Часть 8

      Марта неотрывно наблюдала за сидящим перед нею Шнайдером, стараясь не пропустить ни одного его движения. От его рук исходило сильное тепло и свечение, а когда он вроде поглаживал ее по бокам, ногам или груди, но на деле даже не касался тела, на коже и где-то в самых костях ощущалось странное покалывание, похожее на то, что бывает во рту от газировки. Она не понимала, что это.        Было странно, неприятно, хотелось почесаться, чтобы перестало, но тогда чесать надо всё сразу и до самых костей. Чтобы отвлечься, она стала разглядывать его. Непонятного, незнакомого ей мужчину, который делал с ней нечто, от чего она уже второй день просыпалась, могла сама есть и даже встать с постели, хотя и ненадолго. Жуткая слабость, вызванная болезнью, не прошла, но она снова была в сознании. Могла говорить, видеть, слышать… Только не могла понять, радоваться этому или нет.       Ой!       Шнайдер неожиданно легко взмахнул рукой над ее лицом, будто отгоняя что-то лёгкое, висящее в воздухе. Глаза его были открыты, но смотрел он не на нее саму, а куда-то будто перед ней. Как если бы в самом деле ее тело было окружено чем-то, и он смотрел именно на это. Марта проследила взглядом за его ладонью — большой и светящейся, оставляющей бледно-лиловый след в воздухе, потом снова заглянула в лицо.       Такой красивый… В окружении бледно-фиолетового, почти белого свечения, в белой одежде, с вьющимися, темными волосами он в самом деле походил на ангела с картинок из детской библии, которую она рассматривала, лежа в больнице ещё маленькой. Но для ангела он был слишком бледным, уставшим и с длинной царапиной под глазом. Такого у ангелов точно не бывает. И с непонятными красными следами на шее. Может, они получились, когда отчим схватил его за шиворот в прошлый раз?       Она в тот момент не спала и видела все, что делалось в комнате. Понимала. И боялась. Если Шнайдер помогает ей, зачем с ним так обращаться?       И, если с ним так обращаются, зачем он ей помогает? Лучше бы ничего не делал. Тогда она бы правда умерла и вернулась к маме, а так придется жить тут, с отчимом. Который ее не любит…       — Шнайдер, — она не выдержала молчания, хотя он и просил ее не болтать, — Ты это делаешь, потому что тебя заставляют?       Она спросила его совсем тихонько, так, чтобы сидящий у двери Мадс не услышал. Только Шнайдер.       Но тот не ответил. Поджал тонкие, резко изломленные губы, нахмурился.       — Я чуть позже отвечу. Закончу и отвечу, — проговорил после короткой паузы так же тихо, и с глубоким вздохом вдруг весь потянулся к ней. Долгим, странным жестом, будто собирает нефтяную пленку с поверхности воды, он провел над ее телом сложенными ковшиком ладонями, потом повернулся к горящей на тумбе чайной свечке и вылил невидимое непонятно что на нее. Пламя, может, самую малость дрогнуло, но то скорее от движения воздуха.       Он повторил это действо ещё три раза, потом положил обе ладони ей на живот, снова глубоко вздохнул, расслабленно опустил плечи, запрокинул голову, а следом… стало происходить что-то странное. В голове у нее будто солнце взорвалось, перед глазами полыхнуло ярко-белое свечение, сходящее к краям в синий и фиолетовый, стало очень жарко, очень-очень, так, что аж тошно, потом на короткое время все вовсе пропало в белом свете, а когда зрение вернулось — Шнайдер сидел над ней поникший, еще более уставший и будто…вылинявший на ярком солнце.              Новый слой ауры для него был не сложнее предыдущего. Ему дольше пришлось возиться с изведением остатков темных пятен на поверхности предыдущего, потом заполнять в нем получившиеся вмятины да отряхивать от липнущей к светлому темной пакости. Если бы это был его первый «сеанс» лечения за неделю или если бы он имел возможность нормально есть и отдыхать, или хотя бы вернуться за свои барабаны, может, он никаких изменений в своем состоянии и не заметил. Но о нормальном отдыхе оставалось только мечтать, потому он устал. Слишком быстро — уже после выравнивания четвертого слоя понял, что не может больше отдавать свое. Брать у кого-то из группы не хотел, поэтому осторожно стал отлущивать энергию дома от темного цвета — на заполнение нужно было больше, чем получалось освободить в пламени свечи. Это было не так травматично для него, но все же долго и утомительно, поэтому, когда он заполнил новый слой ауры Марты, ему едва хватило тепла сброса, чтобы его закрыть.       Пока Марта не задала ему свой вопрос он думал, что вообще не сможет все закончить, такая навалилась усталость, но потом проснулся от накатившего беспокойства. Неужели она настолько разочарована в людях и самой себе, что считает, ей могут помогать только по принуждению? Что она видела в своей жизни? Какое отношение к ней? И, что она видела уже здесь, в его присутствии? Видела, как Мадс его ударил? О-ох… Он едва не потерял всю концентрацию на процессе, потому попросил ответить не сразу и те несколько минут, пока завершал слой, лихорадочно думал, как бы все объяснить, а, заодно, поговорить с ней наедине.       Только ничего особенного придумать не получалось.       Когда пятый слой ауры был завершен, он пару минут посидел, приходя в себя, потом мотнул головой, взглянул на Марту. Она тоже смотрела на него. Дезориентировано, очманело, будто только что вышла из душной, жаркой комнаты, моргнула пару раз, потом закрыла глаза и тоже несколько мгновений пролежала неподвижно и молча. Крис терпеливо ждал, наблюдал из-под опущенных ресниц за состоянием нового слоя, осторожно пробовал прикоснуться к нему, проверяя на прочность. Колыхающаяся оранжево-медовая оболочка мягко проминалась под его прикосновением, а когда он убирал руку — возвращалась обратно. Хорошо. Еще изрядно бледно, хрупко, но это вынужденная неполнота. Сколько бы он не отдал своей энергии — она все равно будет рассеиваться в процессе наполнения и из-за болезни. Только если ему удастся излечить ее физическое тело, оно будет вырабатывать столько энергии, сколько нужно, чтобы окончательно заполнить и расправить каждый из слоев и всю ауру.       — Шнайдер? — Марта дремала минуты три и, к его удивлению, Мадс не вмешивался. Только когда окликнула его, Крис боковым зрением заметил, как тот пошевелился на своем месте у двери.       — Да, — он открыл глаза полностью и вгляделся в лицо девочки — она смотрела на него испытующе.       — Почему ты мне помогаешь? — повторила она совсем тихо. Была бы возможность, наверное, сказала б ему на ухо, но тогда Мадс точно подошел бы и не дал договорить. Похоже, он только ради приличия не вмешивался и пытался соблюдать нечто вроде врачебной тайны.       — Потому, что ты — маленькая девочка, которой нужна такая помощь, а мне совесть не даст жить спокойно, если откажусь помочь, — Крис по-прежнему не пытался ничего выдумать и говорил, как чувствовал, зная, что дети очень тонко чуют враньё. Марта от его ответа нахмурилась, посерьезнела, потом сделала рукой жест, прося его наклониться к ней ниже. Крис со вздохом подчинился (ответить, похоже, ему не дадут).       — Тогда почему тебя папа за шиворот таскал? Он обещал сделать тебе что-то плохое, если не поможешь? — в ее голосе было что-то…до дрожи обыденное, но поражающее сродни картинам, где дети, жившие во время войны, играют в похороны и хоронят убитые игрушки.       — Что вы там шушукаетесь? — Мадс нарушил все. Встал с пола, двинулся к ним — дай ему волю, наверное, не то, что поговорить не дал с ней. Сидел бы рядом, над душой, заглядывал под руку и следил бы за каждым жестом Шнайдера, пока тот лечил.       — Что с ней, Шнайдер? Все нормально?       В три широких шага он подошёл к ним, присел на корточки, вгляделся сначала в Марту, потом бросил быстрый взгляд на Криса.       — Да, — Шнай пожал плечами, потер пальцами глаза, стараясь заодно переключиться с очередного вопроса Марты. — Осталось ещё немного, но уже не сегодня.       — Хорошо, я помню, — Мадс вглядывался в девочку, смотрел, улыбался… — Как ты, Марта? Как себя чувствуешь?       Она тоже пожала плечами, приподнялась на локтях, а следом осторожно села.       — Не знаю. Лучше, чем было, — пробормотала, поправила на голове бандану с огурцами, глянула по очереди на Криса и Мадса. Второй попытался коснуться ее руки — Шнайдер уже привычно запретил. Оттолкнул ладонь, предостерегающе зыркнул и заметно сжал зубы так, что на скулах проступили желваки. Мадс с унылым вздохом отодвинулся.       — Если бы ты знал, как я рад, что ты снова с нами… — он определенно хотел обнять девочку, не знал, куда деть руки, потом хотел было что-то ещё хотел сказать, да его перебили. Где-то снизу, видимо, на первом этаже, раздался звонок в дверь.       Мадс мрачно глянул на Шнайдера, на Марту — звонок повторился снова.       — Похоже, привезли еду. Придется открывать. Пошли, Шнайдер, пора тебе возвращаться.       