Часть 10

      — Где он, Тилль? Что с ним? — Рихард и Флаке прибыли в больницу примерно через полчаса после Тилля и Оливера. Еще минут десять у них ушло на объяснения с медперсоналом и самим Линдеманном, поиски нужного корпуса и отделения городской больницы, куда забрали Шнайдера, да подъем на нужный этаж в катастрофически медленно ползущем лифте.       Вывалившись из него в нежно-бирюзовый коридор Рихард готов был заорать во весь голос, чтобы найти Тилля и Олли, Лоренц поступил благоразумнее. Очередной раз набрал номер вокалиста и по указаниям, которые тот уже говорил со смесью усталости и раздражения в голосе, пошел в нужном направлении и потащил за собой совершенно осатаневшего Риху.       Они сидели третий час в полиции, когда позвонил Тилль и сказал, что Шнайдер нашелся. По его голосу Рихард понял, что это обретение нихрена не было чудесным, а когда Линдеманн сказал, что Криса забрала скорая с огнестрелом и отравлением дымом, у него вообще все внутри оборвалось. Он вскочил с места, вломился в кабинет, где как раз офицер полиции разговаривал с Флаке, сгреб клавишника за руку и потащил прочь из отделения. Сказал он тогда, что их пропавший нашелся или нет? Вроде бы сказал. Скорее даже выкрикнул. Иначе их с Лоренцом черта с два бы отпустили, еще б и его начали подозревать в причастности к делу.       — Тилль! Ты слышишь меня? Где он? Что с тобой? — Линдеманн и Олли сидели на длинной пластиковой лавке в длинном коридоре, который заканчивался большой двойной пластиковой дверью. Оливер, привалился, почти стек по стене и, казалось, спал, Тилль сидел грязный, бледный, изрядно заторможенный и неимоверно вонял дымом.       — Там, — сипло проговорил он, вяло махнул рукой в направлении пластиковой двери и с трудом сделал глубокий вдох — в груди, в горле все саднило и, казалось, опухло как при жестокой простуде. Воздуха не хватало.       — Ты вытащил его из огня? — по его состоянию Флаке догадался, что произошло.       Тилль молча кивнул.       — Твою мать… — Флаке удрученно почесал затылок, переглянулся с Рихардом — тот округлил в испуге глаза и зажал ладонью рот.       — Он…сильно обожжен? — почти одними губами произнес пугающий его вопрос.        — Не знаю. На месте не заметил.       — Это ожоговое? — Флаке кивнул головой на большую дверь — вторая подсказка. Вряд ли обычное отделение так далеко задвинули бы в больничный двор, да еще и закрыли плотной, чуть ли не герметичной дверью.       Линдеманн мотнул головой.       — Реанимация.       Уже одновременно с Рихардом они выругались в четыре этажа.       Из-за двери какого-то кабинета напротив выглянула пожилая женщина в медицинской форме, устало, с долей осуждения глянула на них, качнула головой и снова спряталась за дверью.       — Материтесь тише. Делу не поможет, а за нарушение порядка отсюда могут выгнать, — просипел Тилль, тяжело отлепился от стенки, передвинулся к Оливеру и тронул его за плечо.       — Оль…тут Риха с Флакой приехали, — Рихард уловил в его движении, в обращении какую-то отчаянную, почти отеческую ласку. Будто говорил с ребенком, который больно ранился и нуждался в утешении.       — М-мф… — Оливер вздрогнул, поднял голову — казалось, он спал уже давно и очень крепко. Не похоже на него при условии, что Шнайдер пострадал.       — Врач не выходил? — он спросил это скорее у Тилля, чем у Рихи с Лоренцом, хотя разглядывал их.       — Пока нет. Рано еще, прошло только чуть больше часу.       — Ум-мф… — с тяжелым выдохом Олли согнулся, уперся локтями в колени и обхватил руками голову, — Что они мне дали? Не могу…засыпаю.       — Иди сюда, — Тилль взял его за плечо, потянул на себя, чтобы тот прислонился — Оливер не поддался. Уперся в своей позе, потом снова неудобно откинулся на стену и в считанные секунды опять отключился.       — Словил паничку, — пояснил Тилль, видя удивление и непонимание такого поведения на лицах Рихарда и Флаке, — Он приехал на скорой вместе с Крисом, шел следом аж сюда, а когда врачи запретили ему идти дальше и забрали Шнайдера в отделение — сначала попытался вломиться в запертую дверь, а потом стал задыхаться и чуть не отрубился. Ему дали что-то успокоительное, вот и спит.       — Можно и мне тоже, — с прерывистым выдохом проговорил Риха и тяжело бухнулся на лавку рядом с Тиллем.       — Вряд ли. Они такое только особо активным раздают, — ответил тот.        Флаке постоял, повертел головой по сторонам — в другом конце длинного коридора двое медиков о чем-то разговаривали, потом тоже скрылись в большой пластиковой дверью.       — Отделение интенсивной терапии? — он кивнул на то крыло, где увидел людей.       — Угу, — отозвался Линдеманн.       — Трындец.       У него в голове не укладывалось, как с Крисом могло случиться такое, от чего он угодил в реанимацию. Пожар, огнестрел… Ну, первое ладно, от такого нельзя зарекаться, но второе… Черт возьми, да кто вообще додумался стрелять в Шнайдера? Что за идиот? Нашел в кого стрелять! Или это был очередной злосчастный случай, как тот, что произошел с Тиллем и Паулем? Мыслей было слишком много, они все были суматошными, их трудно было собрать во что-то связное и еще труднее высказать.       Рихард последним, видимо, не страдал. Посидев немного, осознав ситуацию до конца, он немного отошел от первого шока, потом стал расспрашивать Тилля, как все случилось. Тот нехотя стал пересказывать, как все было: как они без толку шатались по соседям Шнайдера, как Оливер пообщался со старухой с соседней улицы, как потом догадался и с подсказкой Тилля они поняли, где Криса искать. Как приехали на пожар, а потом он уже один вытащил из горящего дома Шная и еще какого-то мужика.       — Так, может, то он в Шнайдера и стрелял? — Лоренц заглянул в лицо вокалисту — тот, как и Олли, откинулся спиной и затылком на стену, но не спал, в таком положении дышать было немного легче.       — Очень возможно, — каркнул Тилль и откашлялся, — Хотя, может, в доме был еще кто-то, я не знаю. Я поехал за скорой, как только те повезли Шнайдера сюда. Там пожарные только начинали работу, может, они еще кого-то нашли.       — А он живой, тот мужик? — Рихард сидел ближе, поэтому вспыхнувшая в нем агрессия ощутилась практически как собственная. Тилль едва успел закрыться получше.       — Был живой, когда я его вытащил. Сейчас не знаю. Если живой, по идее должен быть в ожоговом на два этажа ниже. На нем почти вся одежда сгорела.       Рихард мрачно хмыкнул на такой ответ, Флаке ругнулся.       — Если это он стрелял в Криса, его теперь фиг удастся опознать.       — Удастся. Поверь, Флаке, если этот перец продержал Шнайдера взаперти почти неделю, он по любому его запомнил. Фигуру, походку, голос — кучу других деталей, кроме физиономии. Так что, если дело дойдет до опознания, Шнайдер признает его.       — М-да, ты прав. Я чет не сообразил сразу, — Лоренц почесал подбородок, глянул на измученного Тилля — тот, казалось, как и Оливер собирался отключиться да сползти по стеночке на пол.       — Тебе самому врачам надо бы показаться, Тилль.       — Да, кстати. Еле дышишь сидишь, — поддержал клавишника Рихард.       — Уже, — глухо отозвался Линдеманн. — Они меня осмотрели, послушали, выписали какой-то дряни…       С этими словами он достал из кармана на животе балахона помятый листок, подал Лоренцу.       — Вон, посмотри сколько. Надо будет зайти в аптеку.       — Чего там? — Рихард сам не зная, зачем, заглянул через плечо Флаке в рецепт — корявущий почерк врача разобрать у него не получилось. Да и у Флаке тоже.       Он вернул Тиллю бумажку, после чего еще какое-то время они просидели молча. Тиллю стало хреново. То рядом боялся и паниковал один Оливер, теперь источников беспокойства было двое. И Рихард, и Флаке переживали, у обоих в голове творился сначала полный бардак, теперь — пустота и ступор, с противным, выматывающим нервы тревожным фоном.       Первые минуты в больнице он чувствовал примерно то же самое. Икнулась собственная травма после той стрельбы (в какой-то момент ему даже показалось, что он не в полупустом отделении реанимации, а в забитом ранеными и покалеченными приемном покое с Паулем вместе), потом Оливера пришлось ловить и успокаивать — немного отвлекся, а когда тот бедолага заснул, его нагребло полной апатией. Казалось, из него высосали все силы, к тому же было тяжело дышать, голова кружилась и мутило после нахождения в дыму.       Теперь появились Рихард и Флаке, и круг повторялся по новой. А врача, что взял Шнайдера, все не было. Он должен был выйти ещё минут пятнадцать назад, говорил же, около часу все займет, но до сих пор не было.       Значит, что-то пошло не так. Значит, Крису было хуже, чем оценили его состояние сначала. О, боги…       Оливер, ещё когда они были там, возле дома, говорил, что ему нужна энергия. Значит, он снова выложился дальше некуда, а потом его ещё и ранили. В прошлый раз, когда Шнай его спас, медики долго не могли понять причину такого катастрофического истощения его организма. Сейчас, вероятно, эта же причина усложняла работу нынешним врачам по оказанию ему адекватной помощи.       — Рих, ты Полику не звонил? — через какое-то время Тилль понял, чего ему не хватает до полной картины повтора его прошлого болезненного опыта. Суетливой тревоги Пауля. Если Флаке свое беспокойство пытался усмирить логическими размышлениями, а Рихард просто мрачно загружался этим чувством до отказа, то Пауль от волнения не знал, куда себя деть. Если не валился с ног, то суетился хотя бы мысленно, пытался куда-то бежать или представлял, что может/мог бы сделать в сложившейся ситуации.       — Нет, не стал. Его хрен так просто выпустят из инфекционки, а если не выпустить, он там делов натворит, а потом еще сюда приедет заражать всех.       — Так он вроде не заразился, там малой его… — попытался поправить Рихарда Лоренц, потом оборвал себя, чертыхнулся и махнул рукой. Инфекционки — дерьмовое место. Если даже придёшь туда здоровым, не факт, что не принесешь какой заразы в дом хотя бы на себе. На одежде, обуви, руках… Там все насквозь пропитано микробами.       — Не звони пока. Не надо, — Тилль подтвердил догадку Флаке.       — Да ну, это не честно! — Рихард попытался возразить, тогда уже оба, и Тилль и Флаке стали объяснять ему, почему Полику пока лучше не приезжать. К Крису все равно не пустят сейчас, а когда пустят, он будет ещё слишком слабым, чтобы не заболеть ещё чем-то сверху.       — Ладно, понял. Блин, но все равно нехорошо получается. Мы уже знаем, а он — нет.       — Рих, вот правда, я думаю у него и так голова пухнет там, а Шнайдера сверху он просто не вывезет. Пощади его, он мелкий, вредный, но столько волнения даже на его голову будет много, — Флаке взялся вразумлять Рихарда вместо Тилля и тот был ему безмерно благодарен. Говорить и лишний раз открывать рот было откровенно больно.       — Ну, хоть когда нас к нему пустят? Тогда можно будет сказать?       — Тогда можно, — коротко буркнул Тилль, а про себя додумал:       «Главное, чтобы пустили. Главное, чтобы он оправился после всего этого».                     