Часть 5

      Следующий день начался для Шнайдера почти так же, как и предыдущий. Он проснулся достаточно поздно и не сразу понял, где он, и что с ним. Несколько секунд лежал, тараща глаза в потолок, пока не вспомнил, потом тяжело развернулся на живот, уткнулся лицом в постель и натянул подушку на голову — почему это все ему не снится? Господи, еще один день. Сколько ему придется здесь пробыть, пока его не найдут? Успеет он вылечить девочку? Сможет это сделать? Выйдет он вообще из этой дыры, увидит что-нибудь еще, кроме белых стен своей комнаты и хосписно-безнадежной серости спальни Марты?       То, что получилось вчера, ещё ничего не значило. Важно было, чтобы она начала ассимилировать его энергию, приживлять к себе буквально как новую кожу на ожоговых ранах. Если ее организм примет то, что он ей дал, обмен активизируется. Ее тело перераспределит полученную энергию, запустит впавшие в спящий режим внутренние процессы выработки собственной и так постепенно, по крохе она заменит все содержимое слоев ауры, которое он ей даст, на свое собственное. Главное, чтобы это началось.       Не вылезая из подушки, Шнайдер думал об этом, жмурился, кусал губу и боялся, что увидит, когда Мадс снова приведет его к дочери. Останется ли что-то на месте собранной им ауры или нет? Насколько в ней сохранилась жажда жизни?       Думать о таком, лёжа в постели без действия, было тяжело, поэтому он отбросил подушку, сел, хотел встать, пойти в душ, но неожиданно чуть не отрубился, когда поднялся на ноги. Голову повело, в глазах потемнело и он едва успел схватиться за высокую спинку кровати, чтобы не грохнуться на пол. Прошло немногим больше минуты, пока его отпустило.       «Черт… попросить этого Мадса, пусть мои палочки привезет, что ли? Хоть что-то родное, хранящее энергию. Или кормит чаще? Уф-ф».       Шнай ещё немного постоял, невесело усмехнулся своим мыслям, потом отлип от кровати, осторожно пошел в туалетную.       Когда забрался под душ — стало легче. Горячая вода согрела, наполнила теплом и смыла с кожи все ненужное. Оливер тогда говорил, сколько дряни увидел у себя дома, когда выпил сомы, сколько бы он увидел ее в этом доме? По идее здесь все должно было быть покрыто толстым слоем черной слизи, как та, что была у лесного духа вместо крови в каком-то анимешном мультфильме, который он смотрел летом в дороге. Та мерзость убивала все живое, к чему прикасалась. Возможно, в этом доме все было таким же, и его организму приходилось тратить силы ещё и на то, чтобы противостоять окружающей ядовитой атмосфере. Иначе, с чего так хреново?       С этой мыслью он стал старательно отмывать себя сетчатой мочалкой — руки, бока, спину, ноги… Долго тер кожу, подставлял под горячие струи воды, вымыл волосы зелёной мыльной жижей из одноразового пакетика (точно, как в гостинице), и только когда уже все начало саднить, сделал воду холоднее, облился и выполз из душевой кабины.       Судя по тому, как вчера Мадс пришел сразу после его пробуждения, в его комнате где-то была спрятана видеокамера. Крис с досадой глянул на свои трусы, которые пришлось повесить на край раковины, чтоб хоть как-то просохли, потом вытерся, обернул вокруг бедер полотенце и вышел из туалетной. Расхаживать голым на виду у посторонних людей ему не нравилось.       В подтверждение его мыслей о видеонаблюдении Мадс пришел через пару минут после того, как он вышел.       — Проснись и пой, Шнайдер. Для нас начинается новый день, — он принес все тот же разнос с едой и новую пижаму, сложил все на стол возле стены. — Мы можем прожить его лучше, чем прежний.       Сказанное напоминало издевку, подкол в его сторону, но Крис не ответил ничего. Только почему-то подумал: «Интересно, ты эти пижамы тырил с работы или тебе их выдавали вместо зарплаты?».       — Ну, чего молчишь? — Мадс его молчание понял по-своему. — Скажи хоть чего. Ты вообще в состоянии что-то делать дальше?       «Похоже, он в самом деле наблюдает за мной и видел, как меня повело во время подъёма…» — Шнайдер снова проговорил это про себя — раскрывать рот не хотелось совершенно, но пришлось, иначе не отстанет.       — В состоянии. Дай мне поесть и переодеться.       Он надеялся так выиграть себе ещё немного времени на настройку в одиночестве — вчера Мадс вышел, пока Шнай ел, мылся и переодевался.       Получилось.       — Ладно, давай собирайся, — Мадс подошёл к нему ближе, хлопнул по плечу и ушел.       Шнай непроизвольно отряхнул плечо от его прикосновения, будто оно оставило на коже сажистые следы, подошёл к столу, заглянул в тарелки. Рис, какие-то мясные круглые штуки вроде тефтелей, печенье в картонной пачке и кофе — нормально. Такой набор обычно стоил недорого и продавался по средам во все той же сети кафешек, из которой были вчерашние блины.       Шнай принялся за завтрак, попутно вспоминая, какой был день, когда его схватили. Понедельник? Воскресенье? Нет, скорее, понедельник. Получается, среда — сегодня и Мадс заказывал еду в кафе с утра. Она еще не совсем остыла, значит привезли ее недавно. И это могло значить… да что угодно. Что он, например, разогрел ее в микроволновке или держал в термопакете, чтобы не остыла. А не только, что кафе находится рядом с его домом.       Черт… какая вообще ему разница, что это за кафе и где оно? Даже если он по каким-то ориентирам сможет понять, где находится — ему все равно не удастся о себе сообщить. У него нет никаких средств связи. Да что там… он практически не видит дневного света. Мадс завязывает ему глаза, чтобы он не узнал в окна окружение дома. В комнате Марты окно выходит на глухой забор, тоже ничего не видно.       Попробовать сорвать повязку, пока его будут вести? А что это даст? Кроме тумаков и фингалов — ничего. Сделает себе только хуже, ибо лечить в таком виде тяжелее.       Что еще? Предложить Мадсу дать ему позвонить своим? Тиллю, Рихарду, мол, чтобы успокоить, убедить, что с ним все в порядке и попросить, чтобы не искали его? А самому как-то подспудно дать понять им, где он? Сложно. Вряд ли Мадс даст ему поболтать вволю, он не дурак. Как только Шнай скажет, «все нормально, не ищите меня, я сам вернусь» вполне может отнять трубку и на этом все и кончится. Если парни из группы ничего не заподозрят, то этим он себе вообще могилу выроет. Мадс если совсем больной, может что угодно с ним сделать: запереть на сколько угодно, издеваться или вообще убить и помощи ждать уже будет не откуда. Пусть лучше идет все, как идет. Не стоит спешить с необдуманными действиями тем более, что у него в руках сейчас чужая маленькая жизнь. И если он взялся за ее спасение — бросать уже нельзя, иначе он себя не простит потом до гробовой доски.       Шнайдер доел последние печенины, допил кофе, отставил посуду и уткнулся лицом в ладони. В каких там богов верит Оливер? У кого просить помощи, чтобы справиться с этим испытанием? Или он должен пройти его в одиночку, без поддержки? Чему он должен научиться?       — Ты заснул, что ли? — мысли его оборвал неожиданно вошедший Мадс.       Черт. Надо с этой дверью хоть что-то сделать, чтобы можно было слышать, как она открывается.       Шнай не ответил. Разогнулся, хмуро посмотрел на своего похитителя — сцепились взглядами. Мадс смотрел напряженно и испытующе, Шнайдер — устало и как-то…смиренно, что ли?       Потом встал, выпрямился во весь рост — оказалось, он был выше Мадса почти на полголовы, протянул руки вперед, как для наручников.       — Веди, чего смотришь, — выговорил с кривой усмешкой.       — Ха! Какой шустрый. Подожди, срач за тобой убрать надо, а то разведешь тут гадючник и покроешься плесенью, — с такой же кривой ухмылкой ответил ему Мадс. Забрал посуду и вчерашнюю пижаму, ушел, потом снова вернулся.       — Вот теперь пошли, — знакомым жестом он достал из-за пояса армейских штанов тряпку и подошёл к Крису.       — Зачем глаза завязываешь? — Шнай спросил это скорее с досады, чем ожидая ответа.       — Чтобы ты не смотрел по сторонам, — ответ был таким же дурацким, как и вопрос.       После этого последовал ритуал прошлого дня — переход по нескольким лестницам под дулом пистолета. Мадс больше не тыкал Шнаю им в спину, просто иногда касался открытой части тела — руки, шеи, щеки возле уха. Этого было достаточно. Кристоф не любил оружия и от таких прикосновений вздрагивал и ежился.       Перед дверью в комнату девочки они снова остановились и Шнайдер глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду — сейчас он все увидит и узнает. Живут они с Мартой дальше или нет.       