично.       Судя по тому, как Олли умял за считанные минуты все печенье, а потом ещё попросил чего-нибудь сладкого, Пауль понял, что связанный с ним Крис каким-то образом отхватил у него энергии.       — Чего это было, ты знаешь? — он тогда присел рядом с басистом, удивленно наблюдая, как тот ест сладкое. Обычно он его на дух не переносил.       — Скорее догадываюсь, — ответил Олли и вдруг уставился в одну точку с недонесенной ко рту печениной в руке.       — Мм? И чего? — Ландерс осторожно тронул его за ногу, понимая, что тот подвис. Задумался? Вспомнил чего?       — Эти штуки нам подсунула на китайском рынке в Нанте одна женщина, торговка старьем, — он осторожно потрогал свое уже пустое запястье, имея в виду браслет. — Мы подошли просто поглазеть, а она вдруг засуетилась вокруг нас, стала говорить, что мы необычные. Разные и одновременно похожие, будто наши души перемешались при рождении. Шнай тогда решил подыграть ей, сказал, что мы вместе с того света выбирались, и тогда она нам показала эти браслеты. Там…лотос и водяная лилия. Похожие, но разные. Она сказала, что нам они очень подходят и помогут сохранить братскую преданность. А когда Шнай сказал ей, что мы не родные братья — она удивилась ещё больше. Начала болтать чего-то об астральных близнецах, перерождении душ и наших прошлых жизнях, Шнай понял, что это надолго, отдал ей деньги за браслеты и мы смотались. По дороге в гостиницу он отдал мне лотос, а себе забрал второй.       — Н-да… — Полик озадаченно почесал шевелюру. — И теперь через эту штуку он умудрился тобой покормиться?       — Судя по ощущениям, да… — на скулах и впалых щеках Оливера снова проступила краска — ему было дико неловко от того, что он грохнулся в обморок ни с того-ни с сего при всех, да еще и Рихину дочку небось напугал этим. — Но с другой стороны…теперь мы точно знаем, что Крис жив.       — Ага. И, похоже, умудрился найти, где применить свои силы. — С тяжелым вздохом добавил Пауль. — Вы прям патологически притягиваете к себе всякую мистику. Почему так?       — Это карма… — Оливер пожал плечами. — Мы пытаемся понять это, и вселенная подсовывает нам подходящие уроки.       — А-ай… — Пауль хотел было повозмущаться на софизмы Олли, но осекся. Что, если тот прав и на каждое действие в этом мире в самом деле предусмотрена соответствующая обратка? Что тогда ему светит после всех его фокусов? Распад мозгов? Восстание всего и вся против него, чтобы ему было где и на ком применять свои силы? Брр…       Он тогда спросил об этом у Олли и они довольно долго просидели за разговором. Риха в то время забрал Киру у Флаке из комнаты записи, они оделись и вышли на улицу. По ходу одевания при этом Рихард осмотрел руки, живот и спину дочки — никаких признаков чесотки у нее не было.       Флаке, оставшись без дела, какое-то время сначала бродил по студии, пытался наводить порядки, потом плюнул на все и пришел к Тиллю посмотреть, чего у того были за новые тексты, да послушать, что он предложит с ними сделать. Линдеманн сам не знал толком, чем заняться — работа не клеилась, поэтому согласился на его предложение.       Вроде все было тихо-мирно. День постепенно кончался, все подумывали уже идти по домам, Рихарда и вовсе отпустили с дочкой раньше, но прошло примерно полтора часа и он вернулся обратно снова злой и в компании Фиалика.       Тот дико таращил глаза и, казалось, находился в предынфарктном состоянии. Его разрывало между злостью, негодованием и суетливой потребностью куда-то бежать, что-то делать, поэтому он наорал на всех, кто попался ему под руку.       — Пауль, Рихард…как вы умудрились проебать собственного барабанщика?       Пауль попытался возразить и объяснить, что тот сам пропал, они не при чем, но ничего не удалось.       На крики в общую комнату выбрались Тилль и Флаке, после чего уже все дружно получили мощного нагоняя за умолчание похода в полицию.       — Вы вообще нормальные? А меня в известность почему не поставили? Это я должен был там все утряхивать, а не вы! Посветили рожами? Довольны? Я надеюсь, вы хоть не всем скопом туда заявились? Ждать нам тут половину отделения полиции или нет?       — Мы не настолько придурки, как ты думаешь, Эмму… — мрачно буркнул в ответ Пауль.       — Не подходи ко мне, Ландерс! И вообще молчи, тебя невозможно переговорить.       Риха хмыкнул. Фиалик чуял внушения ритмача, но не мог понять, что оно такое.       — Да я молчу… — Полик пожал плечами и перебрался к Оливеру поближе — надеялся попасть под его камуфляж и слиться с мебелью.       — А с ним вы что сделали? — не получилось. Эмму ткнул пальцем в сторону бледного, жуткого Олли и лютым взглядом обвел всех по очереди. — Что у вас тут вообще происходит, мать вашу?       Тилль даже не пытался его отговорить или успокоить. Он чувствовал, что Эму испуган, не поймет, что делать дальше от того и бесится, поэтому решил просто молча подождать, пока запал злости кончится. Когда это случилось, он отвёл менеджера в кухню, достал из холодильника банку пива, открыл и всунул ее ему в руки.       — Нормуль?       — Да иди ты к черту…нормуль, — Фиалик отпил два больших глотка, облизнулся. — Я чуть на всю лысину не поседел, когда мне из полиции позвонили.       — Мы все тут чуть не облысели и не поседели, когда поняли, что он пропал, — в тон ему удрученно ответил Линдеманн.       — Что вы думаете делать дальше?       — Ждать. Что могли — мы сделали…родных обзвонили, в полицию заявили. Больше пока мы ничего особо не можем. Разве что ещё самим сходить к нему домой да поприставать к соседям, может, кто видел чего, — Тилль и себе достал банку пива, но не открыл, а просто вертел в руках.       — Думаю, копы и без вас это сделают. Не мельтешите. — Мрачно буркнул Эмму. — Сидите и ждите теперь. Думайте, куда его ещё черти могли понести. Они с Риделем те ещё клоуны, то на лесные ванны, то ещё куда умотают…а мы тут крышей едем. Но Олли тут, а Шнай… Черт… я убью его на месте, если окажется, что он по примеру Олли свалил медитировать в уединении в какую-то дыру на берегу индийского океана, а нас не предупредил…       Тилль скривился и фыркнул — Шнай, конечно, мог отмочить временами чего-то, но чтобы так люто — пока не случалось. Да и судя по произошедшему с Оливером вряд ли он где-то медитировал в уединенном месте. Скорее, пытался вылечить кого-то, кому сильно досталось, но этого он вслух уже ясное дело не стал говорить.              После того, как Эму окончательно успокоился, они с Тиллем вышли к остальным. Поговорили ещё какое-то время более адекватно, хотя Тилль и видел состояние каждого, потом Эму уже сам растерянный и подавленный уехал. Тилль, Флаке, Олли и Пауль стали обсуждать, что делать дальше. Есть ли смысл собираться в студии, сидеть друг напротив друга и ждать новостей или лучше снова разбрестись по домам и отвлечь мозги чем-то полезным. Рихард не участвовал. Молча сидел на облюбованном ящике от оборудования, сердито ковырял его край открывалкой для пивных бутылок.       — Рих, а ты чего думаешь? Собираться нам дальше или дома торчать? — окликнул его Пауль.       — Мне фиолетово теперь. Что тут, что дома, — неожиданно грубо проворчал Круспе.       — В смысле? А Кира? Она же ждёт тебя… — Полик даже растерялся вроде.       — Не ждёт. Она у Хельги.       — Аа? — Флаке вытянул шею, выглянул из-за плеча, сидевшего напротив Тилля, тот закрыл глаза ладонью. — Твоя новая пассия?       — Хуже. Подруга старой.       — Блин… — грустно ляпнул Полик. Ему стало жалко Рихину дочку — бедная девчонка, казалось, не нужна была ни матери, ни отцу и кочевала от дома до дома. У Тилля Нелле после попытки сбежать теперь жила с бабушкой, да и сам Линдеманн если не был в разъездах, старался забирать ее к себе домой. Риха так не делал.       