Время тянулось расплавленной резиной. Оливер ещё пару раз тревожно просыпался, оглядывался, но, не увидев никого, кроме согруппников, снова засыпал, Рихард пару раз выходил покурить, Тилль тоже время от времени проваливался в дрему, а Флаке начинал расхаживать туда-сюда по коридору, как нахохленная цапля, пока его не ловил и не садил на лавку вернувшийся с курилки Риха. Только ближе к концу второго часа ожидания в отделении реанимации открылась дверь и оттуда вышли двое медиков в сине-белой форме.       Тилль вскинулся, потряс Оливера за плечо, подождал, пока тот проснется, потом встал, подошёл к врачам.       — Что с ним?       Двое врачей переглянулись, удручённо покачали головами.       — Было-было, но такого еще не видели. Он очень истощен, плюс большая потеря крови и отравление угарным газом.       Рихард, услышав их слова, встал и тоже подошёл.       — У нас с ним одинаковая группа крови. Если надо — можете взять у меня.       В голосе его была не столько настойчивость и решимость, сколько растерянность и желание хоть чем-то помочь Шнаю.       — Нет, это лишнее. У нас достаточно донорского материала, ему уже сделали переливание.       — А…что нужно?       Придерживая качающегося Оливера за бок, к ним подошёл и Флаке.       Старший из парней, тот самый, что принимал Шная, стал объяснять, какие у него произошли нарушения в обмене веществ, электролитном балансе, химическом составе крови, пояснял, что делается сейчас для исправления этого всего, объяснил, что они провели уже необходимую хирургическую обработку раны, но пуля повредила лопатку и только чудом не задела сердце и крупные сосуды рядом. Говорили, что состояние стабилизировали, но из-за отравления дымом у него проблемы с дыханием и его придется держать в отделении еще не меньше суток.       Флаке слушал с жадностью, будто старался все запомнить, Рихард с выражением шока на лице, Оливер — с каким-то болезненным смирением. Тилль в конце концов не выдержал, перебил доктора, спросил:       — Чем можем помочь ему мы? Как скоро он придет в себя?       — Вы пока ничем помочь не можете, сейчас это наша работа. А когда он придет в себя сказать трудно, он очень истощен, поэтому организму сложно будет восстанавливаться, — на лице врача было усталое, будничное выражение. В своей работе кого он только не видел и с какими ситуациями, похоже, только не сталкивался, поэтому разговаривал с ними как с самыми обыкновенными людьми о самых обычных вещах. Возможно, это спокойствие передалось понемногу каждому из музыкантов и вселило в них веру в то, что все под контролем и Кристоф обязательно поправится. Может, не быстро, но по любому поправится. Иначе быть не может.       — А когда его можно будет увидеть? — Рихард, похоже, не настолько проникся этим, как Тилль. В голосе его пополам с тревогой прозвучало ноющее нетерпение.       — Точно не сегодня, — заговорил второй из врачей. — Раньше завтрашнего вечера при всех благоприятных обстоятельствах его из реанимации переводить нельзя, поэтому возвращайтесь домой.       Рихард растерянно оглянулся на Тилля — тот только развел руками. Флаке не мог повторить его жест, потому что обеими руками придерживал повисшего на нем Оливера.              Какое-то время они ещё потратили на обсуждение деталей с оплатой лечения, страховкой, уточнение возможных прогнозов (Лоренцу нужно было знать все варианты развития событий), после чего подавленные, разбитые и обессиленные потащились на выход из отделения.       