Щёлкнула открываемая дверь, Мадс подтолкнул его, впустил и снял повязку с лица — в глаза ударил дневной свет. Рассеянный, отраженный от стены или забора, что оно там было за окном, он все равно показался непривычно ярким после тускло-жёлтого электрического в его глухой комнате. Несколько секунд Шнайдер привыкал к нему, потом подошёл ближе к койке Марты.       Девочка не изменилась, выглядела почти так же, как вчера, может, только тени вокруг глаз стали менее густыми и резкими, да кожа из восковой стала просто бледной. Шнайдер осторожно потянулся к ней рукой, прикусил щеку изнутри — что он увидит? — глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Стало уже привычным смотреть сквозь ресницы на человека. На его ауру. В доли секунды до того, как он все увидел, сердце его сжалось в жгучий комок, а следом рывком расправилось и забилось, как после хорошей пробежки.       Аура сохранилась.       И канва, которую он сплел, и первый слой от тела — все было на месте, причем оранжевого теперь во всем было заметно больше. Правда, фактура слоя изменилась — из гладкой ее поверхность покрылась мелкими, пильчатыми зубцами и выступами, но это представляло проблему для здорового человека. Для неизлечимо больной девочки это было уже практически идеально. Несколько секунд он стоял, жмурясь и чувствуя, как от сдерживаемой радости дрожат руки и мышцы спины, потом снова приоткрыл глаза и посмотрел на свою подопечную. Не показалось.       — Ну, чего там, Шнайдер? Я что-то не вижу никаких изменений. — Мадс очередной раз вмешался, заставил нервно дернуться, сбил с настроя.       Крис медленно повернул голову назад — мужчина стоял рядом на расстоянии вытянутой руки, подозрительно смотрел на него и, демонстративно задрав на боку свитер, доставал пистолет из-за пояса штанов.       — Если ты думаешь и дальше морочить мне голову и тянуть время — я тебе не советую. Если она умрет — мне тут тоже делать нечего будет. А у тебя есть твоя красивая жизнь. И, знаешь, что? — Мадс подошел еще на шаг и ткнул пистолетом Шнаю в поясницу. — Я не стану тебя убивать. Я лучше прострелю тебе позвоночник. Ты скорее всего не умрёшь, но и жить после этого тоже не будешь.       Последние слова он произнес тихо, почти на ухо Крису, на удивление спокойным, будничным тоном.       Шнайдера продрало морозом.       — Поэтому, если хочешь выбраться целым — сделай в этот раз что-то стоящее. Заметное.       Добавил Мадс и снова тихо отошёл.       Кристоф на пару секунд оцепенел, потом отмер, медленно вдохнул и выдохнул. Зажмурил глаза, крепко сжал зубы, чтобы не огрызнуться слишком резко — накатило бешенство. Псих. Чертов псих! Как порой прав бывает Тилль относительно людей — они идиоты! Увидев раз чудо, стараются поставить его на конвейер деньгами или силой.       Господи, Олли…они в самом деле с ним перемешались, видимо. До этого он, Шнай, не был таким вспыльчивым.       Ещё один медленный вдох… и выдох длиннее в два раза. Не дразни бешеную собаку, Шнайдер. Держи себя в руках.       — Мадс, если тебе нужно чудо — иди в церковь. Если спецэффекты — в цирк, — заговорил он, стараясь произносить каждое слово четко и спокойно. Голос его стал непривычно низким и жестким. — Я не бог и не фокусник, поэтому ничего фееричного показывать не буду. Она тяжело больна и одномоментно этого не исправить. Мне нужно время, мне нужны силы и, если ты меня покалечишь, то увидеть какой-то результат тебе уже точно не удастся.       — Ты и в прошлый раз говорил подобное. Не испытывай мое доверие и терпение.       — А то что? Угробишь последнюю надежду своей дочери на выздоровление? — Шнайдер неожиданно обернулся уже полностью и развел руки в стороны. — Давай, дерзай, чего ждать? Стреляй хоть сейчас, все равно другого не будет!       Лицо его было обезоруживающе открытым, а глаза ясными, он даже попытался улыбнуться — криво и болезненно. Мадс отшатнулся назад. Ну и гаденыш… Героя из себя изображает?       Они снова сцепились взглядами. Несколько секунд Мадс вглядывался в прозрачные, широко открытые глаза Шнайдера, но кроме достойного осознания собственной правоты ничего в них не увидел, — потом выругался и бросил:       — Тьфу, зараза! Чего вытаращился? Давай, колдуй дальше, хрен с тобой…       Шнайдер молча опустил голову, отвернулся обратно к Марте — его потряхивало. Он знал, какое действие оказывает на других его открытый взгляд и упорство в случаях, когда он в самом деле прав, но это было последним и слишком рискованным средством.                     Глядя, как Шнайдер осторожно устроился на краю кровати Марты, Мадс озадаченно думал: что у него там в голове? Что он вообще такое? Публичный человек, звезда, считай, и оказаться в инвалидном кресле или на том свете другому такому, как он, было бы страшно. Да и этому страшно, но он все равно упирается. Неужели так надеется, что его найдут? Если да, то глупо. Долго искать придется копам. Если в самом деле что-то может… почему этого не видно? Что он вообще с Мартой делает? Нужно выспросить…                     Но Крис ни на что не надеялся. Он просто старался не рисковать жизнью девочки и не надрывать себя. В один раз заполнить ее ауру было безумием — он выложится в ноль, оно не приживется, развалится и вся его энергия уйдет в никуда. Что-то делать дальше после этого он уже не сможет, а девочка погибнет, потому что с его энергией рассеются остатки ее собственной. Объяснять это Мадсу было бесполезно — не поверит, Шнай сам бы на его месте не поверил, поэтому оставалось только делать, что должен, и пытаться достучаться до рассудка этого полусвихнувшегося бедолаги, дабы тот не натворил беды раньше времени.       Чтобы было на чем сосредоточиться, он зажёг оставшуюся с вчерашнего вечера чайную свечу, некоторое время смотрел на ее пламя, собирался с мыслями и силами. Много прошло времени с того дня, как он первый раз использовал свой дар для лечения людей. В тот раз было дико больно — он не представлял, что это вообще такое, не рассчитывал на двоих сразу и все делал совершенно по иному принципу, по наитию. Он хорошо помнил, как и держал это в памяти на случай новой экстренной ситуации, но с тех пор он многому научился и ко многому привык. Может, поэтому ничего сверхъестественного и не ощутил, когда снова открылся и осторожно стал поправлять покромсанный первый слой ауры Марты, а потом — заполнять следующий. Состояние и ощущения были уже привычными — настойчивое тепло в груди, на ладонях, ощущение опьянения и теплая слабость, расползающаяся по телу. Непривычным было только восприятие девочки — настойчивое, приятное покалывание по спине и затылку, мелкая дрожь в мышцах — они отвлекали и сбивали с толку. Он ловил себя на этом и снова возвращал внимание к ауре Марты. К выпирающим еще кое-где протуберанцам первого слоя, которые приходилось сглаживать осторожными движениями, к новому слою, который постепенно начинал заполняться.       Шнай чувствовал, как сквозь него течет энергия — много, ибо ладони уже жжет и очень жарко, но не чувствовал той усталости, которая с этим должна была прийти. Он потянулся мыслями в эту сторону, поймал себя на том, что браслет на руке у него снова горячий, и вообще он чувствует нечто…странное. Как если бы рядом был Тилль. Его аура, его энергия…у нее особый цвет, звучание…частота вибрации. Он бы не спутал ее ни с кем другим. Когда он понял это, первой мыслью было остановиться и содрать с руки браслет — Тилль, похоже, понял, как он работает, и решил поделиться с ним своей силой, только, мать его за ногу, способность его не предполагала активного обмена энергией с окружающими! Такое неподходящее применение своих сил могло навредить, но Шнай не мог остановиться — нужно было закончить слой полностью, чтобы остальные следом приживались гладко.       Черт…       По мышцам спины поползла дрожь напряжения, Шнай снова глубоко вздохнул, выдохнул, стараясь расслабиться и вернуться всем сознанием к Марте — нельзя отвлекаться.       Но Тилль…зараза!       «Надеюсь, ты достаточно крепкий, чтобы делиться со мной силами» — подумал он и приоткрыл глаза — так иногда легче сосредоточиться.       Марта перед ним переливалась дымчато-голубым с золотыми и оранжевыми пятнами поверх. Новый слой ауры заполнялся, как мыльный пузырь дымом.       Ему было жарко. Усталость наползала медленнее, чем обычно, но все равно чувствовалась — Тилль хоть и умудрился присоседиться к нему, Шнай не тащил все только с него. Он старался смотреть на девочку перед ним, на ее ауру, но в голове все равно мелькали мысли. Тилль. Как ему это дастся? Олли! Что с ним? В прошлый раз он же у него тоже отхватил энергии… что с Олли?              

