Часть 6

      Рихард ложился спать безнадежно разбитым, ибо день прошел паршиво до тошноты.       После ссоры с Агнет он не знал, на что переключить мысли. Будь он один, он бы напился с досады и бессильной злости на себя и несправедливость этого мира, но рядом была Кира и он не мог себе позволить такого в ее присутствии.       А она мало того, что присутствовала, так ещё и пыталась жалеть его, попутно доводя до нервного тика своей проницательностью.       «Я понимаю, что тебе твоя работа нравится. Там не скучно, как дома» или «Если ты с детства хотел выступать на сцене со своими друзьями, то теперь тебе будет обидно, если все, что у тебя получилось, рухнет из-за нас с мамой».       Эти слова его шокировали, злили и ранили до такой боли, что он едва сдерживался, чтобы не накричать на дочку, лишь бы та замолчала.       «Может, это такая детская форма мести, показать без прикрас со стороны поведение взрослого? Дать понять, как ребенком воспринимается это поведение?» — глядя на дочку, думал Рихард.       — Кира, я даже не знаю, что тебе ответить, — сокрушенно говорил он, — Ты видишь меня насквозь.       — Я вижу, что тебе плохо и грустно. Давай пойдем погуляем на улице. Это лучше, чем грустить дома.       Рихард согласился — в самом деле нужно было переключить мозги. Они пошли гулять: сначала поехали в городской парк, бродили там по аллее кованных фигур, потом пошли в кафе, ели пирожные с мятным чаем, потом добрались до магазина, куда Кира хотела утром идти с Хельгой.       Там они долго ходили по отделам, выбирали туфли и зимнюю куртку для Киры. Рихард думал, что она, как и положено женщинам, вымотает из него всю душу, пока выберет, что хочет, но она к его удивлению, довольно быстро определилась с туфлями, а с курткой уже Рихард насел и заставил ее пройтись по нескольким отделам, померять, присмотреться, а не хватать первое, что попадется.       Кира не возражала. Одна из продавщиц в отделе с обувью, видимо знавшая и Киру, и ее мать, удивленно проговорила, пока они меряли туфли:       — Знаете, обычно она так быстро не выбирает ничего. По сто раз померяет каждую пару, поспорит с матерью, какие лучше взять, уйдет, походит ещё по отделам, а потом придет и заберёт то, что сначала приглядела.       Рихард только пожал плечами в ответ.       — Может, она уже была здесь на днях, присмотрела…я не знаю.       Ему стало неловко от понимания того, что он не имеет ни малейшего представления о делах и жизни дочери. А еще от того, что она всё-таки стесняется его. Будь она с матерью, правда перебирала бы все долго и нудно, но с ним она, видимо, боялась капризничать. С одной стороны проще, с другой — гадко на душе становится. Своих родителей он считал деспотами и постоянно ссорился с ними из-за этого, сбегал из дому, а теперь, получается, он сам становился таким же деспотом в глазах Киры.              После посещения магазина они успели ещё зайти в кино, посмотреть какой-то японский мультфильм, от которого даже у Рихарда зубы сводило от страха в некоторых моментах, а после него уже пошли домой.       Уставший он всю дорогу слушал впечатления дочки от мультфильма и делился своими, ибо Кира настойчиво его выспрашивала. Болтая с ней он в какой-то момент понял, что ему хоть и удалось отвлечься, немного развеяться, но в целом легче не стало. Фоном ползли заедающие мысли: что он вообще делает? Их ударник пропал, а он вместо того, чтобы его искать, гуляет с дочкой, которую обычно видит раз в полгода да и то из-под палки. Зачем он согласился взять ее к себе на время отъезда Марики? Знал же, что и без нее хлопот будет выше крыши. Зачем вообще решился привести в этот мир эту новую жизнь? Киру…       Неужели настолько был уверен в том, что сможет успевать быть отцом и гитаристом известной группы одновременно? Или был настолько глуп, что верил, будто они с Марикой любят друг друга достаточно для того, чтобы пережить, простить и принять вынужденную долгую разлуку, взаимную неверность? Или просто был настолько жирного мнения о себе, что подумал переплюнуть Тилля и доказать ему, что тот не умеет жить, строить семью и обращаться с женщинами? Зачем он в это встрял?       Подобным мыслям не было конца. Рихард погружался в них порой настолько глубоко, что переставал слушать Киру и ему приходилось переспрашивать, о чем она говорила, или придумывать новые ответы на ее смущённый вопрос «Пап, ты меня слышишь? Что с тобой?».              Когда добрались домой, он так и не нашел для себя никаких ответов. «Так вышло» — дурацкая фраза вертелась в голове, и он не мог от нее избавиться. Так вышло. Судьба так распорядилась, звёзды, вселенная…что угодно, только не он сам. Ему катастрофически не хотелось признаваться самому себе в ошибочности своего выбора в ту или иную сторону, ибо и относительно группы, и относительно Киры у него была гора сомнений. Правильно ли он поступает? Этого ли хочет в самом деле, и почему так хреново на душе?       Кира немного освоилась с ним, разговорилась и то и дело выдергивала из мрачных мыслей. Предложила искупаться — они по очереди сходили в душ. Потом съели купленную по дороге домой пиццу, ещё немного посидели перед телевизором, после чего Рихард отправил дочку спать к себе в спальню, а сам постлал себе на диване в зале. Было чуть позже девяти вечера.       Для него детское время, поэтому ещё почти три часа он просидел за нудной книгой о каких-то немецких сектантах — подобное чтиво помогало отвлечься и усыпляло, когда он не мог уснуть. Он увлекся таким не столько из любви к истории культуры, сколько чтобы слезть с транквилизаторов — без них одно время он не мог уснуть, а с ними — проснуться днём. Олли посоветовал читать перед сном что-то ненавязчивое, размеренное — какие-нибудь стихи или ещё что спокойное. Стихи ему не понравились, он взялся за историю, попробовал — помогло, с тех пор и завел себе такую привычку. Сейчас она была как нельзя кстати — с той кашей из мыслей в голове, что была, он не заснул бы до утра.       Когда засыпал, на часах было почти двенадцать. Кира давно спала, а он все ещё вертелся. Когда наконец ощутил, как его смаривает сон на мгновение испугался того, что увидит в нем, но потом глаза его окончательно закрылись и думать больше он не мог.       Только поспать долго не удалось. Среди ночи в кухне запищал телефон. Пищал долго, настойчиво, так что Рихарду пришлось вставать и отвечать.       — Какого дьявола вы звоните сюда среди ночи?! — зло прошипел он в трубку вместо приветствия, но схватился за стену, когда услышал ответ, ибо ноги подкосились.       — И тебе привет, Рихард. Прости, что так поздно, — голос у Шнайдера был усталым, полным горечи и какого-то…смирения, что ли?       — Шнайдер? Ты где? Твою мать, мы тут все чуть на дерьмо не извелись! Куда ты пропал?       — Никуда, Рих, я дома. Все в порядке, — связь барахлила, в трубке слышались помехи, голос Шнайдера то отдалялся, то приближался.       — Я сейчас к тебе приеду, Шнайдер! Ты как-то нездорово звучишь и вообще…расскажешь, где ты шлялся.       — Не надо ехать, Рих, правда. Не надо… — он пытался продолжить, но Круспе его перебил:       — Ничего не знаю, Шнай, жди, минут через десять буду. И готовь вазелин, тебя завтра иметь будут все и сразу! — тут уже гнев Рихарда на все живое нашел лазейку и начал потихоньку выплескиваться.       Шнай не стал его слушать и повесил трубку. Рихард чертыхнулся, выругался, суетливо пошел одеваться.       Он старался делать все тихо, чтобы не разбудить Киру. Оделся, взял ключи от машины и аккуратно выскользнул из квартиры, закрыл дверь и пошел вниз на улицу, тоже стараясь не шуметь. Все кругом спали — половина второго ночи.       На дорогах не было ни машины, поэтому он ехал быстро и чуть меньше, чем за двадцать минут доехал до дома Шнайдера.       — Ну Крис, ну зараза! — ругался он, вылезая из салона, — Где ты шлялся?       С непонятным, сердито-радостным настроением он подошёл к воротам во двор Шная, хотел заорать, позвать его, огляделся… и передумал. Все было закрыто. Отошёл в сторону, заглянул за низкий, редкий заборчик — окна в доме не светились, во дворе тоже было темно.       — Только не говори, что ты там сидишь в темноте, — с нервным смешком проворчал он себе под нос, потом вернулся к воротам, посветил мобильником, нашел кнопку звонка и нажал.        Звук был противным и громким, не услышать его было трудно, но даже после четвертого звонка никакой жизни в доме Шная не появилось.       — Ты издеваешься, что ли, Шнайдер? Сам позвонил, а теперь не открываешь? — в порыве злости Рихард перебрался через низенький забор, кинулся к дому. Там возле двери снова посветил себе телефоном и увидел белую бумажку, приклеенную концами к самой двери и фрамуге.       Во рту неожиданно пересохло — что за ерунда? Он присел на корточки, пригляделся к бумажке — на ней была печать полиции.       Дом опечатан.       Черт!        Какого хрена он тогда сказал, что дома. Может, у родителей?       С такой же заполошной суетливостью Рихард поспешил прочь со двора Шная, сел в машину и поехал обратно домой. Позвонить этому вредителю на стационарный, раз мобильник он разгрохал, тем более, что номер, с которого он звонил, должен был сохранится в памяти телефона. Не ехать же домой к его родителям? Это слишком далеко, он не вернется домой даже к обеду.               Так же тихо попасть в квартиру, как и ушел, Рихарду не удалось. Звук открывающегося замка встревожил Киру, она встретила его на пороге бледная, растрёпанная и заплаканная. В его длинной, растянутой футболке с киссами и распущенными волосами она походила на выходца из японских ужастиков. Беспокойный дух убиенного ребенка.       — Папа, ты куда пропал? Я проснулась, а тебя нет, — всхлипывая, прошептала она и кинулась к нему. Рихард подхватил ее на руки, прижал к себе.       — Мне нужно было ненадолго уехать. К Шнайдеру, проверить, что с ним… — он стал гладить ее по голове, по спине, пытался успокоить и мысленно корил себя. Ну не придурок ли он? Даже не подумал, что она может проснуться и испугаться его отсутствия…       — Мне страшно быть одной, — прохныкала Кира ему куда-то в шею.       — Ты не одна… я тут, с тобой, — Рихард наконец стащил кроссовки, не отпуская дочку, подался на кухню к домашнему телефону. — Больше нечего бояться, слышишь? Все хорошо. Я тут. С тобой. Только сейчас позвоню кое-куда, ладно?       Кира закивала у него на плече. Он взял телефон с тумбы, собирался набрать номер Шнайдера, глянул на маленький дисплей и попытался найти его по времени звонка.       В памяти телефона было три исходящих, последний был в девять утра, когда он звонил в кинотеатр, узнать, чего у них показывают, а входящих за последние сутки не было вообще.       — Что за… — Рихарда будто по голове огрели. Он пошатнулся, схватился одной рукой за стену, наклонился, стараясь осторожно ссадить с себя Киру. Она заметила его состояние, отпустила руки и встала на пол.       — Что с тобой, пап?       — Да так…голова закружилась, — пробормотал он и неловко сел на край тумбы с телефоном. В голове в самом деле все кружилось и мельтешило. Если ему никто не звонил, то, получается, звонок Шнайдера ему приснился? Но как? Все было настолько реально, что… он попутал сон и явь. Или ходил во сне. Ездил. Черт возьми… лунатил за рулём!       От такой мысли заныло сердце и захотелось завыть, но он сдержался. Кира. Кира. Она испугается ещё больше, если после пропажи среди ночи ее отец вдруг начнет сходить с ума и выть как вурдалак на полнолуние.       Невыносимо захотелось позвонить Паулю — рассказать все, поделиться своей стремной догадкой, услышать что-то обнадеживающие в ответ, но он не сдвинулся с места. Не хотел будить среди ночи. Полик не меньше его вымотался от походов в полицию и, хотя как обычно прикалывался и острил, было заметно, что тоже нервничает из-за Шнайдера. Озирается на каждый звонок телефона, прислушивается. Особенно горько было наблюдать, как в студии он пару раз заглядывал в комнату записи, смотрел в сторону барабанной установки по привычке намереваясь спросить что-то у залипшего за ней Шная, но потом разворачивался и понуро уходил обратно.       Они все переживали за него, но сейчас, оторванные друг от друга, были погружены каждый в свои дела. Пауль вернулся к семье, Флаке — к подруге, Тилль и Олли — не понятно, а он остался с дочкой.        И мать его так, как же ему самому в этот момент хотелось стать маленьким, как Кира, влезть кому-то старшему под бок, чтобы его обняли, успокоили, разделили с ним его страхи… Да только где там. Старшим этой ночью был он сам, поэтому ему оставалось собраться с силами и держать себя в руках.       — Папа… Пап! Слышишь меня? Тебе плохо? — голос Киры дошел до него как из-под воды. — Пойдем в спальню, ляжешь.       Кира цепко взяла его за руку и потащила в сторону спальни — он поддался. По дороге стянул с себя свитер, возле самой кровати — джинсы. Тяжело лег — сердце билось гулко и неровно, влез под одеяло, протянул Кире руку.       — Если тебе страшно — ложись со мной, — он очень надеялся, что его голос звучит спокойно, от силы устало и Кира не уловит в нем его собственного страха.       — А можно? — не уловила. Только неловко помялась, не решаясь залезть в постель с ним рядом.       — Можно, конечно, — с коротким вздохом облегчения он поднял одеяло, приглашая девочку забираться ему под бок. — Вдвоем страшно не будет.       С быстротой ящерицы Кира юркнула под приподнятое одеяло, в самом деле влезла Рихарду под бок, обняла его рукой и сложила ему на ноги свои холоднющие ножки.       — Замёрзла же… — проговорил он, утыкаясь ей лицом в макушку.       — Немножко, — она снова поерзала ногами, умостилась удобнее.       — Сейчас будем согревать, — он тоже изменил положение ног так, чтобы ее холодные стопы оказались у него между лодыжек, свернулся вокруг нее, обнял обеими руками.       — Здорово… — Кира крепче прижалась к нему, обняла за бок — дальше достать не получалось. — Ты такой большой и сильный. Наверное, ты ничего вообще не боишься.       В голосе ее послышалось восхищённо ожидание. Рихард прикусил губу — конечно, не боится он.       — Боюсь.       — Да? — от удивления Кира даже чуть отодвинулась от Рихарда, пытаясь заглянуть ему в лицо. — А чего ты боишься? Это, наверное, что-то совсем ужасное?       — Да, этого все боятся. Даже супергерои.       — Правда?       — Правда. Ты видела сама сегодня. Герой этот в мультике, он боялся страшных снов. Я тоже их боюсь.       — И я боюсь страшных снов, — Кира снова теснее прижалась к нему. — Но, когда мы вдвоем спим, они же не придут?       — Думаю, нет. Не придут, — говоря это, Рихард поймал себя на том, что каким-то непроизвольным, инстинктивным движением гладит дочку по голове, перебирает ее волосы. — Им с нами двумя не справиться.       — Хорошо. Не хочу, чтобы они приходили.       — Не придут. Не пустим. Только ты не болтай, а засыпай давай. Ночь на улице.       Рихард неожиданно для себя наклонился ниже и поцеловал Киру в макушку. Непроглядная ноябрьская ночь за окнами ещё даже не думала близиться к рассвету, после пережитого шока спать ему не хотелось, в голове фоном теснились заполошные мысли относительно его сна и Шнайдера, и, будь он один, в самом деле уже дрался бы на стены от такого.       Кира необъяснимым образом все изменила. Обняла его, прижалась, и то, что до этого пугало до дрожи, перестало быть настолько страшным. Эмоции все поблекли, потеряли интенсивность, он почти физически ощутил, как накрученные нервы отвисают и он расслабляется.       Ведомый непонятным любопытством он снова приоткрыл глаза, отнял руку от спины Киры и сквозь ресницы посмотрел на узкое пространство между своей ладонью и телом дочери — ее аура по-прежнему мерцала серебристым и сиреневым, но последнего в этот раз уже было больше.       Что бы это могло значить? На этот вопрос ему мог ответить только Оливер.       Но на утро у него руки до Оливера так и не дошли. Они с Кирой проснулись поздно, успели только умыться, как приехала Марика и забрала девочку домой.       Рихард растерянно, неловко попрощался с нею и остался один. Первые полчаса он просидел в опустевшей кухне как мешком пришибленный, смотрел в стену, а потом кинулся искать свой телефон. Казалось, Кира пока была рядом осаживала его страх, а теперь в одиночестве он накинулся на Рихарда с удвоенной силой. Жутко было даже сидеть в тишине, мысли скреблись в голове, как крысы и он чувствовал, что если не выскажет их — они прогрызут череп, вырвутся в реальность и сожрут его целиком. Поэтому едва найдя мобильник, он кинулся звонить Ландерсу.              — Охренеть, Рихард… получается, ты вел машину, а сам при этом спал? — Пауль отозвался после второго звонка. Рихард рассказал ему все сбивчиво и торопливо, но ритмач на удивление понял.       — Да черт его разберёт…я сам не знаю. Все было настолько натурально, что я не могу понять, где кончился сон и началась реальность, — Рихард сидел на полу в кухне с телефоном в одной руке и бутылкой джина в другой. Хотелось напиться, но он пока не решался. Опасался, что если напьется, у него точно башню сорвёт.       — Жалко Флаке нет под боком, он бы чего умного сказал, — озадаченно вздохнул с той стороны линии Пауль.       — Флаке нет, Шнайдера нет. Приезжай хоть ты.       — Да я бы приехал, Рихард, но бляха-муха, я всю ночь как санитар в холерном изоляторе, — кисло усмехнулся в трубку Пауль, — Ари с малым поели где-то уличной еды и до утра сортир штурмовали. Я полночи бегал отпаивал их, чем было от живота, а когда кончилось — искал круглосуточную аптеку. Потом пока вернулся, пока их напоил новым лекарством… оказывается то, что было дома, не подходило. В общем, ночь в жопу.       — Твою мать… надо же так, — Рихард разбито вздохнул. Бедный Полик, побыл дома, называется, отдохнул с семьёй. Но…судя по голосу, он не сожалеет. Устал, умаялся, но довольный, что сыну с женой стало легче.       «У каждого кроме группы есть своя жизнь, от которой никуда не денешься, да и не хотят они деваться» — подумал он, ловя себя на том, что подвис и затянул паузу в разговоре.       — Ага. Пока спят, посмотрим, что будет дальше, а то может врача вызывать придется, — прервал ее Пауль. Хотел что-то ещё сказать, но в трубке послышались короткие гудки параллельного вызова. — Подожди, Рих, мне Лоренц звонит. Сейчас перенаберу тебя.       Полик отключился, а Рихард окончательно сполз на пол и лег, раскинув руки. Навалилось пустое, холодное чувство одиночества. Как же все странно. Он не хочет заводить семью, чтобы больше времени уделять группе, а в группе-то уже почти все семейные. А, значит, для них уже группа — не первая ценность, а он так тем более. И теперь, когда Шнай пропал, когда они по идее должны быть рядом все, каждый занят своими делами, а он все так же продолжает сидеть в одиночестве и чего-то ждать от всех и сразу. Чего? Они все живые люди. А он тогда что? Самый закоренелый трудоголик? Или просто безнадежно поломанный человек, который не может долго ужиться ни с кем из-за своих претензий к самому себе и окружающим? Черт…вот и опять он о себе думает.       Запищал телефон. Пауль.       — Ну, что там? Чего Флаке хотел?       — Звонили из полиции. — Голос Ландерса изменился и теперь звенел от возбуждения. — Не знаю, почему именно ему, но, в общем, они нашли машину Шнайдера.       — Чего? — Рихард аж сел от такой новости. — Где? Что с ней? Что с Крисом?       За доли секунды у него в голове пронеслись картины разбитой, сплющенной машины Шнайдера, в которой в изломанном теле за рулём его самого трудно узнать, перед глазами все поплыло.       — Шнайдера в ней не было, Рих. Он оставил ее на стоянке недалеко от нашей старой репточки, — уже более спокойно ответил Пауль.       — Господи… — Рихард судорожно вздохнул, провел рукой по лицу. — Я уже черти что подумал.       — Я тоже успел. Но пока не все так страшно, хотя нихрена не понятно.       — Почему?       — Копы говорят, на стоянку он приехал, а вот выходить с нее не выходил.       — Охренеть. Как?       — Не знаю. Они сказали Флаке, что камеры наблюдения его не засняли, охрана тоже не видела, чтобы он выходил. Соседей Криса они опросили, те тоже никто его не видел. В общем срань какая-то непонятная. Они вроде ищут, но нихрена не находят. Сказали, будут проверять все машины, которые выезжали со стоянки после того, как туда заехал Шнайдер.       — Долгая песня… — Рихард отставил бутылку, покосился на нее — куда ему сейчас напиваться? Они все должны быть в адекватном состоянии. И должны делать что-то, чтобы найти Криса! Хрен пойми, что с ним.       — Флаке сейчас там звонит Ларсу и Тиллю, считает, что нужно все-таки идти самостоятельно выспрашивать соседей да народ в офисах возле стоянки и старой репточки. Видел ли кто его.       — Я с ними. С вами. Ты едешь? — Рихард от последних слов Пауля аж оживился — наконец какое-то совместное действие намечается.       — Да подожди пока ехать. Чего там ещё Линдеманн решит. Та и мне куда? На кого я свой лазарет брошу? — в голосе ритмача послышались горестные нотки.       — Блин, Пауль… ну, ты хоть держи меня в курсе, чего они там нарешают. Позвони, я поеду со всеми.       — Окей. Позвоню. А, да. Чуть не забыл. Флаке сказал, что если бы ты лунатил за рулем — ты бы не запомнил своих действий. Значит, ты когда ехал и бегал по двору Шнайдера, то был во вполне сознательном состоянии.       — Да? — Рихард поперхнулся вдохом — не определился сразу, как реагировать на сказанное: радоваться или бояться снова.       — Угу. Так что новых проблем с головой у себя можешь не подозревать, — в голосе Пауля не было ни намека на прикол или поддевку. — Это был просто реалистичный сон.       — Ага. Хрен редьки не слаще. Ты помнишь, что значат такие сны у меня.       Ещё некоторое время они поговорили, размышляя о том, что могло быть вещего в увиденном Рихой сне. Пауль думал, что Шнайдер должен скоро сам объявиться, Рихарду не давало покоя, что он говорил ему, мол, находится дома, хотя дома у него никого нет. Может быть они бы и договорились до чего-то общего, пришли бы к пониманию, но у Пауля проснулась жена, ему пришлось отключаться, а следом уже Рихарду позвонил Тилль и сказал, что они с Олли и Флаке едут искать Шнайдера.       — Черт с ним с Фиаликом, пусть орет, хоть треснет. Я не могу больше сидеть без дела, — говорил он. — Ты с нами, Рихард?       — Да. Иначе тоже рехнусь тут в четырех стенах.       ***              Шнайдеру из его четырех стен деться было некуда. Он только отошёл на пару шагов назад, к постели, когда пьяный Мадс ввалился в его комнату.       — Не смотри на меня…как ангел-обвинитель, — пробормотал он, увидев обалдело-осуждающее выражение лица Шная. — Ни за что не поверю, что ты…не напиваешься никогда.       Хотя он и был пьяным, отчёт себе в действиях отдавал. Не оставил дверь в комнату открытой, а запер, едва зашёл.       — Напиваюсь, только не… — Крис хотел сказать, «не когда кто-то из родных тяжело болен», но осекся — не помогло. Мадс догадался о его мысли.       — Да, конечно. Ты не станешь напиваться, когда твои близкие при смерти. Ты будешь им помогать, будешь спасать их, потому что можешь, — речь Мадса была невнятной, он говорил растянуто, от чего его норвежский акцент стал заметнее. — А я не могу. Черт возьми, да и ты не всесилен, Шнайдер.       Он глянул Крису в лицо, мрачно ухмыльнулся — тот прикусил губу, ещё отошёл на шаг назад и упёрся ногой в кровать. Что он хотел этим сказать? Намекал на то, что себе помочь он не может? Или…       — С Мартой что-то…не так? — девочке стало хуже, чем было? Это было бы вполне веской причиной напиться.       — М-мм… — Мадс покачнулся, подошёл к столу и боком сел на него, откинулся спиной на стену. — Н-нэи. С ней все так. Ей даже лучше, Шнайдер, представляешь?       Он усмехнулся каким-то своим мыслям, добавил:       — Она…еще не пришла в себя, но смогла немного поесть жидкого ночью…       — Так это же, — у Криса перехватило горло, заколотилось сердце — неужели! Так быстро? Он не ожидал такого. — Это же…здорово!       Он едва не подпрыгнул на месте от накатившего восторга, но тут же сдулся, увидев мрачное выражение на лице отца своей подопечной.       — Да-да… — по голосу и виду Мадса было понятно, что он категорически не разделяет радости Шнайдера. — Здорово. Видеть, как твоя любовь умирает, а потом возвращается к жизни обратно… никому не пожелал бы такого.       — А-а? — Шнайдер плюхнулся на кровать — слишком неожиданная реакция. Он ожидал чего угодно, но точно не желчного скепсиса.       — Я не видел, как умерла Беата… врачи говорили, что не успели ее довезти даже до больницы, — Мадс на пьяную голову разговорился, при этом лицо его сделалось угрюмым и мрачным. — Авария была, я говорил. Ее машину снёс грузовик на повороте. Не вписался на скользкой дороге.       Мадс говорил медленно, старательно выговаривая слова, смотрел себе под ноги, Шнайдер смотрел на него, слушал, а у самого волосы дыбом вставали на загривке.        — Она улетела в кювет, перевернулась и врезалась в забор вдоль водоема. Обломками арматуры проткнуло машину и ее саму. Пока спасатели приехали, пока освободили ее, прошло дохрена времени, а в машине скорой ещё обломок арматуры сместили, пока ее укладывали… в общем, она истекла кровью по дороге.       Мадс все так же не смотрел на Шнайдера, а тот, прикрыв ладонью рот, мучительно боялся спросить, где все произошло, ибо события до нельзя походили на первый вещий сон Рихарда, где Оливер должен был погибнуть точно так же.       — Ты чего смотришь так, будто жабу съел? — норвежец все-таки глянул на Шнайдера и криво ухмыльнулся. — Или ты крови боишься?       Шнайдер замотал головой. Он крови не боялся, это ему от Олли передалось, да и дело было не в этом.       — Я…почти столкнулся с похожим.       — Похожим… гмм, — Мадс покусал нижнюю губу, помотал головой, будто не соглашаясь с какими-то своими мыслями. — Получается, не одного меня сходства доводят до безумия.       — А? — Крис не понял смысла сказанного.        — Марта стала похожа на свою мать. Когда она заболела второй раз, я понял, что крыша у меня начинает ехать. Каждый из тех проклятых дней я смотрел на Марту, а видел Беату. Ее депрессию, когда узнали о рецидиве, истерики и слезы, когда от химии начали клочьями выпадать только отросшие волосы, апатию, когда она днями лежала, не желая видеть никого. Видел, как она таяла на глазах и страдала от тяжёлых побочек химиотерапии, постепенно впадала в вегетативное состояние под действием наркотиков. А теперь она…кажется, снова оживает, Шнайдер. Пытается есть. И брови у нее, — тут Мадс неловко потрогал пальцем свою бровь, — Отрастают, похоже. Ма-ленькие такие…колючки.       Он горько, пьяно улыбнулся, вздохнул и неожиданно зло, жестко вцепился взглядом в лицо Шнайдера.       — Только это не Беата! — лицо его болезненно скривилось, он почти прорычал: — И не втирай мне о том, что мне просто надо отпустить жену, жить дальше ради дочки и все пройдет. Ты ничего не понимаешь!       С рваным, судорожным выдохом он опустил голову совсем низко, всхлипнул, несколько раз подряд стукнул кулаком по краю стола, на котором сидел.       Шнайдер смотрел на него ошарашенно, сконфуженно — неудобно, неприятно и странно было понимать, что застал другого человека в такой момент слабости. Он даже не думал ничего говорить — понимал, что словами не поможет, а только разозлит больше, ибо Мадс ещё не отскорбел, не переболел до конца смертью жены и от этого в голове у него все спуталось в один огромный клубок из разных видов боли и близких образов. Он мог бы помочь ему, немного облегчить состояние, поправив разгвазданную ауру, но едва заикнулся об этом — норвежец снова окрысился на него, как и в прошлый раз.       — Не лезь ко мне, Шнайдер. Закончи то, для чего здесь находишься, и проваливай!       — Хорошо. Я не трогаю тебя. Но, черт возьми, тебе самому было бы легче…       — Я как-нибудь сам разберусь, что мне легче, — зло буркнул Мадс, слез со стола и добавил: — Давай, собирайся.        Достал все ту же тряпку, которой завязывал Шнайдеру глаза, но сам не подошёл.       — Эээ… а кормёжки сегодня не будет? — Крис удивлённо глянул на него снизу вверх, не вставая с кровати. Есть хотелось, потому как проснулся он достаточно давно, а с вечера ничего съедобного не осталось.       — После, дорогая. Не успел приготовить, — физиономия Мадса неожиданно расплылась в пакостной лыбе. — Вернёшься от Марты — чего-нибудь придумаем.       Кристоф хмыкнул, прикусил язык — хреново, конечно, но что спорить с пьяным? Разозлится еще, снова за нож или пистолет схватится. Он более-менее отдохнул, чувствует себя сносно, поэтому сил должно хватить. Нужно идти, а там уже действовать по ситуации.       — Давай, иди сюда, — Мадс махнул рукой, подзывая к себе. — Чего тянешь резину?        Шнай со вздохом встал, подошёл. Повторилась стандартная процедура: Мадс завязал ему глаза и повел в комнату Марты, разница была только в том, что в этот раз он не тыкал его пистолетом в спину, а плелся следом, шатаясь и спотыкаясь через шаг.       Когда дошли к месту — Мадс снял с него повязку до того, как впустил в комнату. Крис успел увидеть вокруг серый, обшарпанный коридор без окон, дощатый пол и потёртую дверь перед собой — нихрена не информативно.        — Заходи, — Мадс открыл ее без ключа — замка не было.       «Вот почему он не уходит, когда я лечу ее. Чтобы не мог сбежать» — следующая деталь обустройства дома все-таки приоткрыла Шнайдеру некоторые причины его поведения.       В этот раз в комнате Марты было светло. Шнайдер огляделся, бросил взгляд в окно — на заборе, который за ним был, налип снег. Что ж, пришла зима, значит, время идёт, а не замкнулось в плоский серый круг, по которому он уже непонятно сколько дней ходит.       «В задницу такие мысли, Шнайдер, не хандри. У тебя есть дела важнее» — напомнил он себе и глянул на свою подопечную.       Полоса отраженного света падала из окна на ее постель, освещала лицо, тело, укрытое одеялом, примерно до пояса и в этом свете она выглядела как хрупкая, нераскрашенная заготовка фарфоровой куколки, которых потом наряжают в пышные платья, раскрашивают личико и делают сложные прически.       — Марта, — он тихонько позвал ее — почему-то почувствовал, что уже можно и нужно говорить с нею.       — Она не приходит в себя, — вместо нее отозвался Мадс.       — Ещё не время, но, думаю, она уже нас слышит, — он тихонько улыбнулся дрогнувшему от этих слов теплу в груди и поймал себя на мысли, что он определенно больше радуется улучшению состояния девочки, чем ее отец. К черту все тайны и загадки мироздания, они не идут ни в какое сравнение с выздоравливающим от неизлечимой болезни человеком. С возвращением того, кого уже почти потеряли.       С волнительным, трепещущим ощущением в груди и руках, Кристоф осторожно сел на край кровати Марты, потянул к ней руку и прикрыл глаза — как она?       Оранжевое, медово-охристое медное и кирпично-красное развернулось перед его «другим» взглядом, переливаясь в цветах заново сложенной ауры. Она приживалась, Марта ассимилировала его энергию, и он даже физически ощутил это. Необычное ощущение от прикосновения к ней сделалось интенсивнее. На несколько секунд Крис дал ему прорасти золотыми ползучими ростками себе в спину, опутать позвоночник и переплестись с нервами, задрожал, чуть выгибаясь и запрокидывая голову назад.       Дьявол… она ещё слаба, только-только оживает, а уже так воспринимается. Бедный Пауль, что же он ощущал, когда подсел на него самого?       Усилием воли он отряхнулся от набежавшего удовольствия и посторонних мыслей, помотал головой и снова чуть улыбнулся.       — И тебе привет, Марта. Рад, что ты уже так можешь, — проговорил совсем тихонько, чтобы если кто и мог услышать, то только она. — И да. Ты очень красивая.       Он посмотрел на нее обычным взглядом — все та же худая, бледная, истощенная девчушка, разве что правда появился намек на брови, но аура у нее в самом деле была красивой. Шнайдер снова посмотрел сквозь ресницы и, может, залюбовался бы надолго неожиданным разнообразием оттенков оранжевого, но когда присмотрелся внимательнее — заметил среди кирпично-ржавых и темно-горчичных, еще здоровых, грязно-коричневые разводы и пятна, похожие на выветрелую, ноздреватую нефть, какие он видел в цветах Мадса. Они расползлись по всем слоям ауры девочки, а кое-где, даже вгрызлись в них, как расплавленный пластик в кожу.       «Что это за дрянь? Психологические последствия болезни? Травмы от смерти мамы?» — Крис осторожно попытался прикоснуться к одному из таких пятен, посмотреть, можно ли от него избавиться — не двигалось. Попробовал «стереть», сделал характерный жест рукой, направляя к пальцам немного силы — не дало результата. Олли говорил, что некоторые вещи можно исправить, только если сам человек захочет этого и приложит усилие. Сделает что-то: станет медитировать, откажется от привычки завидовать или оскорблять самого себя за каждую мелочь… Может, тут было нечто подобное? Такое, что требовало осознанного действия от нее самой? Если так, то тут можно будет сделать что-то только после выздоровления…       Крис потянул ещё немного силы от себя, попробовал отцепить, отодрать эти жуткие пятна — одно с краю начало поддаваться, как корка на подсохшей ране.       «Стой!» — он скорее инстинктивно, чем осознанно одернул себя. Если он оторвёт это раньше, чем оно заживёт само, ее только-только собираемая энергия начнет утекать в эту прореху. Не так. Если этот можно удалить действием извне, то точно не таким.       Он убрал руки от Марты, зажмурился — нужно делать все очень аккуратно. Третий слой ауры связан с эмоциями, четвертый — с мыслями человека. Если он сейчас ничего не исправит и начнет новый — образ мыслей Марты, ее восприятие себя и мира вокруг, эмоциональная сфера могут извратиться до неузнаваемости. Она вообще может повредиться рассудком, поэтому ему придется удалять извне эту дрянь. Если ему удастся хоть половину убрать — ей должно стать легче.       «Надо пробовать, только очень осторожно» — сказал он себе и оглянулся. Мадс сидел на полу у двери, осоловело наблюдал за ним, откинув голову на стену. На лице не отражалось ничего, кроме пьяной сонливости. Шнайдер даже подумал, что тому вообще все равно, что он делает с его дочерью, но потом отогнал мысль и переключился на Марту. В этот раз сил нужно будет больше — не только наполнить новый слой.       Он опасливо потянулся к карману, куда сунул браслет, потрогал его через ткань, но не вытащил. Черт его знает, у кого сейчас второй. Что, если Тилль его отдал обратно Оливеру? Или Флаке для изучения? За Пауля и Риху он не боялся — они выдержат, если он у них отхватит энергии, а Тилль и Олли, от которых он уже покормился, Флаке, который в принципе не может отдать своего, потому у него все на одного рассчитано, они могли пострадать серьезно.       Пришлось отложить эту затею. Ладно… что ещё есть?       Вторая свеча. Это лучше.       Крис зажёг ее, поставил на край тумбы вместо сгоревшей, пару минут посидел, глубоко дыша и настраиваясь. Все нужно выбросить из головы. Ничего нет, только он, Марта, и море энергии вокруг, пусть даже она затхлая и отдает сероводородом — очистить и пустить в дело.       Когда голова стала немного кружится, он присмотрелся к свече повнимательнее — вокруг уже собралось довольно много золотисто-белого кружева свободной энергии. Он не стал ее брать сразу — пусть соберётся ещё, начал со своих ресурсов.       Немного посидел, прикидывая, как можно исправить то, что он видел, потом понял. На ближайшем грязном пятне над левым боком Марты попробовал движение, будто прижимает что-то к коже. Отмачивает дезинфицирующей примочкой коростовую корку. Кончики пальцев почти тут же стали горячими, в ладони появилось ощущение, будто с нее стекает теплая вода, забирая с собой тепло из его руки, он посмотрел на происходящее прикрытыми глазами. В самом деле темное пятно медленно, как засохший струп жидкостью, наполнялось его синевато-белым свечением.       Ему пришлось просидеть так минуты четыре, пока оно полностью не пропиталось им. Тогда другой рукой он потянулся к свече, зачерпнул в ладонь золотого кружева, а той, что держал над телом Марты, сделал жест, будто стирает что-то с поверхности.       Сползло. Открыло ярко-оранжевое, блестящее, оголённое, как свезенный волдырь, и тут же он накрыл его рукой с золотым. Чистым. Ничьим. Как бактерицидный пластырь на свезенной водянке, только очень большой. С его ладонь размером.       С минуту посмотрел, какая будет реакция, подождал. Когда убедился, что ничего не отторгается сразу, перешёл к следующему пятну. По тому же принципу, не сложно. Только руки холодеют с каждым разом больше.       Пятен этих было не слишком много — на боках несколько, на груди и на щеке по одному большому, но сходили они медленно и не все полностью. То, что на боку, скорее даже на животе, не отошло до конца, оставило глубокие, въевшиеся корки, которые лучше было снять, когда слой крепче приживется. На лице и груди долго вообще ничего не происходило, а потом сползло так, что ему не хватило очищенной энергии от свечи и он закрыл все собственной. Руки стали холодными до локтей.       Несколько минут пришлось отдохнуть. Он открыл глаза, разогнулся, огляделся — солнце переместилось, свет больше не падал на засыпанный снегом забор и в комнате стало темнее. Мадс у двери заснул. Сник, свесив голову и уронив руки на пол.       Шнайдер тяжело вздохнул — странный он, чума его забери. То готов был из него душу вытрясти лишь бы он помог Марте, а теперь, когда начало что-то получаться, напился и спит. Неужели настолько доверяет ему? Или просто понял, что он, Шнайдер, слишком добросовестный, чтобы бросить такое дело незавершенным? Как бы там ни было — Шнай в самом деле не собирался бросать. Пусть Мадс и странный, мутный и психованный — он спасал не его.       Одно только вселяло смутную тревогу: что будет с Мартой, когда она поправится, если у нее такой отец? Будет ли он адекватно обращаться с нею, или ему окончательно мозги переклинило?       «По-хорошему ему обязательно надо помочь. Исправить то, что творится в ауре, но как убедить? Насильно вмешиваться не выход, да и не получится, а я не Пауль, внушить своих мыслей ему не могу» — думал Крис, пока отдыхал. Глядел на пламя свечи, наблюдал за Мартой — она дышала ровно и тихо, лицо ее немного ожило, обрело бледные, но уже заметные краски. — «Чтобы не кончилось все хуже, чем началось».       Когда над свечой собралось достаточно много золотых нитей, он собрал их и растер между ладонями, как если бы пытался их отогреть — стало теплее.       