Крис обречённо вздохнул, поднялся на ноги — черт, теперь не скоро получится поговорить с ней, — сделал шаг к Мадсу, а следом покачнулся и стал оседать на пол.       Марта вскрикнула, Мадс выругался, кинулся подхватить — успел. Обмякший, тяжёлый Шнайдер повалился ему на руки и едва не утянул за собой.       — Э-эй, ты чего снова? Что с тобой? — Мадс встряхнул его, похлопал по щекам — никакой реакции, только голова безвольно мотнулась при тормошении.       — Твою мать! — Мадс хотел подхватить его под руки и вынести из комнаты, но в дверь снова позвонили, а следом — нетерпеливо застучали.       — Марта, девочка, не бойся. Сейчас. Я сейчас заберу еду и вернусь, он очнётся. Не бойся только!       Он уложил Криса на бок, почти даже на живот, чтобы не задохнулся, кинулся к двери, шустро выскочил, захлопнул ее и погремел ботинками по ступенькам вниз, на первый этаж.        Марта испуганно посмотрела на Шнайдера, тихонько позвала его в надежде, что он очнётся.       — Шнайдер, проснись! Шнайдер…       Тот сразу же отозвался. Открыл глаза и осторожно приподнял голову.       — Ай! — от неожиданности Марта слабо вскрикнула и отодвинулась от края кровати.       — Тише, Марта, я в порядке, не переживай, — он повернулся к ней, но не стал вставать с места, чтобы потом не выдать себя. — Я не мог иначе поговорить с тобой наедине.       Она ошалело хлопала ресницами, глядя на него.       — Ты прикинулся, что упал в обморок?       — Да.       — И тебе не плохо?       — Нет. Не важно. Я хочу, чтобы ты была здорова и жила спокойно, но я вижу твой страх перед ним. Скажи, почему ты его боишься? Что он тебе сделает? — понимая, что времени мало, он набросился на нее с вопросами, которые не давали покоя ему самому, — Ругать будет? Побьет? Скажи, это важно. Я попытаюсь помочь.             — Нет, — Марта покачала головой, помолчала секунду, будто сомневаясь, продолжать или нет. — Он меня не бьёт.       Личико ее стало хмурым, замкнутым. Крис подумал, что она все-таки ничего ему не скажет, но из упрямства спросил:       — Тогда почему?       Она снова замялась, замешкалась, натянула на плечи одеяло, потом, не глядя ему в лицо, пробормотала:       — Он трогал меня, как маму, и целовал, когда я ещё была здорова. Говорил, что любит. Но он любит по-взрослому маму во мне, а не меня, и мне от этого страшно. Я не хочу такого! — под конец фразы ее голос дернулся, она зажала ладошкой рот, кривясь от сдерживаемых слез.        Кристоф тяжело охнул, закрыл лицо ладонями и с силой потер. Он подозревал подобное, но до последнего не хотел верить, что все именно так.       — Я понимаю тебя, Марта… Это неправильно и плохо, и страшно… Он просто очень страдает по твоей маме, поэтому отчасти умом повредился.       — Значит, мне не казалось… Он правда бывает, как сумасшедший, — не отнимая ладони от лица проговорила девочка, — Ты сможешь…его вылечить?       В покрасневших, мокрых глазах ее затеплилось что-то похожее на надежду.       — Постараюсь. — Крис не выдержал, перебрался к Марте, сел совсем рядом с ее койкой, хотел прикоснуться, но не стал. Прикосновения к ней ощущались ему все более странно, почти болезненно, к тому же он понял, что ей прикосновения мужчин тоже вряд ли будут приятными после такого.       — Сделай. Иначе, если я выздоровею, он снова начнет ко мне приставать, — она снова отвернулась от него и съежилась, в голосе ее пополам со страхом дрожали слезы.       — Я постараюсь, Марта. Честно, постараюсь!       — Только не говори ему, что я тебе нажаловалась, — добавила она, слыша, как Мадс торопливо поднимается обратно по ступеням наверх. В ее комнате слышимость была нормальная, не как в ему отведенной.       Шнай кивнул. Он тоже слышал шаги, потому вернулся на прежнее место и лег. Не притворялся больше бессознательным, но попытался сделать вид, что только-только пришел в себя.       

***

      Мрачный, как туча, Тилль сидел за рулем, иногда матерился или остервенело сигналил, потом снова с силой сжимал руль и тяжело вперивался взглядом в еле ползущую впереди очередь из машин. Они застряли в несусветной пробке на мосту по дороге к району, где жил Шнайдер, и уже двадцать минут не могли проехать несчастных триста метров, чтобы выехать с него. На том краю, куда они двигались, на съезде заглох грузовик и перекрыл почти все движение. Машины по одной выезжали с моста, от чего вся очередь двигалась катастрофически медленно. Глядя на это, Тилль все больше сатанел, а сидевший рядом Оливер старался освободить голову от мыслей и не поддаваться эмоциям. Если еще он начнет яриться или нервничать, Тилльхен заразится сверху и точно разнесет что-то в машине или разобьет себе кулаки.       — Да что ж это такое? Почему, когда надо спешить, всегда возникает какая-то задница? — прошипел он сквозь зубы и попытался протиснуться между двумя машинами впереди.       Со скрежетом получилось. Олли хотел сказать, что все дело в законе подлости, но передумал — и так понятно, чего еще напоминать, поэтому промолчал. Тиллю такое дело не понравилось.       — Не молчи, Олли. Скажи хоть что-нибудь. Ты согласен, что это пиздец какой-то?       — Согласен, — Оливер коротко вздохнул, пожал плечами, — Только какая от этого разница? Быстрее мы не выедем от того, что я согласен.       — А-ай! Выедем-не выедем…хоть морально поддержи меня.       — Я это и пытаюсь сделать, — Ридель сдержанно улыбнулся и примиряюще глянул на взвинченного вокалиста. Тот сморгнул, чертыхнулся.       — Тьфу ты….прости, Олли. Я и не туда, — он мотнул головой и тоже криво усмехнулся. За досадой и раздражением не сразу ощутил, что парень старается быть спокойным как раз для того, чтобы он, эмпат, не заражался дополнительным гневом.       — Нормально. Не парься, — улыбка Олли стала немного естественнее, он положил Тиллю руку на плечо, заставляя обратить на себя внимание. — Только отвлекись на пару секунд.       — А? — Тилль глянул на него уже внимательнее, понимая, что басист что-то задумал.       — Посмотри на меня. Сосредоточься на мне, — глаза его снова загадочно мерцали из-под темных ресниц. Он не смотрел прямо в лицо и улыбался самыми краешками рта.       — Е-мое, что ты задумал, Олли?       — Ничего, просто сделай.       — Ладно, один черт опять стоим, — Тилль вгляделся в Ларса, в его опущенные глаза, — И что дальше.       — Сделай глубокий вдох, — Оливер сам начал вдыхать, показывая как. Тилль повторил.       — А теперь со мной кричи, — с этими словами он поднял взгляд, заглянул в глаза Тиллю — будто разряд между ними проскочил. Одна нецензурная мысль на двоих.       — Йобаныжтыврот!!! — рявкнули оба во весь голос, выплескивая накопившееся напряжение и злость, выражая все отношение к собравшейся пробке, гребаному водителю на выезде, его машине и всему мосту, на котором все произошло.       Первым расхохотался Тилль.       — Кажется, полегчало, — смеясь, он хлопнул ладонью по рулю, глянул на Оливера. Тот тоже беззвучно смеялся, мотая головой.       — Да. Это практически всегда срабатывает.              Оставшееся время стояния в пробке и дорога до дома Шнайдера прошли за обсуждением плана действий и причины, почему в поисках не участвовал Пауль. Для опроса соседей Тилль предложил разделиться и обойти каждому по две улицы в обе стороны от улицы Шная — дальше живущие люди вряд ли видели его да и вообще знали. По поводу Ландерса пока Тилль рассказывал, чего у того стряслось, Оливер только сочувственно кивал головой и думал про себя, что правильно он делает, что не ест уличной еды.       Когда подъезжали к дому Криса, легкий на помине Полик позвонил Линдеманну. Оливер наблюдал за его выражением лица, пока он говорил, и подмечал для себя приметные детали и изменения. Вот грозный Тилль, который еще полчаса назад готов был разнести свою машину и очередь из соседних, за обсуждением опроса Крисовых соседей стал собранным и спокойным. Сейчас озадаченно и горестно хмурится, поджимает губы, сочувствуя Паулю, а когда перед этим заговорили о Шнае и том, куда он мог пропасть, в изменчивых, морских глазах его тревога сгустилась чуть ли не в аспидно-серый мрак.       Тилль. Такой большой, заметный, яркий и такой непонятый в глубине. В самом деле, как океан. Все любуются только поверхностью, от силы заглянут немного глубже верхнего слоя, а что на самом дне — не знает никто. Даже ему трудно разглядеть его до конца. Его аура густая и тяжелая, как мазут, в нее если заглядывать долго и пытаться разглядеть детали, кажется, можно захлебнуться или отравиться. Брр…       Оливер мотнул головой, возвращаясь мыслями к реальности.       — Что там Пауль? — спросил, видя, что Тилль уже отложил телефон.       — Да, что…жопа у них полная, сидят в инфекционке все втроем, — Линдеманн устало зажмурился, нахмурил брови, потом помассировал пальцами переносицу и тряхнул головой.       — Вот же блин. Хреново. Ну, что делать, главное, чтобы они поправились как можно быстрее, — Оливер потер под капюшоном обритую голову, вздохнул — ему стало жаль Пауля и его жену с ребенком. Маяться с животом в больнице для него самого было едва ли не предметом фобии. Больницы он не любил как таковые, потому что там людей всегда до черта и атмосфера тяжелая, а больной живот это в принципе плохо, потому что нарушаются процессы выработки энергии в организме. И если ему уже от одной мысли о подобном становится кисло, то как им всем втроем, застрявшим там? Бедный Пауль.       — Придется нам самостоятельно, без пси-артиллерии справляться, — Тилль выдернул его из набежавших мыслей.       — Это да… — Олли оглянулся, привычным движением потер подбородок, тоже нахмурился, будто прикидывая что-то в уме, потом вдруг прямо, открыто и ярко глянул в глаза Тилля, что тот аж отшатнулся. Такой взгляд их басиста не предвещал ничего спокойного.       — Не шарахайся, Тилль, — чуткий Ларс без всякой эмпатии понял его реакцию и чуть приметно улыбнулся, — Я просто хотел сказать, что мы и без сверхвозможностей справимся. Не маленькие ж дети.       — Мне бы твою уверенность, — неопределенно пробормотал Тилль, шумно выдохнул и свернул на улицу, где жил Кристоф.              Действовали они, как и договорились — Олли пошел на противоположную сторону, а Тилль — по стороне, где жил Шнайдер. В первую очередь обошел ближайших соседей: показывал им его фото, спрашивал, видел ли кто драммера с начала недели и, если да, то с кем и где, но никто толком ничего ему не сказал. Что справа, что слева от дома Шная жили старики, которые мало интересовались своим соседом и вообще редко выглядывали на улицу. Еще в двух домах по левую сторону он вообще никого не застал — жители, видимо, были на работе, а в трех по правую ему по очереди открыли многодетная мамаша, которой за заботами в зеркало было некогда посмотреть, не то, что на незнакомых мужиков, старик, удивлённо ответивший на его вопрос вопросом, «Да? Такой парень живёт у нас на улице?», и мальчишка лет двенадцати, посоветовавший прийти Тиллю к ним вечером, когда родители вернутся домой с работы.       Неудачное начало дела резко сбавило уровень надежды на получение информации о Шнайдере, но Тилль решил не останавливаться сразу, а, хотя бы дойти до конца улицы. Правда, когда дошел, легче ему не стало. По дороге один дом оказался тоже пустым, а в следующем ему открыла девица лет двадцати с небольшим. Увидев его на пороге, она замерла с глупой улыбкой на лице, потом умильно протянула:       — Ти-илль…это правда ты? Я не сплю?       Вопрос Линдеманна о Шнайдере она пропустила мимо ушей, вместо этого схватила его за руку и потащила в дом.       — Пойдем, я сейчас чаю сделаю, угощу тебя чем-то, заодно и поговорим! — защебетала, упорно не желая отпускать добровольно пришедшего кумира. Тилль никак не хотел продолжения общения наедине, пытался вежливо вывернуться, но девушка была слишком шустрой и успевала оказаться везде и всюду, не давая ему выйти из прихожей.       — Нет, ты не слышишь меня. Я ищу друга, мне некогда болтать и пить чаи. Он пропал, возможно, ему угрожает опасность!       На его почти гневный возглас она предельно невинно улыбнулась и попыталась сменить стратегию:       — Я, кажется, понимаю. Тогда я пойду с тобой, вдруг тебе понадобится помощь, — она почти сдернулась с места, побежала собираться, тогда Тилль решился на нечестный прием. Он резко схватил ее за руку и, неожиданно для нее, прижал к себе. Она успела удивлённо ойкнуть, а следом он поцеловал ее так крепко и горячо, как только умел.       Девушка в его руках ещё раз пискнула, трепыхнулась, а следом обмякла и поплыла, как пластилин на горячем металле. Еще пару секунд он целовал ее, потом отпустил, а пока она не опомнилась, быстро вышел из прихожей и закрыл за собой дверь.       Пришлось перебираться на соседнюю улицу, предварительно предупредив Ларса, что два крайних дома слева он не успел посетить.              Оливеру везло ещё меньше, чем Тиллю. После третьего закрытого дома он подумал, что в самом деле нужно было ехать сюда вечером, дабы застать людей, которые днём на работе. После четвертого дома, где ему тоже никто не открыл, он только досадливо пнул гравий на дорожке и направился к крайнему на его стороне улицы. Там в щель приоткрытой двери выглянул помятого вида толстый мужик, и на попытку Оливера заговорить обложил его матом да с грохотом захлопнул перед носом дверь. Олли только сжал зубы и зажмурился — не нужно было отвечать злостью на злость. Хотя его и взбесила ситуация, он сдержал себя. Глубоко и медленно вздохнул, прикусил язык, а затем шумно выдохнул, стараясь расслабить плечи — не хотел в порыве гнева ляпнуть чего поганого в адрес мужика. По идее ему и так хреново живется, а злым словом он мог навредить ещё больше.       Но делать нечего. Они — не полиция и никто не обязан разговаривать с ними исключительно вежливо и приветливо. Он вроде бы и понимал это умом, но эмоции постепенно брали верх над рассудком. Какой черт дернул Криса поселиться в этой полубезлюдной дыре? Нигде никого нет целыми днями, а если и есть — им совершенно по барабану, что творится с их соседями.       — Вот же гадство! — уходя от дома матершинного мужика он все-таки не выдержал и с силой пнул мусорную урну, стоявшую на выходе, та с грохотом перевернулась и задребезжала, покатилась на проезжую часть. Пришлось идти за ней и возвращать на место.        «Даже через такую пакость, как эта жестянка, твоя карма воздаст тебе то, что ты заслужил за свое действие. Что же мы сделали не так? Почему все это происходит с нами? Неужели Крис кому-то мог навредить так, что теперь должен возместить противодействием причиненный вред? Что с ним? Я больше не чувствую его совсем» — мысли прыгали в голове Олли как рассыпавшиеся бусины, пока он шел к тем домам, которые не обошел Линдеманн.       «Еще и эта девчонка, на которую Тилль наткнулся. Лишь бы не выбежала и не стала ко мне приставать». Ему не хотелось подобного рода внимания, но она и не выбежала. Стояла на пороге своего дома и наблюдала, как он идет к следующему за ее собственным.       Там ему, наконец, попались вменяемые люди — пожилые муж с женой. Он открыл первым, она подошла следом. Когда Ларс показал им фото Шнайдера, они оба подтвердили, что знают его, не раз встречались с ним на улице, да только на этой неделе они видеть его никак не могли. Всю неделю гостили у дочери, которая живёт на другом конце Германии, и приехали только вчера вечером.       Оливер поблагодарил их, да так ни с чем двинулся на соседнюю улицу. Бросать начатое было как-то поперек горла, но на успех их задумки он уже больше не надеялся.              На соседней улице первый дом был заколочен, второй — старый, двухэтажный коттедж, тоже не ухоженный, но жизнь в нем была. Окна не зашторены наглухо, возле крыльца убрано, дорожка к нему тоже чистая. Оливер осторожно открыл чахлую калитку не менее чахлого забора, ограждающего запущенный газон вокруг дома, прошел к крыльцу, позвонил несколько раз в звонок на двери. Звук был слышен из дому довольно громко, не услышать его не могли, но все равно не открыли. Олли позвонил еще раз, постоял немного, ожидая сам не пойми чего, потом развернулся уйти и наткнулся взглядом на открытую дверь в доме следом.       — Не звоните туда, молодой человек! — престарелая фрау, выглянувшая оттуда, окликнула его с таким выражением на лице, будто он гадость какую сделал.       — Почему? — Оливер внимательно вгляделся в нее — маленькая, сухонькая, но живая и подвижная. Таким, обычно, до всего есть дело, и они знают все обо всех вокруг.       — Горе у человека там. Не до гостей ему, — она говорила не слишком громко, но на улице было достаточно тихо, чтобы Оливер услышал ее на расстоянии. Только оно все же было не подходящим для нормального разговора и он решил это исправить.       — Хорошо, я не буду его беспокоить. Но вы могли бы уделить мне пару минут своего времени? Я ищу друга, может, вы видели его? — напролом ломиться к ней в собеседники было не лучшей идеей — могла рассердиться, испугаться и закрыться в доме, но поговорить с ней было нужно. Олли каким-то шестым чувством улавливал, что она может знать что-то полезное.       — Хорошо. Только, если вы из полиции — ваши коллеги вчера уже были у меня.       «Чего? Только вчера? В смысле? Они только вчера дошли до опроса соседей пропавшего человека?» — Оливер постарался отогнать яростную мысль и придать лицу спокойное выражение, когда выходил со двора пустого дома и шел к дому престарелой фрау. «Если да, то…»       Его на миг охватила жуткая мысль — Кристоф где-то запертый, возможно, мучимый кем-то отчаянно надеется на то, что его ищут, за ним придут, а на деле никто толком ничего делать даже не начинал. От нее онемели ноги и обжигающий холод разлился в груди под ребрами так, что последние метры до порога дома старухи он прошел, как в тумане.       — С вами все нормально, юноша? — она, видимо, заметила его нетвердую походку, отступила на шаг за дверь, уже готовая спрятаться за ней — еще бы, вдруг наркоман какой-то. Но Олли совладал с собой. Остановился в паре шагов от ее крыльца, мотнул головой, потрогал бородку, висок под капюшоном, карманы на штанах, будто ища в них что-то, а на деле просто возвращал себя из жуткой догадки в реальность с помощью телесных ощущений.       — Да, простите. Не успел поесть утром, голова кружится, — он попытался улыбнуться, но сказал правду. С ним бывало такое порой.       Фрау снова высунулась из-за двери, окинула оценивающим взглядом его длинную, худую фигуру, угловатое лицо с резко очерченными скулами, горестно покачала головой.       — Пойдемте в дом. Что-нибудь придумаю сейчас для вас, к тому же погода дрянь, мне нельзя долго находиться на холоде.       Оливер не ожидал такого поворота событий, поэтому несколько замешкался и только когда она отступила от двери да жестом пригласила войти, ожил и пошел за нею.              В доме было тепло и сумрачно. Старая мебель, старые уютные запахи, плетеные коврики на полу, картины и черно-белые фотографии на стенах — Оливеру показалось, что он вернулся в детство и попал в дом своей покойной бабушки.       — Меня зовут Гудрун. А к вам как обращаться? — она провела его через узкий, заставленный высоченными шкафами коридор в небольшую кухню, предложила сесть за стол. Маленький, круглый, он стоял у большого окна и был рассчитан от силы на двоих человек. Как, в принципе, и все в ее кухне. Маленький холодильник, плита, скромный шкаф для посуды.       — Оливер, — Ларс неловко опустился на стул. Чувствуя, что со своим ростом он заполняет собой практически все свободное место возле стола, еще более неловко пропустил ее мимо него к плите.       — Оливер? Как моего сына, — она поставила на нее чайник, зажгла огонь электрозажигалкой, стала доставать из шкафчика над мойкой чашки и блюдца для чая. Олли смотрел на нее и мучительно думал, зачем он согласился зайти к ней. Если она живет одна, то скорее всего, скучает без общения и сейчас попросту заболтает его до смерти, если ему не удастся быстро уйти.       Но время шло, чайник закипел, чай был заварен, на столе появилась плетеная коробка с булками и пряниками, а Гудрун молчала, иногда внимательно поглядывала на своего тревожно озирающегося гостя и только когда поставила чашки с чаем на стол, да сама уселась рядом, проговорила:       — Вы даже немного похожи на моего сына. Когда ему было тревожно, он тоже старался отвлечься, разглядывая детали окружающей обстановки, — на ее морщинистом, маленьком лице проступила блеклая, теплая улыбка. — Что у вас случилось?       — У меня друг пропал… — Олли поперхнулся на слове, откашлялся — неужели так заметно его беспокойство? — Я хотел спросить, не видали вы его случайно в начале недели?       Он достал из кармана балахона фото Шнайдера и положил перед Гудрун на стол.       — Вы ешьте, Оливер. А я пока посмотрю, — она пододвинула к нему чашку с чаем и корзину с выпечкой, взяла фото и опустила очки с головы на нос. — Глядя на вас мне кажется, что вы не только этим утром забыли поесть.       Олли усмехнулся — его так воспринимали практически все новые люди. Но есть он не хотел, зато за время хождения по улице продрог на ветру и в сырости, поэтому от горячего чая не отказался. Осторожно взял чашку и отпил небольшой глоток. Чай оказался обычным, черным, но крепким и сладким. Давно он такого не пил.       — Ешьте-ешьте. Если вы хлопнетесь в голодный обморок, то вряд ли сможете помочь своему другу, — Гудрун больше смотрела на него, чем на фото Шная и теперь улыбалась шире.       — Вы видели его? — Оливер взял один из пряников, отломил кусочек. — Скажите, когда?       — Видеть-то я его видела, но, когда… Вроде на этой неделе, а вроде неделю тому… — она пожевала губами, повертела в руках фотографию Криса.       — Знаете, вот то, что мой сын пропал в возрасте двадцати семи лет восьмого июня сорок третьего года помню до сих пор. А когда я видела вашего друга, на этой неделе или на прошлой — убей бог не помню!        Она досадливо чмокнула губами и вернула фотографию Оливеру. Он тоже глянул на нее и внутренне содрогнулся — на ней Шнайдеру как раз было двадцать семь.        Он посмотрел на Гудрун, вгляделся в ее лицо, в седые, завязанные в пучок волосы, во всю хрупкую, но не окончательно дряхлую фигуру, не удержался и спросил:       — А сколько вам сейчас лет, Гудрун?       — Много, — она вздохнула и покачала головой. — Уже семьдесят восемь. Зажилась я на этом свете. Уже и муж мой упокоился, а я все живу.       В ее голосе проскользнула та обыденная грусть, какая бывает у всех пожилых людей, но Оливера задела не она.       — Простите…может, я вмешиваюсь не в свое дело, но, если я правильно понял, вам в сорок третьем не было еще восемнадцати. Даже если бы у вас и был сын, ему не могло быть двадцать семь.       — Да? — она удивленно вскинула брови и посмотрела на Ларса из-под больших очков, будто он сказал ей какую-то удивительную новость. — В самом деле… что это я.       В голосе ее послышалась неподдельная растерянность.       — Я правда сказала «сын»?       — Да, — Олли коротко кивнул. — Может, вы имели в виду брата? Или…жениха?       — Нет…у меня не было братьев, только сестры. А замуж я вышла только в сорок…или сорок три, — она еще более растерянно посмотрела на Оливера, потом на свои руки, на левую, где на пальце тускло поблескивало вдовье обручальное кольцо. — Память совсем негожая у меня.       В глазах у нее заблестели слезы. Оливер тоже растерялся, в попытке утешить хоть как-то пожилую женщину потянулся рукой через стол, накрыл ее маленькие, сухонькие руки одной своей ладонью, на секунду опустил ресницы, присматриваясь…       Густо-синяя, с белым сердцем аура ее распадалась изнутри. Ментальный слой рассыпался, как пересохшая, перемороженная резина, выкрашивался кусками, оставляя пустые пространства в сплошном белом поле и провалы в ее памяти.       — Вы знаете, я раньше в литературном клубе состояла…пересказывала поэмы по памяти, сама стихи писала, — она горько вздохнула, высвободила одну руку и накрыла ею сверху ладонь Ларса, осторожно погладила. — А теперь вот не могу вспомнить, когда видела человека с соседней улицы. Простите меня, Оливер. Похоже, я не могу вам помочь, хотя вы и переживаете.       Чуть меньше минуты она внимательно вглядывалась в его лицо, ощупывала кончиками пальцев выступающие вены и косточки на его руке, будто стараясь запомнить хоть что-то о неожиданном госте. Оливер прикусил внутреннюю сторону щеки от странного, щемящего чувства в груди — забудет. Уже завтра, возможно, забудет, что он вообще приходил и как выглядел.       — Ничего. Не беспокойтесь. Мы справимся. Полиция должна помочь, — он мягко пожал ее руку под своей ладонью, постарался придать голосу обнадеживающую интонацию, а потом перевести разговор на другую тему. — Вы говорили, они приходили уже. Не его искали?       С глубоким, прерывистым вздохом Гудрун высвободила свои руки, подняла очки обратно на голову, утерла пальцами слезы, но они выступили снова.       — Вроде бы его. Во всяком случае тоже какого-то парня. Но я, как видите, не могу поручиться за свои слова и память, поэтому не буду ничего утверждать.       Олли хотел что-то сказать ей в утешение, но у него заверещал телефон. Он вздрогнул, кинулся его вытащить и едва не уронил в спешке. Звонил Тилль.       «Неужели что-то узнал?» — искрой мелькнула мысль.       — Ты куда пропал, Олли? — и тут же разбилась о не менее нервный голос Линдеманна. — Я уже всех обошел, кто был живой в этой дыре, куда ты делся?       — Да тут я…скоро выйду. Подожди в машине, — в моменты сильного волнения Оливеру порой было трудно говорить и выражать свои мысли, поэтому он смог выдавить из себя только короткие, мало связные фразы.       — Где ты хоть есть? Если что, откуда тебя вытаскивать? — в голосе Тилля была не насмешка, а вполне осязаемое отчаяние. Все валилось, ожидания на подсказки не оправдались, еще и басист куда-то делся.       — Соседняя улица. Второй дом слева за двухэтажным коттеджем, — после долгого вздоха у Олли получилось связать слова в кучу.       — Ладно. Жду, — буркнул Тилль и отключился. Оливер виновато посмотрел на Гудрун.       — Вас уже самого ищут, — усмехнулась она горестно. — Понимаю. У нас паршивый район: тут или доживают свою жизнь, или выживают или болеют.       — Да? Почему? — он не поддельно заинтересовался сказанным.       — Раньше здесь было кладбище, а потом его снесли и построили дома. Да только атмосфера мертвая так и осталась. Не удивительно, что вы переживаете и ваш друг за вас тоже.       Олли невольно открыл рот от услышанного. Вот же занесло Шнайдера! Неужели не ощутил этого? Или поселился из упрямства? Раз он сам выбрал дом, он в нем будет жить, пусть тот даже на сибиреязвенном захоронении построен?              После пересказа нехитрой истории о том, как старое городское кладбище сравняли с землей, а на его месте возвели жилые дома, с жителями которых потом начали случаться разные несчастья, Гудрун провела его до двери, а когда он обулся, вручила завернутые в салфетку пряники и пару булок.       — Вы так ничего и не ели. Это вам в дорогу. Помочь я вам не смогла, хотя бы перекусить чего дам. Не откажитесь, не обижайте мою старость.       Оливер неловко принял угощения, пряча взгляд, повернулся выйти и спохватился.       — Постойте, Гудрун! Еще один вопрос можно?       Он обернулся к ней обратно, уже глядя на нее во все глаза, она встретилась с ним взглядом и мысленно охнула — утонуть можно.       — Да, спросите.       — Вы сказали, у человека в большом доме горе. Какое? Что у него случилось? Кто-то умер?       Завороженность на ее лице вдруг сменилась горечью, а следом страхом. Она замотала головой, отмахиваясь от него.       — Не спрашивайте, Оливер! Такое случилось, что сказать страшно. Место поганое, оно слышит все. Еще и на вас потом перекинется.       — Что?       — Никому такого не пожелаешь. Даже врагу. Ступайте. И не вспоминайте больше. Не говорите вслух, пока не уедете отсюда. Поганое здесь место.       Она открыла перед ним двери, Олли вышел, оглянулся — Гудрун осенила его крестным знамением и торопливо закрыла двери.       Некоторое время он стоял, оторопело оглядываясь по сторонам, пытался сообразить, что могло случиться в том доме такого, что так напугало ее. Потом с горечью вздохнул, вспомнив ее ауру, убрал под куртку завернутую в салфетку выпечку, натянул капюшон на голову и торопливо зашагал к месту, где они с Тиллем оставили машину.       Кто его знает, что будет с его рассудком, если он доживет до того возраста, что и Гудрун.                     — Эй, Шнайдер, живой? — увидев, что Крис старается сам сесть, Мадс подскочил к нему, попытался помочь подняться. Тот схватился за его плечо, повис на нем всем весом, пробормотал:       — Живой, как видишь.       — Давай-давай, вставай. Пойдем, отведу тебя в твою комнату. Отдохнёшь, поешь как раз.       А потом уже Марте:       — Вот видишь, все нормально. Он очнулся, сейчас отведу его отдыхать и вернусь к тебе.       — Хорошо, — тихонько ответила девочка, кивнула и быстро глянула на Шнайдера, стараясь поймать его взгляд.       Крис решил не подавать виду и не предпринимать никаких активных действий при ней, поэтому и дальше притворялся беспомощным. С усилием держался за плечи Мадса, вяло перебирал ногами, пока тот вел его к двери, норовил сползти по стене на пол, пока завязывал ему глаза.       — Черт, Шнайдер, ты чего? — Мадсу пришлось подхватить его под руки и прижать бедром к стене, чтобы удержать вертикально, а после изрядно попыхтеть, чтобы завязать ему глаза считай одной рукой. — Вроде ж нормальный был.       Крис болтался в его руках, как марионетка, тяжело дышал и отвечать что-то видимо не собирался.       — Шнайдер! — Мадс встряхнул его за плечи, чувствительно хлестнул по щеке. — Держись уже за меня!       Крис медленно открыл глаза и еле шевеля губами, пробормотал:       — Слишком долго все… не успеваю отдохнуть.       — Что долго? Ты же сам говорил, что уже немного осталось ей помочь! — Мадс закинул его руку себе на плечо и повел из комнаты Марты. — Только не говори, что не сможешь закончить!       — Не знаю…постараюсь. Я не лечил…таких сложных… — он старался говорить невнятно, держать тело предельно расслабленным, но внутри у него все кипело от негодования и неопределенности.       Если он вылечит девочку, но не сделает ничего с Мадсом — ее дальнейшая жизнь превратится в бесконечный кошмар. Если будет тянуть время, просить отдыха и пытаться втолковать Мадсу, что тот повредился умом да пытаться его лечить — ему может не хватить на двоих сил. И Мадсу не поможет толком и Марте труднее будет выздоравливать. Если вообще удастся. Без его поддержки все вернется в прежнее состояние. Ее физическое тело продолжает работать со все теми же нарушениями, и пока они не будут исправлены, его энергия, которую он вкладывает в ее ауру, будет тратиться на производство все тех же бракованных клеток крови. Такой же порочный круг, что пережил в свое время он сам: тело не получится исцелить, если разрушена аура, и аура долго не просуществует, если тело разрушается тяжёлой болезнью. В итоге он не может ни бросить начатое, ни спокойно закончить, ни отвлечься на Мадса.       В идеале с ним нужно будет основательно поработать после излечения Марты, но как это сделать, когда он не видит в себе проблемы? Все, конечно, можно понять, и горе, и помешательство… но, если он так любил свою жену, если он теперь видит ее продолжение в дочери, то по идее он должен…беречь ее, стараться сделать ее счастливой, а не удовлетворять свои извращённые фантазии таким образом! Ведь, если его привлекает только физическая оболочка, внешность, то и жену свою он по-настоящему не любил, и все его чувство к Марте дважды парафильно. Желание продолжить совокупляться с умершей женой в лице ее несовершеннолетней дочери. Брр…       Крис не выдержал своих эмоций и сбросил маскировку, отряхнулся от рук Мадса, едва они вошли в его безоконную комнату.       — Ты что? Тебе лучше? — Мадс удивился резкой перемене состояния пленника.       — Мне будет лучше, когда ты меня выпустишь отсюда, — выдохнул он, в два шага дошел до кровати и рухнул на нее.       «А перед этим скажешь, какого дьявола ты лапал свою несовершеннолетнюю падчерицу» — Шнайдеру до зуда на языке хотелось это сказать, но он понимал, что этим выдаст Марту. Нужно было действовать иначе.       — А это уже от тебя зависит. Чем быстрее справишься, тем скорее окажешься на воле, — напомнил ему Мадс.       — Быстрее, чем восстанавливаюсь, не смогу, — аналогично напомнил ему Шнай и приподнялся на локтях. — Но у тебя, похоже, совести нет вообще.       — Чего? Причем тут это? — Мадс уже хотел было уйти из комнаты, но фраза Криса заставила его остановиться у двери.       — Ну, как при чем? Мало того, что схватил, запер, изматываешь, так ещё и бьешь меня на глазах у дочери. Ты в курсе, что это может ещё больше ее травмировать?       — Она не маленькая и уже успела повидать, как дерутся мужчины. Не вижу ничего катастрофичного в этом, — хмуро отрубил норвежец.        — Ошибаешься. Здесь дело не просто в драке. Она понимает, что я помогаю ей. Она не глупая девочка, и видит, что мне это дается тяжело, к тому же ты руки распускаешь. Зная, что другой человек из-за нее страдает, она может вовсе начать отвергать свою жизнь.       — Чего? Что ты плетешь? — Мадс подошел ближе на пару шагов к Крису, вгляделся в него, будто пытаясь понять, бредит он или сознательно с ним разговаривает.       — Думаю, ты знаешь, что такое психосоматика. Если она всерьез решит, что спасение ее жизни не стоит мучений другого человека, ее тело откажется жить. И это уже не мои индуистские прибабахи, как ты это называл, — Кристоф выпалил это на одном дыхании, зная, что дальше дело может принять непредсказуемый оборот, и сменил положение тела, готовясь отражать возможные удары.       Но Мадс, похоже, обалдел настолько, что забыл кинуться в драку.       — На что ты намекаешь? По-твоему, это я виноват в том, что она едва не умерла? — на лице его отразилось крайнее возмущение.       Шнайдер поймал его на слове.       — Я не говорил этого, Мадс. Я только сказал, что, чиня насилие надо мной при ней, ты можешь её травмировать. И тогда будет, что будет.       Он сел на постели, чтобы иметь возможность смотреть на Мадса, наблюдать его реакцию и быстро реагировать в случае нападения — тот был неуравновешенным на грани психопатии, и видимо, даже сам не мог дать гарантии, что от сказанного из измученного горем отца не превратится в садиста или деспота. Что было думать Шнайдеру? Поэтому он боялся. И за себя, и за Марту — Мадс псих, но не идиот. Вполне мог догадаться, что такие разговоры неспроста, и наказать девочку за то, что та пожаловалась чужому человеку. Но отступать было поздно и он продолжил. Негромко, спокойно, стараясь придать голосу как можно больше усталого равнодушия.        — Я говорю о вещах вероятных, а ты — уже о состоявшихся, пытаясь при этом отрицать свою причастность к ним, только сам боишься, что мои слова есть правда.       — Заткнись, Шнайдер! — молчавший до этого Мадс налетел на него как демон, повалил на спину и прижал предплечьем шею так, что Крис задохнулся.       — А то что? — удалось ему прохрипеть через силу и немного оттолкнуть от себя норвежца. — Если не закончить…за неделю Марта вернётся….к прежнему состоянию.       Скалясь от боли в сдавленном горле выдавил он из себя, но взгляда не отвёл. Мадс вперил в него свои тёмно-синие ледышки и смотрел так, будто хотел прожечь насквозь.       — Чума тебя забери! — выплюнул он, отпустил, разогнулся и, не давая Крису отдышаться, неожиданно, без размаху, но с ужасной силой ударил его в живот.       -А-к-кххх! — с коротким, сдавленным вскриком Шнай свернулся в комок, скорчился, прижимая руки к животу, рефлекторно попытался вздохнуть и не смог. Тяжёлая боль скрутила в узел все внутренности и мышцы.       — Этого Марта на тебе не заметит, а ты в следующий раз подумаешь, прежде чем плести всякую ересь!       Крис не мог говорить, но смог смотреть. Прозрачно-голубой лёд снова с громовым треском столкнулся с густо-синим. Мадс вгляделся в мутнеющие от боли и удушья глаза Шнайдера, в его искаженное лицо, скомканную фигуру и внутренне содрогнулся. Этот чертов немец был уверен в своей правоте, как истыканный стрелами святой Себастиан в своей вере.       — Черт тебя забери, не смотри на меня, а то ещё врежу!       — Тебе от этого…легче…не станет, — просипел Шнай, едва смог глотнуть хоть немного воздуха. — И Марте тоже.       — Дьявол! Ты, что? Издеваешься? — с резким криком Мадс снова кинулся к нему и со всего маху треснул ногой, но уже по корпусу его кровати. Загремело так, что Крису показалось, доски проломились.       — Да ты знаешь, как это? Видеть перед собой почти точную копию любимой женщины и не иметь возможности прикоснуться? Поцеловать, обнять! Заставлять себя ограничиваться только отеческими объятиями, когда ты не отец вовсе!       — Согласен…никто не железный, — почти простонал Кристоф, вдыхая глубже — твою мать, как молотом приложили. Больно… но как удачно повернулся разговор в нужное русло. Он зажмурился от того, что подступил смех, мышцы живота напряглись еще сильнее и стало совсем невыносимо. Глаза защипало, дыхание снова перехватило.       — Именно! Ты терял когда-нибудь близких людей? Чувствовал это? Когда ты понимаешь, что все, нет больше человека, не будет никогда? — голос Мадса стал глухим, отдалился — Крису катастрофически нужно было вдохнуть, но вместо этого он только кивнул, давая ответную реакцию своему неадекватному собеседнику.       — А теперь представь, что почти такой же человек появляется рядом с тобой в тот момент, когда ты подыхаешь от этой боли.       Крис хотел ответить, что вряд ли бы стал лапать этого человека, но смог только болезненно всхлипнуть, хватая раскрытым ртом желанный воздух. Мадс, похоже, воспринял эту реакцию по-своему. Встал перед ним на колени, наклонился ниже и вгляделся ему в лицо горящими глазами.       — Это было всего раза три… Беата была такой же худенькой, стройной, тоненькой…как тростинка. У нее талия была, что я мог полностью ладонью закрыть! — на этих словах он блаженно усмехнулся. — В один момент желание снова ощутить ее рядом оказалось сильнее моего рассудка.       Крис старался смотреть на него в ответ, хотя у самого глаза слезились, кусал губу и силился дышать глубже. Ровнее. А Мадс продолжал:       — Я не хотел ей причинить боли. Старался обращаться ласково, но она боялась. Цепенела вся каждый раз, а потом пыталась увернуться. Сбежать. Как ящерица.       — Каждый раз? — Шнай, наконец, смог заговорить, — Это повторялось много?       — Нет! Раза три. Четыре, — Мадс вскочил, сделал туда-сюда три шага вдоль кровати Шнайдера, снова пнул ее ногой. — Не больше! Только не говори, что она второй раз заболела из-за меня.       — Ты сам это сказал, Мадс, — с трудом повторил Шнайдер и тяжело, неловко сел. Знал, что снова может получить, догадывался, что за такое получит и больше, если не пулю вовсе, но из природного упрямства решил дожать его. Продолжил тихо и монотонно, стараясь дышать неглубоко, от чего речь его сделалась отрывистой.       — Она все понимает, Мадс. Может, интуитивно, неосознанно, но понимает. Тебя привлекает ее здоровое, растущее тело. Твои действия расцениваются как угроза. Ее тело — причина этой угрозы. Простейший способ защитить себя от угрозы. Когда ты ребенок и не можешь противостоять ее источнику. Это убежать или спрятаться. Спрятать ее причину. Избавиться от нее. От тела. А оно все помнит: как умирать. Как стать непривлекательным для тебя, поэтому….       — Молчи! Не говори дальше! — Мадс со страшной силой схватил Криса за плечи и встряхнул так, что тому показалось, у него шея сломается. — Я не верю тебе!       С такой же жуткой, неконтролируемой силой он оттолкнул от его себя, от чего тот завалился на спину и еле успел сгруппироваться, чтобы не треснуться со всего маху головой о стену. Мадс же с криком несколько раз еще пнул кровать, разнес в обломки стул и перевернул столик возле стены, после чего рухнул на колени посреди комнаты и завыл.       Кристоф снова тяжело поднялся, сел, прижимая ладони к животу и молча уставился на происходящее. Он сам не ожидал такого эффекта от своих слов, поэтому тоже был поражен до оцепенения и довольно долго не мог заговорить.       Первым начал Мадс. Еще всхлипывая и вытирая лицо ладонями, дико, затравленно глянул на него.       — Ну, что? Доволен? Показал мне мое истинное лицо? — Шнайдер вздрогнул и от его взгляда, и от дикой усмешки, искривившей губы. Казалось, Мадс улыбался через жуткую боль или скалился…трудно было разобрать. В глазах у него была такая ярость и отчаяние, что за ними терялось все остальное.       — Я делал это не для своего удовольствия, — тихо ответил Крис. Ему было еще больно, к тому же этот тяжелый разговор отнял у него столько сил, что громче говорить просто физически не получалось. — Только чтобы ты понял…чем все может кончиться для вас с Мартой, если ничего не изменить. Осознание проблемы — первый шаг к исцелению.       — Ты хочешь сказать, что мне пора в дурку на лечение? — ухмылка Мадса стала еще шире, напоминая улыбку Джокера. — Я давно чувствовал это, но ей-богу не мог себя заставить к ним пойти. К психиатрам. Мне легче было сдохнуть.       Шнай прерывисто вздохнул, задержал дыхание, чуть согнулся и медленно, осторожно выдохнул. Такое ощущение, что у него внутренности перевернулись с ног на голову. С минуту еще посидел, собираясь с мыслями и силами, потом сказал:       — Если ты разрешишь мне помочь тебе…возможно, не придется ни к психиатрам идти, ни сдыхать, — он понимал, что сказанное может значительно продлить его пребывание в этом доме, если Мадс согласится. Осознавал, что придется потратить немало сил, а, возможно, получить еще больше тумаков, прежде чем разгвазданную ауру этого человека удастся привести в нормальное состояние, но все равно сказал, потому что расплатой за молчание могла быть разрушенная жизнь Марты, да и его собственная. Мадсу после высказанного нужен был какой-то катарсис, а случиться он мог двумя путями: через исцеление или через убийство, хоть его, Шнайдера, хоть самого себя.       Только застрелиться, видимо, Мадс хотел еще меньше, чем убивать его или идти в психиатрию, поэтому с совершенно разбитым вздохом он согнулся пополам и пробормотал:       — Помоги, черт с тобой. Только сначала закончи с Мартой. Она важнее. Со мной нихрена не станется.              — Хорошо, — Крис подавил в голосе трепыхнувшееся облегчение, — Но мне для начала нужно на тебя посмотреть. Чтобы понимать, что мне дальше делать.       Он хотел встать и подойти к Мадсу, но с первого раза не смог. Ноги дрожали и не слушались.       — Куда тебе…еле в сознании небось держишься…колдун, — Мадс не усмехнулся, называя его колдуном.       — Нет. Это не требует много усилий, — Крис все же встал, подался к Мадсу. Тот тоже встал, шагнул ему навстречу и уже многим осторожнее поддержал за плечи, видя, что немец в самом деле с трудом держится на ногах.       Шнайдер не стал сопротивляться. Поддержка была не лишней, пусть даже такая. Ему нужно было сейчас все увидеть, чтобы было время осмыслить состояние Мадса и продумать дальнейшие свои действия и возможности для восстановления. Особо уже не выбирая места, он поднес ладонь к его груди, прикрыл глаза, сосредоточился… В голове было мутно, долго не получалось увидеть его ауру, но Мадс на удивление тоже не сопротивлялся и не возмущался.       Терпеливо наблюдал за ним. Вглядывался в бледное, осунувшееся лицо с полуприкрытыми глазами, в тонкие, подрагивающие веки, в кончики длинных пальцев, замершие у него против груди, и не мог понять, что вообще происходит. Как вот этот длинный, тощий и безобидный на вид парень вынудил его высказать то, в чем он сам себе боялся вслух признаться? Что он сейчас делает? Обычный же. Никакой сверхчеловечности в нем нет. Горячий вон, напряжённый, сейчас дышит медленно и ровно, а когда он врезал ему несколько минут назад — и этого не мог делать. Только смотрел на него так, что в голове все перемкнуло. Как будучи обычным человеком он собирается ему помочь? Как лечит Марту? Или все же происходящее — это какой-то лютый обман? Бредовый сон, который он видит, окончательно рехнувшись от горя и стыда?       