***

      Тилль чувствовал себя так, будто истекает кровью, другого похожего состояния ему на ум не приходило.       Он возвращался домой, никого не трогал, когда все случилось. Браслет на руке вдруг нагрелся, его самого будто током ударило, а следом навалилась быстро нарастающая слабость. Пришлось съехать на обочину и остановить машину, чтобы не влететь в аварию.       Он сперва растерялся, не понял, что произошло, подумал вообще, что это сердце его решило послать, но потом сообразил. Шнайдер. Что он там делает?       Он беспомощно откинулся на сидение машины, пережидая, пока его отпустит, открыл окно — стало душно. Он дышал часто, но все равно казалось, что кислорода не хватает. Лицо, руки, кончики пальцев стало покалывать, перед глазами поплыли цветные пятна.       — Шна-ай, твою мать! Хватит, я тут сейчас сдохну с тобой, — пробормотал Линдеманн и с силой треснул кулаком по рулю. Ощущения в самом деле были непривычными и тягостными. Хотелось отряхнуться, отдышаться, чтобы прошло, но не получалось. Не проходило. Он стек в кресле и теперь полулежал в непонятном, полуобморочном состоянии.       — Охренеть, Крис… если ты такое каждый раз переживаешь, когда лечишь…я к тебе больше не подойду, — чтобы хоть немного отвлечься, Тилль заговорил сам с собой. — Все считают извращенцем меня, но если тебе это нравится — ты меня переплюнул.       Он потерялся во времени и не понял, сколько его прошло, пока ему стало легче. Может, минут десять, а, может, час. Но, скорее, немного — во всяком случае он так решил, потому что никто из водителей, проезжающих мимо, не остановился и не заглянул в стоящую на обочине машину.       — Ф-фуу… — когда горячая, расплющивающая тяжесть спала с тела, Тилль вздохнул полной грудью и развалился в кресле. Откинул его назад и почти лег — в глазах прояснилось, противный, тошнотный жар в груди спадал.       — А вот это уже правда приятно… — пробормотал он с хмурой усмешкой. Достал телефон из кармана куртки, стал набирать номер Оливера. Кому он ещё мог позвонить и поделиться своими впечатлениями, относительно того, что делает где-то Шнайдер?              

***

      В этот раз много времени Крису не понадобилось — чуть больше получаса. Минут сорок, примерно — он точно не знал. Время для него перестало существовать: часов у него не было, неба он не видел, погода на улице была одинаково хмурая и по освещению за окном можно было только понять светлое время суток сейчас или темное.       Когда Крис закончил, было все так же светло. Мутный, серый день сочился сквозь стекло, заполнял чахоточным светом помещение, навевал тоску. Если бы его заперли в этой комнате без дела, без цели, он бы уже в первый день башкой о стены начал биться, а на третий повесился б от ощущения безысходности. Крохотная чайная свечка не могла очистить всю околосмертную атмосферу, которой был пропитан весь дом. Тут нужен был по меньшей мере ящик пиротехники….       Тьфу ты…что это он в самом деле? Непонятно, о чем думает.       С долгим, глубоким вдохом Крис отпустил ненужные мысли и завершил работу с новым слоем ауры Марты. Он закрыл его так же, как и предыдущий, осторожно разгладил наметившиеся выступы на новой поверхности, устало опустил гудящие, холодные руки — все тепло сброса ушло на удержание нового слоя энергии. Астральное тело девочки было чуть больше эфирного и более неровным. Кое-где его светлая, синевато-белая энергия собиралась большими, насыщенными пятнами — там были дыры и ее туда затекало довольно много, а кое-где тянулась тонкой пленкой. Оливер говорил, что эфирное и астральное тела связаны с эмоциями человека. Если так, то тогда понятно, почему они у Марты неровные. Пережить смерть матери и столько боли — удивительно, как там вообще хоть что-то приживалось и держалось теперь.       — Эй, ты чего там? Закончил? — Мадс заметил, что Крис пошевелился, пересел иначе и опустил руки.       — Да, — Шнай ответил тихо, рассеянно — еще не вернулся полностью в реальность. Потер глаза будто спросонку, присмотрелся к Марте — она мерцала его и своими цветами. Мадс тоже подошел.       — И, что? — они оба смотрели на девочку, но видели разное. Для Мадса внешне по-прежнему никаких изменений не было, Шнайдер видел второй вполне целостный слой ауры. Неравномерный, но это можно будет завтра исправить, когда она его присвоит окончательно.       — Подожди немного, ей нужно ассимилировать полученное. Может, к вечеру станет заметно… — Крис устало потер лицо ладонью, потом спохватился и быстро снял с запястья серебряную цепочку с водяной лилией, сунул в карман пижамных штанов. Ибо нефиг, это его испытание.       — Что ты с ней делаешь? — Мадс внимательно вгляделся в пленника, подмечая его состояние — тому определённо было легче, чем вчера. — Почему это никак не проявляется?       — Долго объяснять, да ты и не поверишь мне.       — Твою мать, Шнайдер, говори, иначе я тебе жрать не дам!       Шнай не успел ничего ответить, только удивленно поднял брови и тут же Мадс продолжил.       — За день до того, как я тебя сюда притащил, она перестала есть и пить. Понимаешь? Это уже все, конец, первый признак смерти. Но вчера ночью, после того как ушел от тебя, я заглянул к ней и предложил снова воды. Она выпила. Два глотка, Шнайдер, несчастные два глотка, из-за которых я теперь себе места не нахожу, ибо не понимаю, была это случайность или твои непонятные фокусы дают результат!       В последних словах его оказалось столько болезненного отчаяния, что они подействовали как крик.       — Я не знаю, что это было, Мадс, — Шнайдер сказал правду, — Мне не доводилось раньше лечить людей с такими болезнями.       — Доводилось — не доводилось… расскажи, что ты делаешь с ней, как это действует. Объясни, какого хрена я при этом ничего не вижу, — Мадс наклонился ниже, потянулся рукой к дочери — Крис перехватил.       — Не прикасайся к ней.       — Что?       — Не прикасайся.       — Ты рехнулся? Я не могу. Мне нужно давать ей лекарства, ухаживать за ней… Она лежачая!       — Не сейчас. Дай ей немного времени. Я объясню, — Шнайдер помнил, что случилось с ним самим от прикосновения Пауля. Он не был точно уверен, может случиться подобное с Мартой и Мадсом, поэтому предупреждал на всякий случай.       — Ладно. Только ты сделаешь это сейчас. Я отведу тебя в твою комнату, и ты мне очень обстоятельно все объяснишь, как эта твоя гребаная магия работает.       — Хорошо, — вяло согласился Шнайдер. Его догнала усталость, хотелось лечь и вытянуться.              Он никак не реагировал пока Мадс ему завязывал глаза, пока вел обратно по ступеньками и переходам. Когда они вошли в его комнату — сам содрал повязку с лица, дошел до кровати и тяжело лег.       Голова кружилась, приятное покалывание на коже от соприкосновения с аурой Марты вылиняло в саднящее, похожее на ожоги крапивой. Мадс вышел на какое-то время, потом вернулся с коробком, из которого пахло едой.       — Это тебе. Но получишь, только когда расскажешь мне все, — он поставил коробок на стол и сам сел рядом.       Шнайдер чуть приподнял голову, посмотрел — есть ему не хотелось. Только лежать. И молчать. Но надо было рассказывать.              

