Любовь

            Очнувшись, я несколько времени не мог опомниться и не понимал, что со мною сделалось.             Я лежал на кровати, в незнакомой горнице, и чувствовал большую слабость. Передо мною стоял Гектор со свечкою в руках. Кто-то бережно развивал перевязывать, которыми грудь и плечо были у меня стянуты. Мало-помалу мысли мои прояснились. Я вспомнил свой поединок и догадался, что был ранен. В эту минуту скрипнула дверь. — Что? каков? — произнес пошепту голос, от которого я затрепетал. — Все в одном положении, — отвечал Гектор со вздохом, — памяти вот уже пятые сутки. Я хотел оборотиться, но не мог. — Где я? Кто здесь? — сказал я с усилием. Рапунцель подошла к моей кровати и наклонилась ко мне. — Что? как вы себя чувствуете? — сказала она. — Слава богу, — отвечал я слабым голосом. — Это вы, Рапунцель? — скажите мне...             Я не в силах был продолжать и замолчал. Гектор ахнул. Радость отобразилась на его лице. — Опомнился! опомнился! — повторял он. — Слава тебе, владыко! Ну, батюшка Касим Альбертович! Напугал ты меня! легко ли? пятые сутки! Рапунцель перервала его речь. — Не говори с ним много, Гектор, — сказала она. — Он еще слаб. Она вышла и тихонько притворила дверь. Мысли мои волновались. Итак, я был в доме коменданта, Рапунцель входила ко мне. Я хотел сделать Гектору некоторые вопросы, но старик замотал головою и заткнул себе уши. Я с досадою закрыл глаза и вскоре забылся сном.             Проснувшись, подозвал я Гектора и вместо его увидел перед собою Рапунцель; ангельский голос ее меня приветствовал. Не могу выразить сладостного чувства, овладевшего мною в эту минуту. Я схватил ее руку и прильнул к ней, обливая слезами умиления. Маша не отрывала ее... и вдруг ее губки коснулись моей щеки, и я почувствовал их жаркий и свежий поцелуй. Огонь пробежал по мне. — Милая Рапунцель, — сказал я ей, будь моею женою, согласись на мое счастье. Она опомнилась. — Ради бога успокойтесь, — сказала она, отняв у меня свою руку. — Вы еще в опасности: рана может открыться. Буду я твоей женой, не беспокойтесь, Касим Альбертович.             С этими словами она ушла, оставив меня в упоении восторга. Счастье воскресило меня. Она будет моя! Она меня любит! Эта мысль наполняла все мое существование.             С той поры мне час от часу становилось лучше. Меня лечил полковой цирюльник, ибо в крепости другого лекаря не было, и, слава богу, не умничал. Молодость и природа ускорили мое выздоровление. Все семейство коменданта за мною ухаживало. Рапунцель от меня не отходила. Разумеется, при первом удобном случае я принялся за прерванное объяснение, и Рапунцель выслушала меня терпеливее. Она безо всякого жеманства призналась мне в сердечной склонности и сказала, что ее родители, конечно, рады будут ее счастью. — Но подумай хорошенько, — прибавила она, - со стороны твоих родных не будет ли препятствия?             Я задумался. В нежности матушки я не сомневался, но, зная нрав и образ мыслей отца, я чувствовал, что любовь моя не слишком его тронет и что он будет на нее смотреть как на блажь молодого человека. Я чистосердечно признался в том Рапунцель и решился, однако, писать к батюшке как можно красноречивее, прося родительского благословения. Я показал письмо Рапунцель, которая нашла его столь убедительным и трогательным, что не сомневалась в успехе его и предалась чувствам нежного своего сердца со всею доверчивостью молодости и любви. С Юджином я помирился в первые дни моего выздоровления. Фредерик, выговаривая мне за поединок, сказал мне: — Эх, Касим Альбертович! — сказал он мне — надлежало бы мне посадить тебя под арест, да ты уж и без того наказан. А Юджин Фицерберт у меня таки сидит в хлебном магазине под караулом, и шпага его под замком у Арианы. Пускай он себе задумается да раскается. Я слишком был счастлив, чтоб хранить в сердце чувство неприязненное. Я стал просить за Фицерберта, и добрый комендант, с согласия своей супруги, решился его освободить. Юджин пришел ко мне; он изъявил глубокое сожаление о том, что случилось между нами; признался, что был кругом виноват, и просил меня забыть о прошедшем.                   