О-ох…       Крис не отреагировал на болезненный вздох Мадса, внимательно продолжал рассматривать его ауру. Астральный и эфирный слои ее были похожи на картину экологической катастрофы. Нечто совершенно невообразимое, нечленораздельное. Спекшееся и засохшее месиво из вязкой, жирной нефти, земли, камней и тел живых существ. Он попытался заглянуть в это все глубже — ему нужно было понять, что есть что, и какие у этого были причины, чтобы потом исправить, но для этого нужно было больше концентрации, больше сил. У него их в тот момент не было. Он только проследил тяжи буро-коричневой пакости, тянущиеся к ментальному слою ауры, увидел и в нем жирные, маслянисто-черные провалы-озерца, которые то ли питали тот мрак, что творился ниже, то ли конденсировались из него, понял, что нужно будет начинать с них, попытался проследить дальше, к казуальному телу и выше, но не смог. К горлу горячим комом подступила тошнота, он резко открыл глаза, убрал руки от Мадса, рефлекторно сглотнул, стараясь сдержаться. Мадс, похоже, догадался, отпустил его, Кристоф не устоял на ногах и рухнул на четвереньки.       На удивление резкая смена положения тела помогла. Его не вырвало, а через несколько глубоких вдохов почти совсем отпустило. Постояв так пару минут, он сел на задницу, осоловело огляделся.       Мадс сидел напротив на корточках, с затаенным беспокойством заглядывал ему в лицо.       — Настолько все херово? — спросил, когда поймал более-менее сфокусированный взгляд Шнайдера.       — Не хуже, чем у Марты, — пробормотал тот в ответ. Отполз к кровати, сел, откинулся на нее спиной и затылком. — Можно исправить. Только не сейчас.       В этот раз Шнай уже не притворялся, а в самом деле барахтался на грани потери сознания. Видя это, Мадс осторожно поднял его с пола, уложил на развороченную постель, хотел накрыть одеялом, но вместо этого пришлось придерживать на боку, потому что тело парня задергалось в слабых судорогах.       От вида его оскаленного, остекленевшего лица Мадсу стало жутко. Черт возьми, вот так возьмёт и загнётся раньше них обоих с Мартой, что тогда? Эта мысль вогнала сначала в ступор, затем в панику — он же обещал Марте быстро вернуться, только отведет Шнайдера к себе, потом заставила зашевелиться.       Когда судороги прекратились, Мадс отпустил его и вышел, а вернулся в комнату уже с полными руками. Как и в прошлый вечер он провел тест на глюкозу — результат показал почти тот же самый алес, потом взял принесённые пакеты с растворами и подключил Шнайдера к капельнице.       Деваться было некуда. От безнадеги и безысходности хотелось сдохнуть, но призрачный, обманчивый свет надежды, которым виделся ему этот немец, был слишком притягательным. Он обещал им с Мартой жизнь. Даже не так. ЖИЗНЬ. Вменяемую и адекватную. Поэтому ему нужно было его поддерживать, этот свет.              Кристоф пришел в себя спустя пару часов. Чуть шевельнулся и глухо застонал от боли, дернувшей мышцы между ребрами, живот и диафрагму. Вспомнил, что случилось и снова застонал, но уже не от физической боли, а от ощущения безвыходности своего положения. Адреналиновая горячка спала, а вместе с ней отчаянная потребность спасти всех и вся. Осталась тяжёлая, неподъемная усталость, боль в побитом теле и холодное понимание, того, что просто так из сложившейся ситуации выбраться не удастся. Он сам подвязался на Мадса, и теперь должен будет продолжить с ним после того, как справится с болезнью Марты. Но он не мог иначе.       Не смог бы закончить лечение, продлить жизнь, зная, что она будет невыносимой.       В итоге возможностей выйти из этого дома у него получалось три: ногами вперед в случае, если он не выдержит и выложится больше безопасного для жизни или откажется от лечения девочки; вместе с полицией, если они найдут его раньше; или своими ногами, втроем с Мартой и вменяемым Мадсом. Но этот вариант был слишком трудно достижимым в его состоянии. Почти фантастическим. Хотя…       Крис сделал усилие над собой, открыл глаза, огляделся, увидел снова капельницу на стене… Вздохнул и подумал, что Мадс не настолько чокнутый, чтобы переть напролом. Если видит опасность для его, Шнайдера, жизни, то может остановиться и даже оказать помощь. Правда эта ситуация больше походила на помощь врачей пытаемым, которых нужно было подольше продержать живыми под пытками, поэтому особого облегчения ее осознание не принесло.       Довольно долго Кристоф лежал в какой-то прострации, смотрел полуприкрытыми глазами на контейнер на трубке от капельницы, куда капля за каплей падал раствор, не двигался и дышал едва-едва заметно. Не стало ни мыслей, ни чувств, ничего. Даже ощущение тела почти пропало. Он просто видел картинку перед глазами, но не присутствовал в ней. Постепенно, по мере опустения пакета с раствором, сменялись состояния. Полный ступор сменился глубоким сном, а чуть позже, пробуждением и мыслями сквозь сон.       Он спал и в то же время видел во сне, что нужно делать с аурой Мадса и как закончить лечение Марты. Пока изможденное сознание отдыхало, более глубокое, неспящее и все воспринимающее подсознание находило выходы из сложившейся ситуации.       Ещё через большой промежуток времени он проснулся окончательно. Сознание вернулось полностью, но ни прежней решимости, ни чувства долга перед Мартой, ни даже страха не было. Беспросветная апатия навалилась на него, задушила все эмоции и высосала последние силы. В тот момент Крису казалось, он не сдвинется с места даже под дулом пистолета, настолько ему все было безразлично. В таком состоянии он пролежал ещё около часу, потом в голове стало постепенно проясняться.       Ничего непоправимого ещё не случилось. Никто не умер, и, если он больше не будет провоцировать Мадса, возможно, ему удастся без тяжёлых последствий для себя закончить лечение обоих. Только где бы набраться сил? Похоже, он потратил уже больше, чем было безопасно. Начал раздавать тот свой резерв, который необходим для поддержания нормального функционирования организма, а потому труднее всего восполняется. Просто хорошо поесть и выспаться теперь недостаточно. Нужно дополнительно что-то извне, сверху. Вещь с концерта, часть сценического костюма, палочки, каменный лотос из индийского храма — хоть что-либо, хранящее много чистой энергии. Та, что в доме, не годилась. Ее вбирать было все равно, что человеку, изнемогающему от жажды, пить морскую или гнилую, болотную воду. Один черт сдохнет.       Мысли ползли одна за другой вялые и неповоротливые. Крис только раз за все время пошевелился — отодрал от руки иглу от опустевшей капельницы, повернулся на бок и снова лег неподвижно. Сколько он провел в таком состоянии понять не удалось. Время пропало для него окончательно, растянулось в монотонную бесконечность, в которой одна минута не отличается ни от предыдущей, ни от следующей, ни от целого часа или половины дня.       В какой-то момент тишина и монотонность нарушились: где-то за дверью кто-то дико, по-звериному жутко заорал, а спустя ещё минуты полторы дверь в его комнату с грохотом распахнулась.              — Шнайдер! Помоги! — Мадс влетел, как лось, обезумевший в лесном пожаре. Считай вынес дверь и, не давая Крису вообще осознать происходящее, кинулся к нему, сгреб за руку, за ворот больничной рубашки, потащил из постели. — Вставай! Сделай хоть что-то!       Шнайдер едва успел совладать с телом, поймать равновесие и встать на ноги, как Мадс потащил его прочь из комнаты.       Не завязывая глаз, не прибегая к пистолетам, побежал по длинному, обшарпанному и темному коридору, утаскивая спотыкающегося Шнайдера за собой. Тот едва успевал переставлять ноги, не то, что смотреть по сторонам. В голове было ещё пусто, но сердце билось все быстрее и быстрее от нарастающего чувства тревоги. Интуиция кричала ему, что случилось такое, от чего уже было не важно, увидит он что-то в окна дома или нет.       Таким же разрушительным тайфуном они ввалились в комнату Марты.       — Быстрее, Шнайдер, помоги ей! — норвежец подтолкнул Криса в спину, подгоняя скорее подойти к постели девочки, но Шнайдер и не думал упираться. Сам кинулся к ней, плюхнулся на колени перед кроватью и остолбенел от увиденного.       