Снова прикоснулся к Марте. Невесомо провел ладонями над ее лицом, грудью, плечами и руками, жмурясь и морщась от удовольствия, чувствуя саднящую, тоненькую нитку боли в оцарапанной щеке. Интересно, это передается по наследству? Свойства ауры, ее цвета, возможности человека? Будут ли его собственные дети к чему-то способны?       От резкого контраста впечатлений после ауры дочки и отца неожиданные мысли стайкой пробежали в голове Шнайдера и так же быстро исчезли. Он повел плечами, остановил руки над животом девочки и осторожно стал заполнять новый слой ее ауры.       Уже привычное ощущение стекающего с рук тепла поглотило все его внимание. Он старался делать все медленно и осторожно, чтобы не навредить ни ей, ни себе. Разбираясь в тонкостях обмена энергией, они с Оливером пришли к мысли, что этот процесс похож на переливание или потерю крови — чем медленнее это происходит, тем легче телу адаптироваться.       Со стороны все выглядело довольно странно: он просто сидел, держа раскрытые ладони над животом девочки, не двигался, не делал ничего. Только вокруг его рук дрожало заметное, сиренево-белое свечение да странно, в его сторону, вытягивалось крохотное пламя горящей на тумбе чайной свечки.       Прошло минут сорок, не меньше, прежде чем он закончил. Собрал все тепло сброса в ладонях, медленно провел ими от головы до ног девочки, заканчивая новый слой, потом, не открывая глаз, уронил руки на колени и сник, тяжело дыша. Дальше нельзя. Дальше только свое разрывать и отдавать.       Пару минут он старался отдышаться. Голова кружилась, мутило и очень хотелось лечь. Он попытался отряхнуться от навалившейся слабости, мотнул головой, открыл глаза и наткнулся на удивленный, любопытный взгляд большущих, темных глаз, смотревших на него с бледного, неожиданно ожившего лица.       — Привет, — тихим, хриплым шепотом сказала Марта и улыбнулась ему краешками губ.       Со Шнайдера всю вялость как ветром сдуло. Он обалдело уставился в ответ на девочку и пару секунд не мог слова выговорить. Осознание случившегося пришло не сразу и вызвало такое сильное чувство радости, что он завис, не в состоянии с ним справиться.       — Ты — ангел? — снова спросила она у него чуть более внятно.       Крис вздрогнул, приходя в себя, растерянно, смущенно улыбнулся и, наконец, ответил:       — Нет, — больше сказать не получилось. Глаза защипало, мышцы горла свело, ему пришлось прикусить губу, чтобы удержать нормальное выражение лица.       — А кто ты? — Марта попыталась приподняться, оторвала голову от подушек, вгляделась в него, поерзала, будто высматривая крылья за его плечами.       — Шнайдер. Музыкант. Барабанщик раммштайнов, — он попытался улыбнуться ей. В глазах все предательски расплывалось, он часто заморгал, чтобы избавиться от лишней влаги.       — Ты тоже умер?       А этого он уже не выдержал. Зажал рот ладонью, зажмурился, замотал головой, чувствуя, как нещадно слезы жгут глаза.       — Нет, Марта, я живой! И ты тоже жива, ты не умерла! — ему стоило большого усилия выговорить это. Трудно было совладать с мыслями, с неимоверной, разрывающей изнутри радостью, облегчением и надеждой, захлестнувшими его. Она очнулась. Она больше не собирается умирать, хотя, похоже, была уверена и даже готова к этому.       — А…что с тобой? Почему ты плачешь? И почему светишься? Я вижу это…или нет? — она еще чуть поднялась, попробовала опереться на локоть — получилось, потянулась к нему рукой, потрогала колено и ногу чуть выше — материальный или нет? Шнай вздрогнул. Дико странное ощущение. Где-то на грани между ударом тока и ощущением мурашек на коже от чего-то до одури приятного. — Я больше не сплю?       — Не спишь, Марта, все реально. Все реально… — он уперся одной рукой в постель — снова закружилась голова, зажмурился, закрыл лицо свободной ладонью, согнулся и задрожал весь, сдерживая слезы, стараясь не всхлипывать, как дите.       Маленькая, легкая рука коснулась его локтя, погладила по руке ниже.       — Не плачь, Шнайдер. Если мы не умерли — это хорошо и нужно радоваться.       Он только молча закивал — слишком трудно было выговорить, что плачет он на самом деле от радости.       — Я так долго спала, что думала уже не проснусь никогда. Хотела проснуться, и не могла. Это ты меня разбудил?       — Да, — он глубоко вздохнул, шмыгнул носом, отнял руку от лица — господи, как же это…эмоции не помещались в голове, в душе, расплющивали без того поплывшее сознание. Она уже была готова к смерти, знала, что та придет, а теперь неожиданно вернулась к жизни и теперь пытается понять, как и почему. Что за волшебник ее разбудил от вечного сна.       — Я. Ты думала, папа?       Она помотала головой.       — Нет.       — Ты, наверное, соскучилась по нему? Он здесь. Мы можем его разбудить, — Крис хотел оглянуться на Мадса, но не стал. Что-то в лице девочки изменилось и насторожило его.       — Не надо. Я боюсь, — при упоминании Мадса она попыталась отодвинуться, вжаться в подушку, глаза ее сделались еще больше. — Он будет…       — Шнайдер? — она не успела договорить. Мадс сам проснулся и судорожно завозился, силясь подняться. — С кем ты разговариваешь, Шнайдер?       Крис обернулся к нему, Марта выглянула из-за его бока — оба уставились на Мадса, который теперь встал на колени и стоял, как раскорячный, нескладушный игрушечный солдатик.       — Марта! Девочка моя… — увидев, что дочка очнулась, он одновременно попытался встать и кинуться к ней, споткнулся, неловко проковылял пару шагов, раскинув руки.       Шнайдер понял, что он хочет обнять ее, но по-прежнему не знал, как это скажется сразу после лечения, поэтому решил его остановить. Встал ему навстречу, надеясь перехватить, удержать, комната вокруг дико закружилась, наклонилась на бок, он взмахнул руками, рефлекторно пытаясь за что-то схватиться, не нашел опоры… В глазах потемнело, замутило, он успел ещё ощутить, что падает, а потом все исчезло.               — Шнайдер! — Мадс не знал, за что хвататься. У него самого дико кружилась голова, колотилось сердце, дрожали ноги и руки, он чувствовал, что вот-вот задохнётся от переизбытка эмоций — восторг, ликование, радость, невыносимая любовь замешанные с горем и болью, надеждой и отчаянием, рвущим душу сомнением, которое и не собирались доверять увиденному — все взорвалось в нем, обрушилось на него, грозя смять без того издерганную психику в стеклянно-кровавую кашу. Наверное, если бы он был трезвым, то точно рехнулся бы, но хмель в голове и крови немного амортизировали этот удар, к тому же Шнайдер сильно отвлёк внимание.       