Оливера поддерживал Флаке, Тилль закрылся от чужих эмоций, как мог, чтобы самому не задохнуться, Рихард то ли поддерживал его, то ли сам на него опирался… Как побитые собаки они доплелись до парковки. Тилль с Рихардом сели в одну машину, Олли с Флаке в другую и, не сговариваясь, поехали вместо своих домов обратно в студию. Страшно было оставаться один на один дома с пережитым потрясением.       Ночь в студии они провели в непонятном состоянии. Оливер спал, как убитый, а Тилль, Рихард и Флаке не находили места, куда себя деть. Говорить не хотелось никому, заснуть не получалось, что-либо делать тоже. Только ближе к утру Риха отключился в большом кресле на первом этаже, Флаке уполз наверх к Оливеру, а Тилль задремал на диване. По дороге в студию они с Рихардом заехали в аптеку, купили того, что выписали Тиллю врачи и, хотя тот и сомневался в необходимости такой кучи лекарств — после приема их стало полегче. Во всяком случае его перестало мутить, а в груди и горле прошло ощущение распирающего жжения. Наверное, только поэтому он и смог заснуть.       На следующий день они проснулись поздно и все равно еле-еле дождались вечера. Снова всем скопом поехали в больницу, но Криса так и не увидели. Его оставили в реанимации еще на одну ночь.       Они хотели остаться ночевать там же, но их вежливо попросили покинуть больницу и возвращаться утром. Деваться было некуда. Еще одну ночь они промаялись в студии, хотя и не без облегчения — доктор Ланиус, который вел Криса, сказал, что состояние его улучшается и угрозы жизни уже нет. С робким чувством надежды они вернулись в студию и ночевали уже спокойнее. Разговаривали, хотя и мало, как индейцы попили пива в молчании, после чего разбрелись спать, а на утро это хрупкое равновесие накрылось медным тазом.       Рихарду позвонил Пауль и день пошел коту под хвост. Узнав, что Тилль и Олли нашли Шнайдера, а ему никто об этом не сказал, Ландерс жутко разозлился и обиделся на всех. Его мало того, что задел сам факт сокрытия в тайне от него такого события, так еще сверху добивало понимание безвыходности своей ситуации. Его не выпустят из больницы с Ари и Эмкой еще два дня, и тут хоть ты тресни. Внушай-не внушай, он сам понимал, что даже если и вырвется, своим появлением вряд ли он много пользы принесет Шнайдеру. Рихард какое-то время пытался его успокоить, объясняя то же самое, но мелкий ритмач был слишком расстроен, чтобы слышать его. В сердцах он даже наорал на Риху и бросил трубку, но потом перезвонил минут через двадцать, когда остыл, и им удалось поговорить нормально.       — Ты только позвони мне потом, как увидишь его, ладно? Не жопься. Даже если ему совсем хреново, позвони. Я лучше буду знать, чем маяться в неизвестности, — под конец разговора попросил он лид-гитариста.       — Хорошо, позвоню. Только ты тоже там не морочь никого у себя и не беги сразу к нам. Нас самих нихрена к нему не пускают.       И тут Круспе не соврал. В тот день им увидеть Криса так и не удалось, а на следующий его перевели из реанимации в соседнее отделение на этаже, да только туда пускали строго в определенные часы и совсем ненадолго. А кто-то очень добрый (то ли из медиков, то ли из полиции), сообщил родителям Шнайдера, где он и что с ним, и они, ясное дело, приехали.       Тилль и Рихард, приехавшие в тот день в больницу, буквально минут на семь опоздали и поднялись на этаж позже них, поэтому к Шнаю уже не попали, зато, когда старший Шнайдер с супругой вышли из палаты сына, выше крыши успели с ними пообщаться. Мать Криса, статная, седоволосая женщина, горько плакала, вытирая слезы платком, муж пытался ее утешить, говорил, что все самое страшное уже позади и Крис поправится, но едва увидел перед собой встрепанных Тилля и Рихарда — резко переменился в лице.       Из сочувствующе-печального оно стало гневным и неприязненным.       — Время посещения вышло, молодые люди, — сердито проговорил он, жестко вглядываясь по очереди в каждого из долбаных друзей сына, — Поэтому советую вам уходить отсюда.       Тилль попытался открыть рот, сказать, что-то, но Рихард его остановил. Крепко сжал руку повыше локтя и дернул — еще во время телефонного общения с отцом Криса понял, что перечить ему дело дохлое, ибо толку не даст никакого, только разозлит еще больше.       — Вы и так уже сделали для него все, что не нужно было, — всхлипнула фрау Шнайдер, снова прижала платок к глазам и уткнулась лицом в плечо мужа.       — Пойдем, Анни. Завтра можно будет еще раз приехать.       Отец Шная приобнял ее за плечи, повел прочь от палаты Криса, но уходя, обернулся и бросил сердитый взгляд на стоявших, как истуканы, Риху и Тилля. Не пойдут ли те в палату, несмотря на запрет.       Они не пошли, хотя обоим неимоверно хотелось. В палату к Шнаю вошла медсестра и при ней уже ясен пень такого делать нельзя было.       Так ни с чем они побрели обратно на улицу. По дороге встретили Флаке и Олли, рассказали им, как все произошло, от чего Оливер расстроился сразу по двум причинам: не получалось увидеть Шнайдера, к тому же его родители теперь окончательно ополчились на них всех вместе взятых. Трудно будет теперь попасть к Крису, пока его не переведут из интенсивной терапии в профильное отделение, а еще труднее будет наладить с его родителями прежние нейтральные отношения. Они, небось, считают согруппников тоже виноватыми в случившемся.              В итоге увидеть Шнайдера они смогли только через два дня. То Фиалик прибегал, что-то требовал от них, то из полиции их дёргали приехать, дать показания о случившемся, то тупо они застревали в пробке… никак не удавалось попасть в больницу в часы посещения.       Судьба будто специально ждала, когда Пауля с женой и сыном отпустят домой, чтобы он тоже мог поехсть с ними. И то ли Полик родился под счастливой звездой, то ли родители Криса в тот день сами где-то застряли и вовремя не смогли приехать, им удалось попасть к нему во время, когда было разрешено посещение.       Всех пятерых ясное дело сразу не пускали, только двоих. После недолгих споров решили отправить Пауля и Оливера. Первого как без того обделенного участием во всем, а на второго было просто больно смотреть. Два дня ожидания Олли молчал, замыкался в себе все больше и больше, душил в себе свое беспокойство, чтобы не доставлять неудобства другим, но изводить себя не переставал. Начиная от мыслей в духе «если бы я не взялся его учить, ему не пришлось бы это переживать» заканчивая страхами относительно того, что с Крисом будет. Поправится ли он физически, сможет ли восстановиться и нормально жить, играть дальше после травмы, как морально он будет переживать это потрясение, что будет с его даром и какие психологические последствия будут у всей этой истории для него. С этими мыслями и страхами он находился в постоянном жестоком напряжении от чего страшно измотался, осунулся и выглядел так, будто эти двое суток не спал вовсе. Ему жизненно необходимо было увидеть и убедиться в том, что Крис живой и с ним все относительно в порядке, поэтому Тилль с Рихой и Флаке уступили ему свою возможность увидеть Шнайдера в тот день.       И, видимо, Пауль был все же рождён притягивать счастье. Когда они заходили, их остановила медсестра.       — Он только два часа как очнулся. Не шумите, не теребите его ради всего святого, это сейчас очень утомительно для него, — предупредила она, придерживая за руку мелкого Пауля. Видимо, то ли знала их, то ли как-то уловила, кто самый суетливый из них двоих с Олли.       Ридель просиял, Пауль судорожно закивал, сам схватил медсестру за руку, прижал ее ладонь к своей груди, а потом поцеловал пальцы.       — Спасибо вам за такую новость, фройляйн! Мы будем тише воды, — запальчиво протараторил и шмыгнул следом за Оливером в палату.              Она была стандартной. Светло-голубые и белые тона стен, пола и мебели, три койки, сложное оборудование возле них. Шнай был один в палате.       Оливер в бесформенном одноразовом халате, бахилах и шапке стоял рядом, ссутулив плечи, вглядывался в его неподвижное, бледное, покрытое темной щетиной лицо. Пауль был одет так же, и так же тихо встал рядом с Олли, присмотрелся. Крис, похоже, в самом деле спал.       Дышал он самостоятельно, во всяком случае ничего изо рта и носа у него не торчало, зато руки и открытая больничной рубашкой грудь были облеплены проводами, датчиками и трубками. Раненая сторона груди (или скорее даже плечо) была перевязана и из-под бинтов тоже торчали тонкие, гибкие трубки, теряющиеся концами где-то внизу за другой стороной кровати, над кроватью на стойке были прицеплены два пакета с разными растворами. Жуть какая…       — Крис, — горестным шепотом позвал его Пауль. Медсестра говорила, что он очнулся, но это не так! Обидно, — Мы тут. Слышишь нас?       Олли чуть дёрнул его за рукав.       — Тебя же просили, не тереби его.       Пауль прикусил язык. Так не честно…       И все равно ещё пару минут они с Риделем напряженно ждали реакции. Вглядывались в Шная, в его непривычно неподвижное, изможденное лицо, потом Олли подошёл совсем близко и почти коснулся длинными пальцами его кисти, прикрыл веки. Бледное, фиолетово-белое свечение едва успело развернуться перед его взглядом, как Шнай вздрогнул, шевельнулся и открыл глаза.        Несколько мгновений он растерянно всматривался в наклонившегося к нему Олли, после чего по лицу его прошла тень узнавания, глаза заблестели, расширились и намокли. Неловким, слабым движением он приложил руку к губам, зажмурился.       — Привет, Крис, — Пауль тоже подошёл еще ближе, несмело улыбнулся. Он отчаянно хотел обнять Шнайдера и боялся. Крис выглядел настолько уязвимым и беспомощным, что ему собственные руки казались слишком грубыми для этого. Он только попробует к нему прикоснуться и что-то повредит ими.       Олли такого не боялся. Он присел на корточки перед кроватью Шная, накрыл своей ладонью его вытянутую вдоль тела неповрежденную руку, привлекая внимание к себе.       — Крис, прошу, посмотри на меня, — заговорил тихим, мягким полушепотом гипнотизера, — Ты жив, ты в безопасности. Что бы с тобой не происходило там, оно уже кончилось.       С этими словами он осторожно погладил его по руке, потом по боку, ноге. Крис судорожно вздохнул, задержал дыхание, стараясь успокоиться, но получилось плохо.       Слезы текли сами собой, горло перехватило так, что он не мог и слова выговорить — сказанное Оливером одновременно взболтнуло в памяти леденящий ужас пережитых дней и контрастно-теплым, медово-солнечным мазком плеснуло надежды в развороченный клубок оголённых нервов.       Тяжело было справиться с нахлынувшими эмоциями. Он очень плохо соображал — ему давали сильные анальгетики, с трудом осознавал происходящее и не мог выпутаться до конца из собственной памяти, поставившей на повтор записать последних невыносимых часов в доме Мадса. Вдобавок почему-то чувствовал, как собственные, горькую радость Пауля, жгуче-щемящую — Оливера и, наверное, только благодаря прикосновениям последнего понял, ощутил самого себя реальным. Живым. Существующим в материальном мире, в этой палате, здесь и сейчас, а не там, в доме с умершей девочкой, перед лицом вооруженного безумца.       — Мы с тобой, Крис, мы рядом, — продолжал говорить Олли, — Ты нам очень нужен, поэтому поправляйся. Мы все по тебе очень соскучились.       