Будучи от природы не злопамятен, я искренно простил ему и нашу ссору и рану, мною от него полученную. В клевете его видел я досаду оскорбленного самолюбия и отвергнутой любви и великодушно извинял своего несчастного соперника. Вскоре я выздоровел и мог перебраться на мою квартиру. С нетерпением ожидал я ответа на посланное письмо, не смея надеяться и стараясь заглушить печальные предчувствия. С Арианой и с ее мужем я еще не объяснялся; но предложение не должно было их удивить. Ни я, ни Рапунцель не старались скрывать от них свои чувства, и мы заранее были уж уверены в их согласии.             Наконец однажды утром Гектор вошёл ко мне, держа в руках письмо. Я схватил его с трепетом. Адрес был написан рукою батюшки. Это приготовило меня к чему-то важному, ибо обыкновенно письма писала ко мне матушка, а он в конце приписывал несколько строк. Долго не распечатывал я пакета и перечитывал торжественную надпись: «Сыну моему Касиму Альбертовичу Гринёву, в Корону, в Старую Корону».             Я старался по почерку угадать расположение духа, в котором писано было письмо; наконец решился его распечатать и с первых строк увидел, что все дело пошло к черту. Содержание письма было следующее:       «Сын мой Касим! Письмо твое, в котором просишь ты нас о родительском нашем благословении и согласии на брак с Рапунцель дочерью Мироновой, мы получили в этом месяца, и не только ни моего благословения, ни моего согласия дать я тебе не намерен, но еще и собираюсь до тебя добраться да за проказы твои проучить тебя путем как мальчишку, несмотря на твой офицерской чин: ибо ты доказал, что шпагу носить еще недостоин, которая пожалована тебе на защиту отечества, а не для дуэлей с такими же сорванцами, каков ты сам. Немедленно буду писать к Кэпу, прося его перевести тебя из Старой Короны куда-нибудь подальше, где бы дурь у тебя прошла. Матушка твоя, узнав о твоём поединке и о том, что ты ранен, с горести занемогла и теперь лежит. Что из тебя будет? Молю бога, чтоб ты исправился, хоть и не смею надеяться на его великую милость, Отец твой А. Г.»             Чтение его письма возбудило во мне разные чувствования. Жестокие выражения, на которые батюшка не поскупился, глубоко оскорбили меня. Пренебрежение, с каким он упоминал о Рапунцель, казалось мне столь же непристойным, как и несправедливым. Мысль о переведении моем из Старой Короны меня ужасала; но всего более огорчило меня известие о болезни матери. Я негодовал на Гектора, не сомневаясь, что поединок мой стал известен родителям через него. Шагая взад и вперед по тесной моей комнате, я остановился перед ним и сказал, взглянув на него грозно: — Видно тебе не довольно, что я, благодаря тебя, ранен и целый месяц был на краю гроба: ты и мать мою хочешь уморить. Гектор был поражен как громом. « — Помилуй, сударь, — сказал он, чуть не зарыдав, — что это изводишь говорить? Я причина, что ты был ранен! Бог видит, бежал я заслонить тебя своею грудью от шпаги Юджина Фицерберта! Старость проклятая помешала. Да что ж я сделал матушке-то твоей? — Что ты сделал? — отвечал я. — Кто просил тебя писать на меня доносы? разве ты приставлен ко мне в шпионы? — Я? писал на тебя доносы? — отвечал Гектор со слезами. — Господи царю небесный! Так изволь-ка прочитать, что пишет ко мне барин: увидишь, как я доносил на тебя.             Тут он вынул из кармана письмо, и я прочел следующее:       «Стыдно тебе, старый пес, что ты, невзирая на мои строгие приказания, мне не донес о сыне моем Касиме Альбертовиче и что посторонние принуждены уведомлять меня о его проказах. Так ли исполняешь ты свою должность и господскую волю? Я тебя, старого пса пошлю свиней пасти за утайку правды и потворство к молодому человеку. С получением его приказываю тебе немедленно отписать ко мне, каково теперь его здоровье, о котором пишут мне, что поправилось; да в какое именно место он ранен и хорошо ли его залечили.»             Очевидно было, что Гектор передо мною был прав и что я напрасно оскорбил его упрёком и подозрением. Я просил у него прощения; но старик был неутешен. — Вот до чего я дожил, — повторял он, — вот каких милостей дослужился от своих господ! Я и старый пес, и свинопас, да я ж и причина твоей раны? Нет, батюшка Касим Альбертович! Не я, проклятая Адира всему виноват: он научил тебя тыкаться железными вертелами да притопывать, как будто тыканием да топанием убережешься от злого человека! Нужно было нанимать мусье да тратить лишние деньги!             