Марта лежала в неловкой позе, прижимая руки к горлу. Лицо ее застыло в гримасе удушья, губы посинели, а постель вокруг была черно-коричневой и кое-где дымилась, будто кто-то пытался ее поджечь. Кристоф зажал одной ладонью себе рот, а другую опасливо протянул над оцепеневшим телом девочки. Еще не видя, догадался, что произошло, но все равно прикрыл глаза. Попытался что-то разглядеть, но увидел только нечто мелкое, осыпающееся, как частицы сгоревшего пороха.       — Что с ней, Шнайдер? Почему ты ничего не делаешь? — Мадс наклонился к нему совсем низко, заглянул через плечо.       Крис деревянно повернулся к нему, вгляделся в перепуганное лицо, подмечая два больших волдыря на скуле и щеке, и красные пятна по всему лицу, попытался заговорить, но с первого раза не смог.       — Что? Скажи внятно! — Мадс крикнул чуть не во весь голос, надеясь тем разбудить нещадно тормозящего парня.       Но Шнайдер не отреагировал. Повернулся обратно к Марте, тронул шею под челюстью, потом грудь слева, чтобы уже точно убедиться, после чего сник, ссутулился и еле слышно выговорил:       — Она умерла.       — Ты спятил? — Мадс грубо встряхнул его за ворот рубашки. — Она только что была жива! Ей было нечем дышать, я кинулся к тебе поэтому, думал, ты поможешь, но она была жива!       — Умерла, — эхом повторил Шнайдер.       — Не может быть! — Мадс рывком оттолкнул его от постели девочки, сам кинулся к ней, прижался ухом к груди, а, когда сам не услышал сердцебиения, лихорадочно стащил ее на пол, принялся реанимировать…       Шнайдер от рывка откатился в сторону и больше не двигался. Молча полусидел в неловкой позе, наблюдал, как минут восемь Мадс безрезультатно силился запустить снова сердце и дыхание Марты.       — Это не поможет. Ее аура выгорела, — пробормотал он совсем тихо, так, что норвежец и не услышал. Посидел немного, наблюдая дальше, как до того доходит понимание случившегося, потом так же тихо спросил. Сам не знал уже, зачем, но спросил:       — Что ты сделал с ней?       — А? Что? — когда Мадс обернулся к нему, выражение лица у него было совершенно диким. Ужас осознания пополам с горем.       — Что ты с ней сделал? — Кристоф спросил громче.       — Что я с ней сделал? Она была жива, когда я убегал к тебе! Это ты упустил момент! — сидя над умершей девочкой, Мадс повернулся уже всем корпусом к Шнайдеру, а следом встал, и приблизился к нему, нависая над ним, как гора.       — Что. Ты. С ней. Сделал? — Шнайдер даже не посмотрел на него, не шелохнулся, только повторил свой вопрос металлическим, как у машины, голосом.       Мадс не успел ответить, Шнайдер продолжил.       — Ее аура была нестабильна, не ассимилирована полностью, — теперь он уже шипел сквозь зубы, повышая голос с каждым словом. — Каким-то действием ты запустил реакцию распада, и она попросту выжгла сама себя. Что ты сделал?       Последние слова Крис выкрикнул в лицо Мадсу и вперился в него горящим ненавистью взглядом.       Его осознание догнало немного позже. Апатию смела лавина эмоций и теперь его разрывало изнутри от боли, обиды и гнева — все его усилия пошли прахом. Из-за какой-то идиотской выходки маленькая девочка, которую он, несмотря ни на что, так старался, уже даже почти смог вытащить с того света, теперь была безвозвратно мертва. Бедный Оливер. Если он чувствовал в тот вечер то же самое, что и он сейчас, то это чудо, что его чуткое сердце выдержало.       Ему захотелось кинуться на Мадса, свернуть шею или ещё каким образом убить, выплеснуть весь гнев, и в то же время осознание бесполезности любых дальнейших действий в кровавую кашу расплющивало все эмоции вместе с издерганным разумом. Ничто теперь не поможет. Наверное, только поэтому он не двигался с места, а только упрямо повторял свой вопрос.       Мадс тоже хотел кинуться на Шнайдера, избить до полусмерти, прежде чем застрелит, но запнулся, подходя ближе. Тот выглядел жутко. Окаменевшее, посуровевшее лицо было мертвецки-бледным, глаза горели, как у мстительного духа, а все тело с каждой секундой, с каждым его тяжёлым вдохом ярче и ярче отсвечивало темно-фиолетовым и белым. Будто то самое энергетическое поле, о котором он говорил, проявлялось в реале.       — Что ты с ней сделал, Мадс? Скажи напоследок. Признайся, — Шнайдер медленно встал, выпрямился во весь рост и уже сам навис над Мадсом. Тот отступил на шаг назад, оскалился.       — Ничего такого, за что бы ты мог меня обвинять!       — Что именно?       — Ничего! Она спала, я зашел к ней. Залюбовался, наклонился поцеловал и она стала задыхаться. Проснулась. Я хотел поднять ее, усадить, но не смог. Она вся буквально горела, сияла белым. И оранжевым.       — Как я и думал… — сокрушенно выдохнул Шнайдер. — Она боялась твоих прикосновений, Мадс. А поцелуев тем более. Делай выводы.       Неожиданно все свечение вокруг него погасло. Он весь сник, медленно отвернулся от Мадса и, кособочась, держась рукой за живот, побрел к выходу из комнаты.              Его догадки подтвердились, да только легче от этого никому не стало. Он чувствовал себя выпотрошенным и вывернутым наизнанку. Неописуемая пустота распахнулась где-то в груди, под сердцем и росла, росла, угрожая поглотить его полностью. Но Крису в тот момент было все равно. Он слишком устал. Он не смог помочь. Его забыли свои и дальше порога этого дома он все равно не уйдет. Мадс обещал его убить, если он не спасет девочку.       Будто в подтверждение его мыслей, за спиной раздался шорох, а следом Мадс накинулся на него, как хищник на добычу. Сбил с ног, уронил на пол, навалился, нанося жестокие удары по голове, груди, животу… Крис как мог отбивался и блокировал их, в какой-то момент ему удалось вывернуться и пнуть Мадса коленом в спину — тот потерял равновесие, завалился вперёд, тогда Шнайдер сам двинул ему кулаком под дых и скинул с себя. Вскочил — ненадолго. Мадс схватил его за ногу и резко дёрнул, Шнайдер рухнул обратно, они снова сцепились и покатились по полу, молотя друг друга чем попало и куда попало.       Несколько раз они распадались и вскакивали, Мадс пытался достать Шнайдера, но тот был выше и ноги у него были длиннее, он несколько раз прямыми ударами отбрасывал Мадса от себя, пока тот не ловил его снова и не ронял на пол.       После очередного падения они одним рычащим, сплетенным клубком выкатились в коридор. Мадс вцепился Шнайдеру в горло, сжимал, душил, наваливаясь все сильнее и сильнее. Крис, почти теряя сознание, еще силился его оттолкнуть, отодрать его руки от горла, понимал, что не справится, но упорно не прекращал сопротивляться. В какой-то момент стало невыносимо больно. Весь гнев, бессильная ярость, обида на сделанное Мадсом будто достигли критической массы и разорвали что-то в груди. Какой-то неприкосновенный резерв с энергией, которая белым пламенем пронеслась по телу и вернула силы. Он на миг отпустил одну руку и тут же вцепился ею Мадсу в лицо, в глаза — тот взвыл, на доли секунды ослабил хватку, Крис тут же подтянул колени и просунул под его тело согнутую ногу, а следом мощным толчком отшвырнул от себя так, что Мадс с размаху треснулся спиной и головой об стену, да сполз по ней на пол, не подавая признаков жизни.       Кашляя, хрипя и задыхаясь, Шнай несколько секунд еще корчился на полу, вспоминая, как оно дышать, потом кое-как поднялся сначала на четвереньки, а следом — на ноги, и, держась за стену, заковылял по коридору в сторону, противоположную той, куда обычно уводил его Мадс, возвращая обратно в его комнату.              Удивительно, как ему хватило сил на эту драку. В горячке тело расходовало последние запасы энергии и, если он в ближайшие минуты не найдет выхода и не уберется из этого дома, не получит помощи, то позже уже будет просто не в состоянии это сделать.       Коридор кончился лестницей, ведущей вниз. Шнайдеру не было другого выхода, кроме как спускаться по ней. Держась за поручни и стены, он почти скатился на первый этаж, огляделся — по левую руку была очередная дверь, по правую — короткий коридорчик за которым виднелась большая комната. Судя по мебели, кухня.       Крис двинулся туда, в надежде найти выход на улицу, но, ещё не зайдя в саму комнату, услышал наверху крик Мадса.       — Не успеешь, Шнайдер! Не сбежишь! Я уже здесь.       В самом деле шаги его приближались к лестнице. Крис метнулся к запертой двери, толкнул ее, попытался открыть — не вышло, прочная, тогда все же ломанулся в кухню.       Холодильник, шкафы, полки, двери — он дёрнул ручку одной, открыл — за ней оказался ещё один туалет, чертыхнулся, кинулся к другой, на противоположной стене комнаты, и увидел идущего по коридорчику Мадса с пистолетом в вытянутых руках.       — Говорил же, что не убежишь, — лицо его было перемазано кровью, текущей с разбитого виска, глаза горели, а рот кривился в безумной усмешке. — У нас теперь одна дорога. На тот свет.       Проговорил он с усилием — видимо, всё-таки хорошо приложился об стену. Шнайдер не хотел ждать, пока он выстрелит, рванул дверь перед собой, почти запрыгнул туда, как грохнул выстрел.