Тилль вдруг решительно встал с места, направился к лестнице на второй этаж.       — Рих, пойдем со мной, — окликнул он лид-гитариста вроде бы спокойно, но в голосе прозвучали металлические нотки.       — Что? Чего тебе от меня надо? — Круспе предсказуемо ощетинился.       — Скажу тебе кой-чего. Давай-давай, пойдем. Не выделывайся.       Обычно он говорил таким тоном с Нелле, когда та начинала упираться и капризничать. На Рихарда не подействовало, он продолжал сидеть с мрачным видом, ковырять ящик.       — Рих? — Тилль снова позвал его. Пауль, Олли и Флаке озадаченно переглянулись. — Пойдем.       — А если нет? Силком потащишь? — Рихард криво усмехнулся и вызывающе вскинул голову. Драться с Тиллем ему было не в новость, поэтому он даже не думал бояться его.       Только Тилль не был настроен на драку.       — Если нет, я выскажу все, что вижу в тебе, в присутствии Полика и Флаке. Олли у нас человек тактичный, задирать не станет, а они не упустят возможности. Да? — Линдеманн чуть заметно подмигнул Лоренцу, тот растерянно пожал плечами.       — Ну ты и паскуда, Тилль, — с сердитым шипением Рихард встал, пошел к Линдеманну. Тот стоял с кривой ухмылкой на губах, а глаза были грустными и глубоко темными.              Когда они ушли наверх, Пауль ляпнул:       — Ставлю сто денег, что они там сейчас побьют друг другу морды.       — Да никто в этом и не сомневается… — удрученно вздохнул Лоренц. Ему тоже было пакостно на душе от происходившего. У Рихарда и Тилля с матерью их дочерей была давняя и мутная истории, и когда разговор заходил о ней — они чаще всего реагировали друг на друга как натрий с водой. — Они с самого утра друг на друга волками смотрят.       — Ничего не будет, — тихо вмешался Олли.       — Да ну? — Ландерс подозрительно глянул на него, скривился на один глаз.       — Ставлю двести денег, если они не подерутся, — на лице Оливера неожиданно появилась редкая для него открытая улыбка. Хитрая, демоничная и мрачная — он улыбался во весь рот, поблескивая острыми зубами, и смотрел так, будто знал уже, чем все кончится.       — Да ну нахрен. Я так не играю! — Пауль отказался от своей затеи так же быстро, как и предложил. Ему не хотелось отдавать Риделю двухсотку.       — Да ладно тебе, чего ты, Полик? Или тебя напугало, как Олли улыбается? — Лоренц попытался поддеть ритмача, тот не поддался.       — Не-не. Болтай, что хочешь, а с ним играть не буду.       — Как хочешь, — Оливер невинно пожал плечами, — Я предлагал.                     Прозвище «Олли-оргия» прилипло к их басисту после того, как он был уличен за чтением Камасутры. Причем, не просто раз попался с ней в руках, а не расставался практически две недели подряд несмотря на всеобщие поддевки.       — Олли, ну что ты зубришь эту книжку? Там же все понятно! Вон, в картинках показано и описано, — прикалывался над ним Рихард.       — Да неужели? — Ридель иронично глянул на него тогда и не удержался от ответного выпада. — Думаю, если бы тебе было все понятно, ты бы так часто не менял своих девушек.       — Ой! — Риха закатил глаза. — Завидуй молча.       Но Олли не завидовал, он просто не разделял такого понимания любви, какое было у Рихарда.       Тилль, казалось, вообще не понимал, что такое любовь. Всю свою жизнь он принимал за нее что-то другое. По мере взросления это были зависимость, привязанность, дружба, снисхождение, любопытство, страсть, вожделение… с его стороны? С ее? До получения своего дара он едва мог разобраться в собственных чувствах, не то, что в чужих.       Поначалу немногочисленные подруги начинали бояться его, когда узнавали ближе. Так случилось и с Марикой. Она держалась дольше всех, но в итоге тоже сдалась. Тилль был слишком поглощен творчеством, мог просиживать часами за работой, и она, когда потом читала его стихи, с ужасом говорила: «Ты точно маньяк, Тилль, если часами напролет можешь думать о таком».       