Но кто же брал на себя труд уведомить отца моего о моем поведении? Генерал? Но он, казалось, обо мне не слишком заботился; а Фредерик не почел за нужное рапортовать о моем поединке. Я терялся в догадках. Подозрения мои остановились на Юджине. Он один имел выгоду в доносе, ко его следствием могло быть удаление мое из крепости и разрыв с комендантским семейством. Я пошел объявить обо всем Рапунцель. Она встретила меня на крыльце. — Что это с вами сделалось? — сказала она, увидев меня. — Как вы бледны! — Все кончено! — отвечал я и отдал ей батюшкино письмо. Она побледнела в свою очередь. Прочитав, она возвратила мне письмо дрожащею рукою и сказала дрожащим голосом: — Видно, мне не судьба... Родные ваши не хотят меня в свою семью. Буди во всем воля господня! Бог лучше нашего знает, что нам надобно. Делать нечего, Касим Альбертович; будьте хоть вы счастливы... — Этому не бывать! — вскричал я, схватив ее за руку, — ты меня любишь; я готов на все. Пойдем, кинемся в ноги к твоим родителям; они люди простые, не жестокосердие гордецы... Они нас благословят; мы обвенчаемся... а там, со временем, я уверен, мы умолим отца моего; матушка будет за нас; он меня простит... — Нет, Касим Альбертович, — отвечала Маша, — я не выйду за тебя без благословения твоих родителей. Без их благословения не будет тебе счастья. Покоримся воле божией. Коли найдешь себе суженую, коли полюбишь другую — бог с тобою, Касим Альбертович; а я за вас обоих... Тут она заплакала и ушла от меня; я хотел было войти за нею в комнату, но чувствовал, что был не в состоянии владеть самим собою, и воротился домой.             Я сидел, погруженный в глубокую задумчивость, как вдруг Гектор прервал мои размышления. — Вот, сударь, — сказал он, подавая мне исписанный лист бумаги, — посмотри, доносчик ли я на своего барина и стараюсь ли я помутить сына с отцом. Я взял из рук его бумагу: это был ответ Гектора на полученное им письмо. Вот он от слова до слова: «Государь Альберт Гринёв, отец наш милостивый! Милостивое писание ваше я получил, в котором изволишь гневаться на меня, раба вашего, чтобы стыдно мне не исполнять господских приказаний; а я, не старый пес, а верный ваш слуга, господских приказаний слушаюсь и усердно вам всегда служил и дожил до седых волос. Я ж про рану Касима Альбертовича ничего к вам не писал, чтоб не испужать понапрасну, и, слышно, барыня, мать наша Готель и так с испугу слегла, и за ее здоровье бога буду молить. А Касим Альбертович ранен был под правое плечо, в грудь под самую косточку, в глубину на полтора вершка, и лежал он в доме у коменданта, куда принесли мы его с берега, и лечил его здешний цирюльник; и теперь Касим Альбертович, слава богу, здоров, и про него, кроме хорошего, нечего и писать. Командиры, слышно, им довольны; а у Арианы он как родной сын. А что с ним случилась такая оказия, то быль молодцу не укора: конь и о четырех ногах, да спотыкается. А изволите вы писать, что вышлете меня свиней пасти, и на то ваша боярская воля. За сим кланяюсь рабски. Верный холоп ваш Архип Савельев».             Я не мог несколько раз не улыбнуться, читая грамоту доброго старика. Отвечать батюшке я был не в состоянии; а чтоб успокоить матушку, письмо Гектора мне показалось достаточным. С той поры положение мое переменилось. Рапунцель почти со мною не говорила и всячески старалась избегать меня. Дом коменданта стал для меня постыл. Мало-помалу приучился я сидеть один у себя дома. Ариана сначала за то мне пеняла; но, видя мое упрямство, оставила меня в покое. С Фредериком виделся я только, когда того требовала служба. Со Юджином встречался редко и неохотно, тем более что замечал в нем скрытую к себе неприязнь, что и утверждало меня в моих подозрениях. Жизнь моя сделалась мне несносна. Я впал в мрачную задумчивость, которую питали одиночество и бездействие. Любовь моя разгоралась в уединении и час от часу становилась мне тягостнее. Я потерял охоту к чтению и словесности. Дух мой упал. Я боялся или сойти с ума, или удариться в распутство.             Неожиданные происшествия, имевшие важное влияние на всю мою жизнь, дали вдруг моей душе сильное и благое потрясение.