***

      Оливер спал долго и очень крепко. Вернувшись домой в тот день, он кое-как дотащился до душа, вымылся, сменил одежду на домашнюю и повалился на свою низкую, как у японцев, кровать. Нервное напряжение от исчезновения Шная, а потом неожиданное разделение с ним сил вымотали его донельзя, но засыпал он относительно спокойным.       Крис, пусть даже таким странным образом, дал о себе знать, а значит, он живой и невредимый, если может кого-то лечить. Где он и с кем — не понятно. В засыпающий мозг закралась было мысль, что он сбил кого-то на дороге и, чтобы не получить проблем с законом, забрал этого человека и скрылся с ним, а теперь пытался все исправить, но Олли не поверил ей. Мысли этой. Шнайдер обычно был за рулём до противного аккуратным, поэтому чтобы ему сбить кого-то этому кому-то нужно было очень сильно постараться влезть ему под колеса.       Что тогда? Кто-то неожиданно заболел из родных? Друзей? Олли понимал, что гадать бесполезно — у Шнайдера много родных и знакомых, а сам он слишком отзывчивый и добросердечный, чтобы отказать кому-то в помощи. Может, в самом деле куда-то сорвался…       Но как бы он не пытался себя успокоить, тревога ядовитым червячком все равно прогрызала сердце — это только догадки. А где на самом деле находится Шнай — не известно. Рихард забрал у него браслет и теперь он не мог никак больше его чувствовать. От этого стало холоднее, будто теплую вещь с него сняли, а его оставили на улице.       «Где бы ты не был, Крис… ты справишься. Ты сильный» — думал-желал Шнайдеру Олли, окончательно проваливаясь в сон.       Проспал он всю ночь как убитый. Никаких снов, ничего в голове не было — отключился в черноту. Утром проснулся от света, падающего в лицо через не зашторенное окно, развернулся на живот, укрылся теплее и снова заснул.       Спустя какое-то время запищал телефон, брошенный с одеждой в зале, причем пищал долго, противно и настойчиво. Пришлось вставать, держась за стенки идти в зал, искать балахон с телефоном и отвечать. Звонил Тилль.       — Господи…давай я тебя заберу… — предложил Оливер, когда дослушал его рассказ об очередном проявлении Шнайдера. — Ты же не доедешь. Для тебя это слишком непривычное состояние, ты не расположен к такому обмену…       — Да ладно тебе, Олли, не паникуй, доеду, все нормально. Ещё немного посижу и пройдет, — с усталой усмешкой в голосе отвечал ему Тилль.       — Нет-нет. Я приеду, заберу. Дождись меня, бога ради, не едь сам, — с Оливера всю сонливость как ветром сдуло. Он понимал, чем для Линдеманна может кончиться такая поездка. Он может неожиданно отрубиться и влететь куда угодно.       Но Тилль не влетел. На удивление послушался его, дождался и, когда Олли приехал, перебрался к нему, а свою собственную машину помог прицепить на буксир.       Они приехали домой к Тиллю — тот попросился после второй ночи в студии, и, пока заваривал кофе и делал что-то вроде перекуса для обоих, Оливер выспрашивал его о понятных только ему тонкостях ощущений, которые свалились Тиллю на голову.       — Что это нам даёт? — спросил он в итоге после ответов на все вопросы.       — Понимание того, что Крис относительно в порядке и находится в городе, — Оливер помешивал зачем-то ложкой кофе без сахара и привычным для своего беспокойства жестом трогал бородку, хмурился. — Если бы ему было физически плохо — он не смог бы кого-то лечить. Если бы его заставляли — он бы взял у тебя намного больше.       — Ну…тут я понимаю. А в пространстве как ориентируешься?       — Так же. Браслеты связывают на тонком уровне. Когда второй человек рядом, ты можешь чувствовать его физическое состояние, если ему плохо или наоборот (у Тилля вихрь неприличных мыслей пролетел в голове от такого). Чем дальше вы расходитесь, тем слабее это становится. Если ты не чувствовал его состояния, но смог с ним поделиться энергией, значит, он достаточно далеко для первого и ещё не совсем вне доступа для второго.       — Мать моя монашка… — Тилль хлопнул себя раскрытой ладонью по лбу и потер глаза. — Слушай, Ларс, как ты это все понимаешь и вывозишь?       Он внимательно глянул на басиста — тот сидел напротив, все так же ковырялся ложкой в кружке.       — Потихоньку… — бледные губы его тронула чуть заметная усмешка.       — Ты ж в какой-то параллельной реальности живёшь!       — Не в параллельной, — усмешка стала заметнее, темно-зеленые глаза оживились, — Скорее, в дополненной.              

***

      Для Рихарда день начался с решения забрать Киру домой — то ли Тилль его уел, то ли собственная совесть, он до конца не понял. Поехал к Хельге, и, несмотря на все ее предложения посидеть, попить кофе, поболтать, а девочка пока пусть побудет у нее, забрал Киру и вернулся домой. Сонная ещё, растерянная она сидела с ним в машине, удивлённо озираясь по сторонам, хлопала ресницами и молчала.       Когда подъезжали к дому, она задремала и ему пришлось ее будить.       — Кира, просыпайся. Мы приехали, — он легонько потормошил ее за худенькое плечо, тронул щеку — такая хрупкая…              — Зачем ты забрал меня, папа? Мы с Хельгой хотели пойти в магазин, посмотреть нам красивые туфли, — пробормотала она, скорее размышляя вслух, когда они поднялись на этаж и Рихард открывал перед нею дверь в свою квартиру.       — Затем, что маленьким девочкам лучше ходить по магазинам с родителями, чем с чужими фрау, — ответил он, закрыл дверь и какое-то время они потратили на раздевание, развешивание одежды и распихивание обуви по углам — Рихард не любил бардака под ногами.       Потом Кира пошла разглядывать его жилище, а он двинулся на кухню. Залез в холодильник, достал оттуда открытую банку кислющего апельсинового сока и присосался к ней — пытался перебить странное чувство, возникшее от слов дочки. Но какое? Ревность? Досаду? Он дожился до того, что его ребенок предпочитает ему компанию чужой женщины.       — Но ты же не пойдешь со мной в магазин, — Кира, видимо, не стала обходить всю квартиру, вернулась к нему и тоже заглянула в холодильник. — У тебя есть что-нибудь вкусненькое?       Он глянул на нее сверху вниз, наткнулся на такой же точно, как в зеркале, взгляд. Такие же глаза.       — Сейчас приготовим что-нибудь вкусненькое. Поедим и пойдем в магазин. Я куплю тебе такие туфли, какие ты только захочешь, — он попытался улыбнуться — Кира тоже. Неловко и растерянно.       — Хорошо. Только давай покушаем сначала. Я очень кушать хочу.       «Господи, Хельга…ты ее забыла покормить или кормила, как и себя? Одними сырыми корешками?» — подумал с тоской Рихард, закапываясь глубже в недра холодильника — в отличие от подруги Марики он не страдал вегетарианством и прочими пищевыми прибабахами, а предпочитал нормальную еду.       «Определенно надо ее покормить по-человечески, а не как козу» — думал он, доставая нужные продукты.       Ему нравилось готовить: подбирать разные ингредиенты, специи, копаться, собственно, с приготовлением… Это походило на магический обряд или приготовление волшебного зелья, но в этот раз долго возиться времени не было. «Вторая дочь полка», «детеныш дикобраза», «ежиная мордочка»… несмотря на то, что он не приводил ее на репетиции и вообще мало показывал группе, прозвищ ей успели налепить больше, чем Нелле, — сидела за обеденным столом и зачарованно наблюдала за его действиями. Как он чистит и нарезает картофель, натирает сыр, нарезает бекон и лук, готовит противень для запекания всего этого дела. Простая, но сытная штука.       Правда, готовилось оно не так быстро, как ему хотелось, и все это время они сидели молча в оранжево освещенной кухне.       Кира разглядывала обновки в обстановке, Рихард банально не знал, о чем спросить. Не о том же, как дела у ее мамы и хорошо ли она учится в школе… Кому из детей такое интересно?       — А что это такое? — наконец, нарушила молчание Кира, указывая на ало-индиговый магнит на холодильнике. Просто квадратный кусок резинки с нарисованным на ней подобием вихря (или галактики?) в цветах его ауры. Он сам до конца не понимал, зачем заказал его и тем более повесил на видном месте. Напоминал себе о своей новой сущности? Пытался вглядеться в нее и примириться?       — Не знаю. Просто цветная клякса, — Рихард пожал плечами и тоже глянул на магнит. Вот же хрень… и заметила же.       Кира нахмурилась.       — А зачем ты приклеил кляксу к холодильнику? — она чуть наклонила голову и снова спросила, не глядя ему в лицо. Стеснялась? Боялась, что он огрызнется и накричит на нее? Рихарду захотелось отвесить себе подзатыльника, когда подумал об этом.       — Просто красивое сочетание цветов. Мне понравилось, вот и повесил. Скучно, когда он просто белый, — он постарался ответить ей так спокойно и тепло, как только мог. Сел за стол напротив нее, хотел было погладить по руке, которой она водила по холодной, пластиковой столешнице с необычным на ощупь покрытием, но Кира неловко отодвинула ее, а потом вовсе спрятала под стол.       Опять сидели молча. Рихард прислушивался к звукам из духовки, наблюдал за дочкой, а она продолжала рассматривать его кухню. Последний раз она была здесь года три назад, когда все они были еще обычными людьми. С тех пор обстановка у него дома изрядно изменилась, вещей добавилось и она, как будущая женщина, видимо, на инстинктивном уровне теперь оценивала то, как он обустроил свой быт в самом важном для дома помещении. Или просто скучала — он точно не был уверен. Он вообще чувствовал, что понимать детский ум ему дается не легче, чем собственные сны.       — Папа… а правда, что говорила Нелле? — помолчав ещё пару минут, Кира посмотрела на него и тихонько, опасливо высказала начало вопроса. По голосу ее он понял, что ей очень любопытно, но она смущается или боится сказать.       — Гмм… А что она говорила? — Рихард с озадаченным видом нахмурился, делая вид, что задумался, а сам внимательнее вгляделся в Киру, медленно вздохнул, готовясь к какому-то из жутких детских вопросов, на которые взрослым либо неловко отвечать, либо они вообще не знают на них ответа.       — Она говорила, что у вас всех есть суперсилы, а Шнайдер умеет лечить людей, — она проговорила это, глядя в стол. Рихард вздрогнул от вопроса — вот те на.       — Она обчиталась комиксов, наверное, — он пожал плечами, стараясь придать себе беззаботный вид, хотя самому все-таки хотелось выругаться. Не хватало, чтобы еще Кира встряла во всю эту дрянь. — Такого в жизни не бывает.       — Совсем-совсем? — она все-таки посмотрела на него. Пытливо, настойчиво и, как показалось Рихе, с каким-то коварным блеском в глазах.       — Совсем-совсем. По законам природы это так же невозможно, как и спать на потолке. Физику учили уже? — он подмигнул ей, собираясь доказать на конкретном примере из физики такую невозможность, но Кира покачала головой.       — Нет еще. А что такое физика?       «Твою мать…» — Рихард едва не хлопнул себя ладонью по лицу. «Какая физика? Она только третий год в школу ходит…»       — Ладно, проехали. Давай лучше посмотрим, что там с нашим обедом?       Рихард вылез из-за стола, напялил прихватку на руку и пошел доставать из духовки печеный картофель, надеясь, что это отвлечет Киру от странной темы. Черт его задери, кто ей все рассказал? Нелле? А ей кто? Линдеманн? Или она сама все успела разглядеть и запомнить в тот вечер? Все то, на что им взрослым приходилось тратить часы медитаций, уйму сил и упорства? Кажется, у него теперь будет много новых вопросов к Тиллю.              — Смотри, все готово, — Риха достал противень с картофелем из духовки, поковырял отдельные куски — они в самом деле дошли до нужной кондиции. — Тащи тарелки, будем есть.       Кира послушалась. Вытащила из сушилки нужную посуду, они поделили картофельную запеканку, Рихард сделал себе еще кофе, а девочка уселась по-турецки на стул за столом, поставила тарелку себе на колени и принялась торопливо есть. Рихард попытался объяснить ей, что так есть неудобно и не прилично, за столом нужно сидеть как положено и есть аккуратно, чтобы не обсыпаться и не обляпаться. Пока объяснял — увлекся и не сразу услышал, что кто-то открыл дверь в квартиру ключом.       — Кто-то пришел? — Кира услышала первой.       Рихард похолодел — ключ от его квартиры был только у двоих.       — Как вкусно пахнет, Рихард! — прозвучавший следом голос не принадлежал Паулю. — Откуда ты знал, что меня раньше отпустят?       У него сердце пропустило удар — это была Агни. Они продолжали встречаться до сих пор, хотя отношения их стали уже не такими беззаботными и милыми. Она вернулась из санатория, куда уезжала неделю назад.       После того случая с утечкой хлора и отравлением ее здоровье пошатнулось и ей приходилось два раза в год проходить курс лечения. Она должна была вернуться через три дня, Рихард помнил это, потому и забрал Киру домой, но что-то пошло не по плану и теперь Агни снимала одежду, распихивала сумки и пакеты в прихожей.       — Кто это, папа? — тихонько спросила Кира. Рихард глянул на нее, прикусил губу — девочка опасливо наклонила голову, будто хотела влезть под стол, тревожно смотрела на двери в кухню.       — Агни… — тихо ответил он.       — Привет, Рих, ты чего…. — девушка появилась в коридоре и уже оттуда увидела Киру.       — Привет… — Рихард даже не попытался встать и поприветствовать ее, знал, что будет дальше. Агни уже не раз намекала, а потом открыто говорила, что хотела бы стать мамой, родить ему ребенка, но он был против.       — О, здравствуйте… — девушка на пару секунд растерялась, удивленно уставилась на девочку, потом перевела взгляд на Риху… — Твоя дочка?       В голосе ее прозвучали холодные нотки.       — Да. — Отнекиваться не было смысла — они были слишком похожи друг на друга.       — Замечательно. Рада познакомиться, — она натянуто улыбнулась, постояла еще немного, затем развернулась и пошла обратно в прихожую.       Рихард вскочил с места, кинулся за ней.       — Агни, постой! Подожди…       — Чего мне ждать, Рихард? — в прихожей они столкнулись чуть ли не нос к носу. Рих схватил ее за руки, не давая уйти. — Пока ты на тетешкаешься с нею? Или пока я состарюсь?       Глаза ее горели обидой и гневом.       — Прости, Агни, так сложилось. Я не хотел оставлять ее у…       — Иди ты к черту! Ты два года мне морочил голову, что не хочешь иметь детей, а сам уже лет восемь как милый папаша! Как тебе дальше верить?       — Она не…       — Да знаю, что ты скажешь! Она не официально твоя дочка и бла-бла-бла. Но тем не менее ты видишься с ней, проводишь с ней время…черт! Она у тебя просто есть! Я тоже так хочу, понимаешь? Чтобы у меня был собственный ребенок, не приемный, — Агни выдернула свои ладони из его рук, схватила с вешалки куртку, стала торопливо одеваться.       — Понимаю, Агни, но и ты пойми меня! — Рихард снова попытался удержать ее, придержал за плечо. — Я не буду хорошим отцом, Кира — живой пример этому. Я не хочу, чтобы ты маялась одна с этим ребенком.       — Вот и отлично. — Агни отряхнулась от его руки, натянула пушистую шапку на голову, взяла дорожную сумку, с которой пришла. — Значит, можно с чистой совестью разойтись каждому своей дорогой и не мучить дальше друг друга.       Она резко открыла дверь — Рихард шагнул за ней. Хотелось что-то сказать, попытаться по привычке удержать, но слов не было.       — Спасибо, что, наконец, показал правду, — сердито бросила она и пошла вниз по лестнице, прочь из подъезда.       