А потом началась гастрольная жизнь. Разъезды, долгие периоды расставания. Фотографии с фанатами и фанатками в журналах. Ревность. Обида. Упреки — тебе твоя банда дороже семьи. Неверность и обвинения — что мне делать, когда тебя месяцами дома нет? Будто ты ни разу не трахался со своими фанатками.       Когда они развелись, Тилль ушел в себя и в работу. Копался в своей голове, пытаясь понять, что же в нем не так. Что в нем сломано с самого детства? Что он ищет в женщинах такого, что просит от них такого, чего они не могут ему дать? Что в нем их отталкивает? Что-то вертелось в голове смутное, но он никак не мог это уловить. За этими самокопаниями он не заметил, как Марика стала снова появляться в их компании. Сначала вроде иногда и невзначай, а потом все чаще и… с Рихардом.       Тот, как наглый кот без зазрения совести вертелся вокруг нее, ухаживал, делая вид, что не замечает взглядов Тилля, пока тот не поймал его один на один и не набил физиономию.       — Если надумал охмурить мою бывшую жену — делай это хотя бы не на моих глазах, — прошипел он тогда напоследок.       Легче, правда, ему от этого не стало, ибо ко всему прочему добавилось еще совершенно дурацкое ощущение, будто он попал в один из тех русских романов, о которых как-то рассказывал им Пауль. Там всегда есть два друга и одна женщина, которая любит одного, а уходит к другому, в итоге все кончается смертью на дуэли или самоубийством. Ни первое, ни второе его явно не устраивало.       Рихард, правда, притих. Начал шифроваться, но от Марики не отказался — она была яркой и умела влезть в сердце. Влюбить в себя, что называется, поэтому Рихард, вообще падкий на женщин, влип и даже не сопротивлялся ее чарам.       Какое-то время Тилль еще бесился, ненавидел уже обоих, не разговаривал с Рихардом, а потом вдруг остыл. Решил посмотреть на все со стороны. Понаблюдать, чем все кончится. Дело же было не в гастрольной жизни и их музыке — будь так, она бы выбрала какого-нибудь скромного-мирного инженера или богатенького банкира. Но она выбрала яблочко с той же яблоньки.              Правда увидеть толком ему ничего не удалось. Рихард переехал с Марикой в пригород, в компании с ней не появлялся и во время работы ничего о ней не говорил. Только когда выяснилось, что у них будет ребенок — сказал в группе.       — Ну все, Риха, теперь и ты будешь папашей! — радостно поддевал его тогда Полик, сам недавно осчастливленный пополнением в семье.       Рихард им стал, только радости это ему не принесло и нигде записано не было. Сразу после рождения дочки он сорвался с группой в очередной тур, а когда вернулся домой к Марике — застал ее с другим.       На следующий день еле живой с похмелья на репточке он кинулся с кулаками на Тилля.       — Сволочь ты, Линдеманн! Гад и сволочь! Почему не сказал ничего о ней? Почему?       А Тилль и не знал, что говорить. Он слишком долго не хотел верить, что дело было в ней. Винил себя, искал в себе причины, которые толкнули ее на измену, подсознательно пытался оправдать ее, ибо поначалу она казалась ему такой же честной, как его мать. Хотя они с его отцом и ругались, она ему не изменяла и не сошлась с другим даже после развода. А еще она была единственной женщиной, которая любила его, Тилля, по-настоящему. Просто за то, что он живет, существует, а не за что-либо. Но она так редко бывала с ним рядом, когда он был ребенком.       Похоже, в этом мире любовь была для всех, но не для него.       Это чувство мучило его каждый раз, когда он обжигался и ранился о девушек. Он искал у них любви и тепла, которые могла дать только мать, но никто из них не был ею и не мог ему дать этого. Только с возрастом он понял это. Когда сам стал отцом, когда развелся с женой и получил свой дар. Когда смог видеть эмоции других людей, и женщин в том числе, когда увидел нечто похожее на свои собственные. И его разобрала ещё большая тоска от понимания того, насколько отвратительными и одинокими могут быть люди, от осознания невозможности восполнить одной любовью недостаток другой и от прозрения в том, как глубоко и надолго люди могут прятать в себе обиды.       