Мадс понял, что он хотел остановить его, не пустить к дочери, но, едва встал, неожиданно побелел как стена, покачнулся и рухнул на пол возле самой кровати Марты, гулко треснувшись головой о деревянный пол.       Она слабо вскрикнула, потянулась подняться, глянуть, что с ним, но Мадс не дал.       — Не вставай, Марта, не надо. Сейчас все будет хорошо, не бойся. Я помогу ему. Он живой, просто очень устал, — путаясь в ногах, он кинулся к Шнайдеру, принялся тормошить его, понимая, что девочка в самом деле может испугаться такого, подумать, что он умер у нее на глазах.       — Правда? Он точно не умер?       — Нет, солнышко, что ты. Живой, — первые мгновения, как Мадс увидел Шнайдера вблизи, ему так не показалось. Тот был мертвецки-бледным, холодным, а глаза закрылись не полностью, обнажая белки и краешки прозрачно-голубых радужек.       — Он тоже болеет? — Марта смотрела на них сверху вниз со своей постели и Мадс с рвущей сердце болью понял, что снова видит в ее взгляде глаза и взгляд Беаты.       — Нет. Говорю же, он устал, — он одновременно пытался привести Шнайдера в себя и смотреть на Марту. Лицо ее было бледным, испуганным, встревоженным и…живым. А Шнайдер, наоборот даже не собирался приходить в сознание. Мадс тормошил его, хлопал по щекам, но это не помогало. Пришлось встать, дойти до угла комнаты, где стоял стол и разные вещи для ухода за Мартой, взять там бутылку с минералкой и вернуться, потом не один раз брызнуть Шнайдеру в лицо водой. Только после четвертой попытки он дернулся, охнул, повел головой и приоткрыл глаза.       — Что мне сделать, чтобы тебе стало легче? — Мадс попытался приподнять его, усадить, но тот обмякший, как тряпичная кукла, болтался в его руках не в состоянии совладать с телом. — Шнайдер! Слышишь меня?       Кое-как ему удалось устроить парня так, чтобы тот полусидел, откинувшись спиной на кровать Марты       — Слышу. Сладкого принеси… — голос его прозвучал слабо и тихо, покрытое испариной лицо ничего не выражало.       Мадс заполошно огляделся — на Марту, со страхом и любопытством глядящую на незнакомого ей человека, на самого Шнайдера, который беспомощно стек по боковине кровати, свесил голову и часто, тяжело дышал как после долгой пробежки. Оставлять их наедине не хотелось, хоть он и понимал, что в таком состоянии они ничего сделать друг другу не смогут, а деваться было особо некуда. Дотащить Шнайдера на руках до его комнаты, чтобы там откачивать, он бы сейчас не смог. На кой черт только напился? Знал бы, что так все сложится….       Пришлось идти.              Едва он вышел из комнаты, Марта, полулежа на постели, потянулась рукой к Шнайдеру, тронула его за голову.       — Шнайдер, что с тобой? Почему тебе плохо?       Он вздрогнул, поднял к ней лицо, попытался сфокусировать взгляд и улыбнуться.       — Папа тебе говорил… Я очень устал.       — Он иногда говорит мне неправду. И он мне не настоящий папа, — тихонько, себе под нос пробормотала Марта.       — Что? — Шнайдер аж дернулся, сел ровно — зря. Голова закружилась, в глазах поплыло, в горле встрял горячий ком. Он сглотнул, упёрся руками в пол, чтобы не завалиться на бок. — Почему?       — Он женился на маме, когда мне было три годика, — Марта тоже осторожно приподнялась, перелегла так, чтобы лучше видеть Кристофа. Тот по-прежнему сидел, опираясь на руки и свесив голову вниз. Его мутило, тело было невыносимо тяжелым, воздуха не хватало, а в мыслях был полный раздрай. Что ж так хреново? И вон оно как, получается… Мадс — ее отчим.       — Тогда тебе… одиннадцать лет? — когда в глазах немного прояснилось он снова посмотрел на Марту. Она — на него. В глазах ее читалось любопытство — кто этот человек, смущение — что с ним, почему он упал в обморок, а до этого плакал? и усталость — она была ещё слишком слабой, чтобы так долго бодрствовать.       — Почти двенадцать, — она снова легла на подушки, прикрыла глаза — трудно долго смотреть.       — Двенадцать… — Крис попытался дотянуться к ней рукой, глянуть на ее ауру, но не рискнул. Не был уверен, что выдержит да и просто дотянется, опираясь на одну руку.       — Да. Исполнится, если доживу, — тихонько, уже невнятно пробормотала девочка, засыпая.       Шнайдер прикусил губу, зажмурился.       — Почему ты его боишься? Он ругает тебя? — ему не давали покоя ее слова, он хотел узнать, в чем дело... да только им опять помешали.       Мадс вернулся в комнату с кружкой чего-то горячего. Было заметно, что он с трудом держит равновесие, чтобы не расплескать ее содержимое, но все же старается.       — Вот, держи. Пока ничего другого нет, — и все же он изрядно протрезвел — речь стала почти нормальной, глаза прояснились. Подойдя к Шнайдеру, он осторожно подал ему кружку с горячим чаем.       Крис взял, осторожно отпил — сладкий. И крепкий. Самый обычный чай, какой можно было представить в самой небогатой семье, но он показался ему неимоверно вкусным. Он выпил все на одном дыхании, вернул кружку и усмехнулся всплывшей мысли — лишь бы его не нагребло от сладкого, как тогда Оливера после их совместного возвращения с того света. По венам стало медленно растекаться тепло. Он прикрыл глаза, чувствуя, что снова плывет, сползает на пол, жесткие руки тут же схватили за плечи, встряхнули.       — Шнайдер, что с Мартой? Почему она снова спит?       Открыть глаза было неимоверно трудно, сфокусировать взгляд не получилось вовсе, как бы он не пытался.       — Шнайдер, твою мать! Что с тобой?       — Она слишком…слабая, чтобы долго…бодрствовать. Я… тоже… — через силу выговорил Крис. — Надо было тебе…       Договорить он не смог. На полуслове глаза его закатились, тело обмякло и стало заваливаться на бок. Мадс подхватил, попытался усадить снова — без толку. Шнай хоть и худой, был высоким и достаточно тяжелым.       «Что же ты сделал с собой и с нею? Что ты вообще такое?» — чуть позже пытался размышлять Мадс, перетаскивая Криса в его комнату. — «Что теперь с вами обоими делать?»       Хмель из него выветрился окончательно, доходило понимание глупости своего решения не дать поесть ему перед сеансом его чертовой магии, набегал смутный страх — сможет ли он после этого продолжить лечить Марту? Он же говорил, что это процесс не быстрый, и ему нужны силы для этого.       Дьявол! Какого проклятого адского черта он напился? На трезвую голову он бы такой срани не сотворил.