Он не переставал трогать и гладить Криса, где достанет, и Полик понял, что и ему тоже можно. Нужно к нему прикоснуться.       Он не стал обходить Оливера, влезать впереди него, обошел кровать и встал по другую руку от Криса. Хотел тоже тронуть его за кисть, но поврежденная рука была под одеялом, поэтому он положил ему руку на колено.       — И очень ждём твоего возвращения. Если тебе нужно — мы хоть все поделимся с тобой энергией, — добавил ещё от себя.       Шнай не выдержал. Скривился как от боли, отвернулся, ткнулся лицом в высокую подушку и разрыдался.       Пауль и Оливер встревоженно переглянулись — что мы сделали на так? Вопрос повис один на двоих.       Олли успел подумать, что дело в напоминании об его даре, но дальше его мысль перебил Пауль.       — Крис, ты скажи…скажи, чего мы не так сделали? — Он не придумал ничего лучше, чем спросить прямо, но Шнай не смог ответить.        Замотал головой, не показывая им лица, потянулся рукой схватиться хоть за кого-то, наткнулся на руку Олли, сжал, не давая отойти.       Оливер с беспокойством вгляделся в драммера, накрыл своей вцепившуюся в него руку, снова погладил, стараясь успокоить — в этот раз не сработало. Шнай проваливался в состояние, близкое к панике, похожее на то, какое он сам пережил, когда медики не пустили его в отделение реанимации. Задышал сбивчиво и часто, напрягся весь, закрыл лицо рукой и сжался, будто пытаясь защититься от удара. Потом что-то в приборе у его кровати противно запищало, подавая сигнал тревоги.       Пауль нервно оглянулся — рядом никого не было, Оливер опасливо отступил на полшага назад от Шная, и едва ли не спиной наткнулся на вошедшую медсестру.       — Что вы делаете? Я вам сказала, ему нельзя волноваться!       Она беспокойно вгляделась в съёжившегося Криса, потом кинулась к столику у окна, чем-то там пошуршала и быстро вернулась со шприцем в руках. Его содержимое было добавлено в капельницу на правой руке Шнайдера, а Оливер и Пауль — бесцеремонно выставлены из палаты.       — Вы вроде бы немцы, а немецких слов не понимаете! Что вы ему сказали? Спрашивали небось о случившемся?       — Только…сказали, что все кончилось, и мы рядом, — неловко признался Пауль, не глядя в глаза медсестре.       Она хмыкнула. Перевела взгляд на подошедших и окруживших ее Риху, Тилля и Флаке, закрыла дверь в палате за собой.       — Посещение закончено. Ваш друг ещё слишком слаб, всякое переживание отнимает его силы, которые нужны ему на восстановление.       — Мы не хотели его расстроить, — попытался оправдаться Пауль.       — Он перенес тяжёлый стресс. Сейчас любое неосторожное слово, случайный образ или громкий звук могут вызвать болезненную реакцию.        Дальше она стала рассказывать им о посттравматическом расстройстве, что это такое и как проявляется, от чего все музыканты разом помрачнели. Каждому стало не по себе от мысли, что их обычно жизнерадостный и светлый Кристоф в ближайшее время возможно с большим трудом будет справляться с собственными эмоциями и реакциями на окружающее.       — Мы сможем ему чем-то помочь? — Рихард вцепился в медсестру взглядом так, будто от ее дальнейших слов зависела вся их дальнейшая жизнь.       — Сможете, — Она тоже обвела оценивающим взглядом их всех по очереди, будто определяя адекватность каждого, — С вами ещё поговорит наш психотерапевт и лечащий врач вашего друга, но это будет позже. Сейчас ему нужен полный покой и отдых. Думаю, теперь вы поймете, почему мы так мало даём вам времени на посещение.        Она развернулась уходить, никто перечить ей не стал. Пауль и Олли молча отошли в сторону, давая дорогу.