В этот долбаный день такая обида очередной раз дала о себе знать, когда Рихарду пришлось явиться в студию с дочкой.       Когда Тилль после ухода Фиалика позвал его на второй этаж поговорить с глазу на глаз он пошел с таким видом, будто идет на казнь. Но Линдеманн понимал его. Чувствовал, знал, что Рихард думает, но не мог молчать.       — Рихард, я вижу твое состояние, и ты это знаешь. Ты можешь ненавидеть меня и дальше, обвинять в том, что я извратил Марику, испортил жизнь ей, а она — тебе, но Кира здесь не при чем. Она не виновата в поступках матери, не гони ее от себя, — это было первым, что он решился высказать лид-гитаристу.       Тот аж изменился в лице. Сначала мрачное и сердитое, оно стало негодующе-удивленным.       — Чего? Ты это серьезно сейчас, Тилль? — спросил он нервно дернувшимся голосом.       — Вполне, — Линдеманн мрачно опустил взгляд. Черт. Черт. Не Полик он, не дано ему убеждать с первого слова.       — Слушай, это все конечно, благородно и красиво, но ты видишь, какая у нас жизнь? Мне пришлось ее отвезти к Хельге не потому, что я не хочу с ней сидеть, а потому, что ко мне явился Фиалик! — Риха все-таки сорвался на крик. — Он прибежал ко мне домой, потребовал бросить все и ехать к вам, ибо «Шнайдер-пропал-мне-звонили-из-полиции». Он даже слушать ничего не стал о Кире и моих делах!       — Твою мать… — Линдеманн выругался.       — Вот и именно. Я не могу быть хорошим папочкой при всем желании, Тилль. Я слишком, черт возьми, погружен в нашу группу. В музыку. В работу. В других баб, если тебе так хочется.       — Рихард, причем тут бабы? Кого ты пытаешься убедить? Меня или себя? Конечно, проще отделаться от нее под предлогом того, что ты в родители не годишься…       — Черт, Тилль, давай не включай умника, мне и Флаке выше крыши хватает… — Рихард болезненно скривился и отмахнулся от вокалиста. — Тебе можно рассуждать об этом. Твоя мать жива и еще достаточно здорова, чтобы приглядывать за Нелле. Мои старики хоть и живы, им глубоко насрать на меня и мои проблемы. И они нихрена не согласятся принять к себе мою незаконную дочку. Чуешь разницу?       Линдеманн тяжело вздохнул. Тут Рихард был прав, но все же…       — А ты пытался с ними поговорить об этом?       — Они не общаются со мной уже восемь лет. О чем тут можно говорить? Тилль, ты можешь набить мне ещё раз морду, но я не могу разорваться. Я не брошу группу, не осяду дома в кругу жены и кучи детишек. Не буду таскать Киру за собой на репетиции, как было у тебя с Нелле.       — Вроде бы ничего плохого с ней от этого не случилось, — Тилль попытался улыбнуться.       — Да. Потому что она тебя любит. А Кира меня боится. Она понимает все, чувствует, что мешает мне, тянется обузой, и от этого боится. Спросить чего, попросить… ходит, как призрак следом, смотрит и молчит, даже если чего-то хочет. Ей тошно со мной, как и мне с ней!       — Господи… — Линдеман закрыл лицо ладонями, с силой потер глаза, потом запустил пальцы в волосы и долго, с шумом выдохнул. — Йобаный ж ты нахер…       Других слов у него не нашлось.       — Именно, Тилль. Именно. И не думай мне втирать о том, что я еще научусь ее любить. Как там наш местный гуру говорит? Любви учатся, переживая ее? Испытывая ее по отношению к себе? Так вот, ты сильно умеешь любить?        Спросив это, Рихард жестко впился взглядом в лицо Тилля, ожидая реакции. Он знал, о чем спрашивал и знал, за что задевает.       — Я по крайней мере пытаюсь, — Тилль ответил глухо, но взгляда не отвел.       — Ага… — Рихард криво ухмыльнулся, но не стал уже продолжать. Развернулся, пошел вниз ко всем.       — Забери ее хоть на ночь домой от этой…подруги, — крикнул ему вслед Тилль.       — Не уверен, что она захочет. Им девкам вдвоем проще. Найдут общий язык.       — А ты попробуй.       Рихард не ответил.              Когда он спускался по лестнице вниз Пауль и Флаке внимательно вглядывались в него, ища признаки физического насилия, но видели только болезненную задумчивость и досаду в его выражении лица. Спрашивать ничего не стали — не знали, какая реакция последует. Рихард сам тоже ничего не сказал. Быстро собрал вещи, попрощался и двинул домой.       Когда со второго этажа скатился Тилль с вопросами накинулись на него. Но он тоже выглядел хреново и тоже ничего не сказал об их разговоре с Рихардом. Только попросил не доставать того, мол, если сам созреет — и так все расскажет.       Пауль и Флаке озадаченно переглянулись, Оливер как обычно молчал с бесстрастным видом, Тилль же обрадовался неожиданно сработавшему фокусу. Внимание согруппников переключилось с него самого на Рихарда, поэтому можно было не опасаться расспросов и советов по поводу сложившейся ситуации.       Он и так все понимал, только от этого понимания делалось особенно хреново. Был бы рядом Шнайдер, он бы в самом деле сказал чего толкового — у него кроме его дара было еще какое-то особо тонкое умение подобрать и сказать нужные слова в нужное время. Или молча разделить с тобой сигарету или бутылку пива.       Только и Шнайдера не было с ними. И им следовало всем больше заботиться об этом, чем собачиться друг с другом, но было то, что было, от чего пакостное состояние на душе становилось совсем беспросветным.       В итоге со скрипом разговор съехал на другие темы. Они обсудили, что будут делать в следующие дни, пришли к выводу, что лучше разбрестить по домам, но быть на связи, а в случае чего собраться снова, как только что-то станет известно о Шнайдере или если нужно будет от них какое-то действие.       Флаке уехал первым после Рихарда, Пауль — чуть позже, повез ещё слегка чаморошного Оливера домой, а Тиллю пришлось опять ночевать в студии. Он чувствовал себя слишком разбитым, хотел спать, поэтому не рискнул садится за руль. Чертыхнулся, поворчал, что снова придется ночевать хрен пойми как, но потом плюнул и побрел к лестнице на чердак — огромная кровать была вся в его распоряжении.       По дороге неожиданно застрял перед зеркалом в общей комнате. Заглянул в него.       Кто смотрел на него оттуда? Кто в нем отражался? Многие видели в этом человеке атлетичного мачо, кто-то — идеал мужчины, кто-то — сумасшедшего маньяка, а кто-то просто извращенца. Он сам видел только изрядно невыспавшегося, уставшего и разбитого мужика, который, хотя и приспособился к новому телу, новой жизни и возможностям, в душе так и остался ранимым, застенчивым, обделенным любовью подростком.       Черт… Рихард, видимо, прав. Он слишком старательно пытается впихнуть все в рамки идеального — любовь, дружбу, музыку, работу, притянуть за уши действительное к желаемому, но в итоге получаются только шрамы и уродства. А любовь так и остается огнем, который в отличие от обычного, ему понять и приручить не удается даже несмотря на квалификацию пиротехника.       «Тьфу ты…все. Пора спать. Чёт меня уже вообще хрен пойми куда заносит» — Тилль потер лицо ладонями, помотал головой. Огляделся — в углу на полу, возле ящика с кабелями что-то блестело. Он наклонился, поднял, посмотрел, что оно — оказалось, браслет Оливера. Та цепочка с подвеской, которую днём с него содрал Рихард.       «Что оно за хрень такая?» — подумал Тилль, припоминая объяснения Пауля относительно случившегося с Оливером. «Это только на них с Шнайдером работает или нет?».       Он стал копаться с замком цепочки, пытаясь застегнуть ее у себя на руке.       «Из Оливера хреновый донор, но, если Шнайдеру нужна энергия, я свою отдам хоть всю. Узнать бы только, где он, да успеть вытащить его оттуда до того, как с ним снова случится какая-то катастрофическая хрень».