Рихард беззвучно выругался. Постоял немного, глядя ей вслед, потом закрыл дверь и тяжело опустился на маленький пуф возле одежного шкафа. Вот и все. Кончилась любовь. Хотя…какая там любовь? Она у них и не начиналась. Их отношения держались на страсти и легкости, но теперь у Агнет появились другие желания и запросы, которые никак не увязывались с его собственными. Для него группа была самой важной целью, потребностью и мечтой, а все, что отрывало его от нее, расценивалось как препятствие и воспринималось враждебно. Он понимал, что такая реакция ломает все остальные стороны его жизни, но ничего с собой сделать не мог. Пытался, пробовал, но надолго его не хватало.       — Папа…кто это был? — Кира появилась в прихожей так тихо, что Рихард, погруженный в свои кислые мысли, не услышал, как она подошла совсем близко. Дернулся, разогнулся из свернутой позы, глянул на дочку — она смотрела на него внимательно и тревожно.       — Ох, Кира… — он вздохнул, мотнул головой и потер лицо руками, стараясь собрать мысли и эмоции в кучу. — Это была моя подруга.       — Почему была? Она обидела тебя?       — Она обиделась на меня и ушла.       — За что она? Она же взрослая…       — Обижаются не только дети. Взрослые тоже обижаются, ты поймешь еще это.       — Так, за что?       — За то, что я не хочу с ней завести ребенка.       Слово за слово и Рихард сам не уловил, как они разговорились.       — Почему? — Кира на удивление настойчиво посмотрела на него, а он укусил себя за язык. Как они это делают? Как выводят взрослых на чистую воду?       — Потому, что я много времени провожу с Тиллем, Паулем и нашей группой, — в идеале ему нужно было сказать «потому что люблю только тебя и не хочу другого ребенка», но он сказал, как есть.       — Поэтому ты и со мной не хочешь проводить время? — Кира подошла еще ближе. Когда он сидел, ее глаза было на одном уровне с его собственными и теперь она заглядывала прямо и вопросительно, но, казалось, даже не в глаза, а в самую душу.       Он скривился, отвернулся, не находя слов ответить. Тогда она подошла вплотную сбоку и неожиданно прижалась к нему, обняла руками за шею.       Рихард охнул, дернулся, нагнулся ниже, вроде к ней, но на деле скорее от боли, защемившей под сердцем.       — Я тебя понимаю, папа. У меня есть подружка, с которой мы очень дружили. Она перешла в другую школу, а я теперь хожу на танцы и поэтому не могу с ней больше гулять после уроков. Мне грустно, но я не хочу бросать танцевать. Мне это нравится больше, чем дружить с ней. И мне от этого грустно еще больше, — тихонько, будто по секрету Кира сказала ему это на ухо, потом уткнулась ему в шею лицом, и стала гладить его по голове. Рихард сжал зубы и зажмурился, чтобы не выдать себя — в груди защемило так, что хотелось застонать. Черт возьми, как она это понимает? Ей десять лет, хотя… с такой жизнью, какая ей досталась, дети рано взрослеют и начинают понимать больше взрослых. Они отчетливее видят все. Правду видят, без прикрас, условностей и отговорок. Голые действия и отношения.       Он сам обнял ее, прижал к себе, уткнулся лицом ей в плечо и стал гладить по спине — что ж так хреново-то? Потом до конца не понимая, зачем, задержал руку над ее плечом, выглянул через него, посмотрел через опущенные ресницы и вздрогнул. Ее аура переливалась странным, серебристым, почти прозрачным сиянием, а у самых краев бледно-бледно наполнялась фиолетовым и синим.       — Если бы можно было научиться как Шнайдер лечить людей. Только не обычные раны, а те, что на сердце, — неожиданно прошептала она ему на ухо. — Я бы научилась, чтобы вылечить твое.              

***

      Сколько было времени Шнайдер не понимал. Его внутренний хронометр сбился окончательно, от чего он только примерно догадывался, что на улице еще день. Прошло не так много времени с момента его пробуждения для того, чтобы на улице стемнело, и уже примерно час из этого времени он рассказывал Мадсу то, что когда-то ему самому несколько дней рассказывал Оливер: об устройстве тонкого мира, пронизывающей его энергии, ее взаимосвязи с эмоциями, словом и мыслью, о возможностях ее использования в жизни.       Мадс слушал его и старался не воспринимать все как бред сумасшедшего, пытался найти в услышанном рациональное зерно, но его там нихрена не было. Одна сплошная мистика и околоэзотерические представления о мире, слепленные, по-видимому, из каких-то индуистских учений.       — Получается, если эта твоя аура больше, чем у обычного человека, ты можешь пропустить через себя больше энергии и лечить других? — время от времени он все же спрашивал у Шнайдера что-то, что казалось совсем непонятным, или о чем он догадывался раньше, чем тот договорит.       — Да, — с усталым выдохом ответил тот.       С самого возвращения в комнату он лежал в постели неподвижно, глаза его были закрыты, он никак особо не реагировал на присутствие Мадса от чего тому даже временами казалось, что его пленник заснул и разговаривает с ним во сне.       — То есть, ты не свою энергию отдаешь, а просто перенаправляешь то, что есть вокруг?       — Не совсем. Это трудно объяснить. То, что есть вокруг, порой не пригодно для прямого использования и его нужно…очистить. Уф-ф… — первый раз минут за сорок Шнайдер пошевелился. С силой потянулся, закинул руки за голову, от чего белая больничная рубашка на нем задралась, открыв тощий живот со следами летнего загара.       — На это можно потратить больше сил, чем если просто отдать то, что есть у меня.       — Ладно, черт с тобой, пусть будет так. — Мадс нетерпеливо фыркнул. Предыстория всей этой сказки слишком затянулась, а ему хотелось узнать, что именно Шнайдер делает и почему внешне это не проявляется так быстро, как в случае с их обожженным гитаристом. — Ты можешь этой штукой пользоваться для лечения людей, но как именно это работает? Что ты делаешь с Мартой?       Шнайдер снова пошевелился. Чуть подтянулся, схватившись за спинку кровати, лег на подушку и посмотрел на него. При таком наклоне головы и в таком освещении глаза его сделались непроглядно-темными, а отросшие, спадающие на лоб вьющиеся волосы ещё больше сгустили тени вокруг них, от чего Мадсу показалось, что на него смотрит не прежний милаха-барабанщик-Раммштайна, а демон с картины русского художника. Странный, непонятный и вместе с тем завораживающий теми тайнами, что прячутся в нем.       — Пока что собираю заново ее ауру, — проговорил он медленно и чуть повел головой, хрустнул шеей. — Ее собственная распалась из-за болезни.       — Ты и друга своего так лечил тогда?       — Нет. С ним было иначе.       — Почему?       — Потому что его повреждения были внешними, я тебе уже говорил.       — Помню. А, нельзя сразу вылечить тело, а потом уже копаться с этой твоей аурой?       — Можно. Наложить образ действия и результата на энергию и направить это на человека.       — Ну, и чего ты тянешь тогда кота за хвост? — услышав такое, Мадс вскочил с места, негодующе вскинул руки и хлопнул ладонями по коленям. — Действуй!       Шнайдер догадывался, что реакция будет примерно такой, поэтому даже не вздрогнул.       — Это очень грубый способ, им можно пользоваться только для совсем мелких повреждений или в экстренных случаях. Для него нужно намного больше энергии, при этом ты разбалтываешь все слои ауры человека так, что у него потом начинает крышу срывать. Нужно будет ещё очень долго стабилизировать его, возвращать все на места, но это если его собственная аура на месте. В случае с твоей дочкой это вообще не сработает.       — Почему это? Чем она хуже? — Мадс сначала нервно топтался на месте, потом подтащил свой стул ближе, чтобы видеть Шнайдера не издалека в окружении теней. Пусть он лучше будет земным и органичным, живым, дышащим, боящимся или уставшим человеком, которого можно разгадать, чем потусторонним, паранормальным существом с жуткими, затягивающими глазами.       — Она не хуже. У нее просто разрушена аура и без нее вся энергия, которую я вложу, рассеется почти сразу же.       — Охренеть… — Мадс снова встал, прошелся туда-сюда по комнате, потом подошёл уже вплотную к кровати, глянул на растянувшегося Шнайдера сверху вниз. — Это что надо курить, чтобы до такого додуматься?       — Я же говорил, что ты не поверишь мне, — вместо того, чтобы возмутиться или оправдываться Кристоф просто прикрыл глаза и слабо улыбнулся, от чего лицо его приобрело устало-блаженный вид. Мадс взбеленился.       — Нет, Шнайдер, ты ошибаешься. Я не не верю тебе. Я, черт возьми, никак не могу понять, верить мне в это или нет!       Он с силой пнул ногой тумбу рядом с кроватью, от чего Крис, наконец, дернулся и рывком поднялся на локтях. Слишком резкий звук.       — Нет ничего хуже неопределенности, да? — он наклонился к самому лицу Кристофа и неожиданно схватил его за волосы, дернул назад голову. — Ты согласен со мной?       — Ай! — Шнай от неожиданности вскрикнул, рефлекторно схватился руками за запястье Мадса и тогда тот снял что-то с пояса, щёлкнул этим и поднес ему к лицу, прижал к скуле под глазом.       Предмет оказался тонким, длинным ножом.       — Но правдивость твоих слов вполне можно проверить, не так ли?       Крис испуганно дернулся, пытаясь отодвинуться — Мадс держал крепко.       — Покажи, что ты можешь на самом деле!       — Я не могу лечить самого себя, — прошипел Шнайдер, еле шевеля немеющими губами. Мадс снова засмотрелся — поразительно. Только что перед ним был странный, загадочный демон, а теперь обычный, всполошенный парень с горящими праведным гневом глазами. Страх и гнев. Вполне человеческие эмоции, а не то отстраненное, погруженное в невесть куда, трансующее рассуждение о шизонутых вещах. С этим проще справиться, этим можно управлять, и он этим воспользуется.       — Я тебе этого и не предлагаю, — Мадс оскалился и все-таки не сдержался. Нажал чуть сильнее и провел по коже Шнайдера от глаза вниз, наблюдая, как он кривится от боли и красной ниткой проступает тонкая рана. Красная. Красная у него кровь, а не непойми какая, и дрожит он как вполне обычный человек.       А вспышка боли на ладони не такая уже и яркая, чтобы из-за нее отказать себе в возможности убедиться, что он нихрена не обычный человек.                     Когда Мадс располосовал себе руку, Шнайдер охнул, рывком сел на постели, отодвинулся — черт-черт-черт! Он предполагал, что нечто подобное ему подсунут рано или поздно для проверки его дара, но все равно он испугался. А когда Мадс показал ему свою раскровененную ладонь и вовсе стало тошно. Это передалось от Оливера — отвращение к виду крови.       — Покажи, как ты это делаешь! — Мадс как ненормальный глядел то на него, то на свою руку, не выпуская при этом ножа из второй.       Крис отвернулся, с силой сжал зубы, стараясь побороть в себе желание оторвать кусок ткани от простыни и прилепить его на протянутую ладонь да послать этого чертова придурка в мандос. От негодования и страха его колотило. Все можно понять, все можно оправдать в действиях человека, особенно желание наглядно убедиться в существовании чуда в безнадежной ситуации, но Шнайдер чувствовал, что Мадс уже не столько от безнадеги едет крышей, сколько от…       Его укололо жуткой догадкой, он схватил за запястье Мадса, прикрыл глаза, вгляделся в его ауру — она была уродливой. Грязно-зеленой, изорванной местами, в темных пятнах и разводах, но того, что он видел у Пауля и Рихи, когда их начало таращить после кривой инициации, не было.       От увиденного стало легче, но вздохнуть с облегчением не получилось. Сбрендивший отец Марты стоял напротив, держал у него едва не под носом окровавленную руку, в другой сжимал нож, смотрел ему в лицо и безумно (Тилль, тебе есть кому завидовать), улыбался, кивал головой.       — Давай, Шнайдер. Покажи, что умеешь, — почти промурлыкал он, от чего Крис внутренне содрогнулся — похоже, его лечить надо капитально и специальными препаратами.       Деваться было некуда, Крис глубоко вздохнул, потянул от себя немного энергии, не касаясь, накрыл ладонь Мадса своей и сосредоточился.       Простой образ, заживающий порез на ладони, но его тоже лучше протащить аккуратно хотя бы через верхние слои ауры, чтобы не дай бог не взболтать все в этом человеке. Если Пауль, свой-родной такое с ним сделал тогда, то чего ждать придется от Мадса?       -Тщ-щщяааа! — Мадс зашипел, чуть дернул рукой. — Жжется.       Шнайдер не ответил. Все воспринимали такое исцеление по-разному: кто-то ловил кайф, кто-то чуть не подыхал от боли, как тогда Пауль в кафе, все зависело от степени повреждений.       — Все. Смотри, — он отпустил руку Мадса. Тот отряхнул ладонь, вытер остатки крови о штаны, ошалело вытаращил глаза и пошевелил пальцами. Никакого пореза не было.       — А чтоб тебя холера забрала, Шнайдер! — он резко поднял голову, глянул на стоящего у кровати барабанщика и криво, пьяно ухмыльнулся. — Да тебя в Мышиный бункер надо сдать для исследований!       Шнайдер вздрогнул — только этого ему не хватало, угодить в НИИ в качестве подопытной крысы.       — Там опыты проводят на животных. Меня туда не возьмут.       — Да ладно, расслабься, — Мадс все так же пьяно усмехаясь, огляделся, глубоко вздохнул. — Мне все равно никто не поверит, если скажу.       Глаза его блестели, лицо просветлело, улыбка стала более естественной и Шнайдер понял, что ему, как и Оливеру от его прикосновения стало легче не только (или даже не столько?) физически.       — Понятное дело не поверят, — он сел обратно на край кровати, уставился в пол. Его откровенно напугало состояние Мадса: жуткая, похожая на грязную нефтяную лужу аура, психопатичное поведение, реакции. По-хорошему ему самому помощь нужна.       Несколько секунд Шнайдер посидел с этой мыслью, потом все же высказал. Мадс, еще охваченный эйфорией от прикосновения его энергии, ясное дело не прислушался к сказанному. Усмехнулся только еще шире, вызывающе, и поддел:       — Ты сначала сделай то, зачем я тебя сюда притащил, а потом уже на меня смотреть будем. И вообще, я вижу тебе в этот раз легче далось твое колдовство, так что давай-ка ты еще и вечером сходи к Марте…       — Нет! — он определенно что-то еще хотел сказать, но Шнайдер его перебил. — Не думай даже. Ей нужно время, чтобы нормально освоить то, что я уже ей дал.       В голосе его снова зазвенел стальной призвук.       — Ч-черт…что ж ты такой упрямый, а? — Мадс подошел к нему на два шага, подбросил нож в руке, с которым так и не расстался, а второй потянулся к лицу Шнайдера и аккуратно стер с его щеки длинную полосу крови, оставленную стекшей большой каплей. — Неужели не понимаешь, что чем скорее ты справишься, тем скорее я тебя отпущу?       — Это ты не понимаешь, Мадс, — Кристоф отшатнулся от его руки. — Я медлю не потому, что жду, когда меня найдут, а потому, что иначе не могу. Марта иначе не может. Будь она не так слаба, может, справилась бы быстрее, но в таком состоянии нет. Наберись терпения. Дай ЕЙ время.       Эти слова, видимо, дошли до Мадса. Он опустил голову, нахмурился, провел по лицу ладонью.       — Ладно, пусть так. В любом случае у нас с тобой только два выхода — тот или этот свет. Раз Марта еще жива, значит, и мы еще поживем, — видимо, эйфория от короткого исцеления улетучилась и на него снова накатило депрессивное настроение. — Давай, не скучай тут. Я пошел, у меня кроме тебя еще забот хватает.       Подбросив на ладони свой нож, Мадс поймал его и ловко закрыл, убрал в карман на ноге и пошел к двери из комнаты.       — Все, что в коробке — все твое.       Дверь за ним закрылась.       Крис несколько секунд постоял, приходя в себя, потом шагнул назад, плюхнулся на кровать и промахнулся. Неловко упал на пол, ударился спиной о деревянное основание койки, зашипел. Было не столько больно, сколько просто уже допекло. Захотелось заорать во всю глотку, как иногда на концертах, чтобы выплеснуть все, но он не знал, как отреагирует Мадс, поэтому только закусил губу и с силой ударил кулаком по полу.       — Твою мать… — кожа на костяшках треснула и свезлась, боль обожгла руку и он, шипя и ругаясь, повалился на бок, свернулся в позе эмбриона, тихо, протяжно застонал.       Надо же было так вляпаться… Он предполагал, что у Мадса нелады с головой, а после взгляда на его ауру убедился в этом окончательно. Что делать в такой ситуации — он не знал. Надеяться на справедливость вселенной и собственные силы было глупостью, а других выходов он не видел. Марта была не безнадежна, ей нужно было помочь, но как при этом самому не рехнуться и не оказаться покалеченным ему представлялось с трудом. Одно он понял точно — вести себя с этим человеком нужно очень осторожно, особенно, когда Марта придет в себя и встанет на ноги. Но это будет позже, а сейчас нужно просто успокоиться. Все кончилось, он не пострадал, а, значит, жизнь продолжается.       В поисках, на что бы отвлечься, Шнайдер огляделся, заметил на столе оставленную Мадсом коробку и только тогда вспомнил, что там по идее должна была быть еда. Хотя есть ему не хотелось, он все же встал, подошел к ней, открыл и заглянул внутрь. Между боксом с китайской лапшой, стаканом кофе и пакетом с булкой в ней лежало что-то довольно большое, продолговатое, завернутое в красную бумажную салфетку. Он запустил руку в коробок, аккуратно подхватил непонятную вещь и, еще не доставая, содрогнулся от радостного узнавания — это были барабанные палочки. Его собственные — он узнал это с первого прикосновения, старые, побитые, разрисованные, залапанные и наполненные энергией под завязку до треска.       «Твою мать, где же он их взял?» — растерянная, звенящая музыкой ветра мысль повисла в голове и не хотела уходить. Шнай уже удачно сел на край кровати и некоторое время просто бездумно таращился на палочки, потом лег. Прижал их к себе, как ребенок плюшевого мишку, и вскоре неожиданно для себя задремал.       Когда проснулся — чувствовал себя определенно лучше. Спокойнее, увереннее. Муторное головокружение отступило, мысли прояснились — что бы не происходило, он должен помочь Марте, а если с Мадсом дело дойдет до насилия — он приложит все силы, чтобы защитить себя и сбежать. В конце концов не в бункере же его заперли на необитаемом острове.        Чтобы окончательно отряхнуться от поганого состояния, он забрался в душ, облился холодной водой, потом все же решил поесть. Потом снова лежал. Спать не хотелось.       Он просто лежал, думал, осмысливал случившееся с Мадсом, пытался понять причины его поведения, а сам параллельно холодел от понимания того, что запертый в четырех стенах, без дела, без отвлечения, без людей и вообще какого-либо контакта с миром в такой обстановке он тоже может по-быстрому рехнуться. Будто в подтверждение его мыслей в трубах где-то зашуршала вода. Он прислушался к звуку, поймал себя на том, что слышит в нем нечто похожее на шепот, чертыхнулся и одернул себя. Не стоит накручивать себе нервы на ровном месте. Нужно хоть как-то отвлечься.       Некоторое время он честно пытался это делать. Сначала медитировал, настроился на место, потом обошел комнату, осторожно прикасаясь ко всем предметам в ней, «позаглядывл» на них с другой стороны, да только ничего нового не нашел — все та же атмосфера болезни, угасающей жизни и безысходности.       Тогда он выругался, плюнул на все, вынул из принесенной коробки все, что в ней осталось, перевернул ее на столе, взял палочки, уселся на единственный в комнате стул и начал отбивать ритм, встрявший в голову еще до похищения. Хотя он и старался не стучать сильно, картонная коробка долго не выдержала его и вскоре ее раскорежило с одной стороны. Тогда он развернул ее другим боком и продолжил, но когда она и там смялась, пришлось отставить в сторону. Легче ему почему-то не стало.       С тоскливым, непонятным ощущением он встал, побродил по комнате, заглянул опять в душ, потом принялся обшаривать все углы и стены в надежде найти замаскированное окно или хотя бы какую-нибудь форточку, вентиляционную решетку чтоб хоть одним глазом выглянуть на улицу. Что там? День еще? Вечер? Ночь?       Найти ничего и не получилось. Комната его в самом деле была бетонной коробкой. Придя к такому пониманию, Шнайдер сел на пол возле кровати, сложил руки на коленях, а на них сверху положил голову. Феанаро. Феанаро-пламенный дух, так когда-то говорил о нем Пауль. Хоть он официально и был в группе главным шилом в заднице, Шнайдер мало уступал ему в энергичности. Разница была в том, что Пауль свою энергию часто тратил на приколы и пакости, от которых страдала вся группа, Крис находил ее применение в более мирных направлениях: работе, увлечениях помимо музыки, каких-то домашних делах или хотя бы просто прогулках по разным местам. Безделие его угнетало. Ему трудно было долго сидеть на месте без дела. Оливер научил его медитировать, это немного добавило усидчивости, но все равно даже медитировать бесконечно было нереально для него. Он же не тибетский лама, который сто лет может в трансе просидеть, как медведь в спячке.       Он подумал о Марте, постарался сосредоточиться на ней, представить, что и как дальше будет делать, но тут тоже особо не было где разгуляться. Он не знал, как приживется новый слой ауры, поэтому строить какие-то планы было бессмысленно. Все его последующие действия будут зависеть от конкретной ситуации.       Неожиданно щелкнула открывшаяся дверь, на пороге снова показался Мадс с новой коробкой в руках.       — Что ты тут? Скучаешь? — он вошел, поставил ее на стол и окинул внимательным взглядом скуксившегося на полу Шнайдера — похоже, слышал его импровизированное соло на коробке. — Это тебе на ночь перекус. Не передумал идти к Марте?       — Нет. Не передумал. Ей нужно время хотя бы до завтрашнего утра.       — Ладно, я тебя услышал, — буркнул Мадс, забрал расплющенную коробку и ушел, оставив Шнайдера снова одного. Может, оно и к лучшему.                     Ночью Крис долго маялся без сна. Устать за день не получилось, от нахождения в помещении без свежего воздуха ломило затылок и виски, от ожидания в полном безделии натягивались нервы.       «Тилль, Олли…где же вы?» — он вспомнил о снятом с руки браслете, залез в карман на штанах, вытащил его, повертел на ладони…правда надеть не решился. Черт его знает, кому Тилль передал его. Вдруг вернул Оливеру? Тогда в следующий раз он опять пострадает, когда Шнайдер начнет лечить девочку. Ну уж нет, лучше пусть он и дальше лежит в кармане. Главное, не забыть его забрать, когда утром будет переодеваться в новую пижаму.                     С грехом пополам ему удалось заснуть, наверное, уже ближе к утру. Ему приснился Оливер. Измученный, бледный он лежал почему-то у Тилля дома, на диванчике под торшером в гостевой комнате, тоже пытался заснуть и не мог. Шнайдер хотел подойти к нему, что-то сказать, успокоить, но пришла темнота, погасила свет в торшере и утопила в себе и комнату, и диван, и Оливера.       Пробуждение на следующий день оказалось поздним (режим сна-бодрствования накрылся медным тазом) и особого облегчения не принесло. Тупой болью пульсировала голова, он долго лежал, не в состоянии собрать себя в кучу, потом наконец, сходил в душ, освежился, вышел…       Прошло минут двадцать, Мадс не появился.       Шнайдер, помня, что за ним наблюдают, прошелся по комнате, помельтешил, поразмахивал руками, надеясь привлечь к себе внимание — не сработало.       Мадс не появился.       Шнайдеру стало не по себе.       Следующие часа три он промаялся, уже окончательно не находя себе места, несколько раз стучал в двери, потом вообще попытался ее вынести плечом…       Только после этого она открылась спустя минут десять и в комнату ввалился Мадс.       По жуткому запаху и тому, как он держался на ногах, Шнайдер понял, что он в стельку пьяный и похолодел. Что случилось?