Пугачевщина

            Прежде нежели приступлю к описанию странных происшествий, коим я был свидетель, я должен сказать несколько слов о положении, в котором находилась Корона в конце 1773 года.             Сия обширный и богатый город обитаемый был множеством полудиких народов, признавших еще недавно владычество немецких государев. Их поминутные возмущения, непривычка к законам и гражданской жизни, легкомыслие и жестокость требовали со стороны правительства непрестанного надзора для удержания их в повиновении. Крепости выстроены были в местах, признанных удобными, заселены по большей части сепаратистами, давнишними обладателями яицких берегов. Но яицкие сепаратисты, долженствовавшие охранять спокойствие и безопасность ихнего края, с некоторого времени были сами для правительства неспокойными и опасными подданными.             В 1772 году произошло возмущение в их главном городке. Причиною тому были строгие меры, предпринятые генерал-майором, дабы привести войско к должному повиновению. Следствием было варварское убиение генерала, своевольная перемена в управлении и, наконец, усмирение бунта картечью и жестокими наказаниями.Это случилось несколько времени перед прибытием моим в Старую Корону. Все было уже тихо или казалось таковым; начальство слишком легко поверило мнимому раскаянию лукавых мятежников, которые злобствовали втайне и выжидали удобного случая для возобновления беспорядков. Обращаюсь к своему рассказу.             Однажды вечером (это было в начале октября 1773 года) сидел я дома один, слушая вой осеннего ветра и смотря в окно на тучи, бегущие мимо луны. Пришли меня звать от имени Фредерика. Я тотчас отправился. У коменданта нашел я Юджина, Квирина и урядника. В комнате не было ни Арианы, ни Рапунцель. Комендант со мною поздоровался с видом озабоченным. Он запер двери, всех усадил, кроме урядника, который стоял у дверей, вынул из кармана бумагу и сказал нам: — Господа офицеры, важная новость! Слушайте, что пишет генерал.             Тут он надел очки и прочел следующее: «Господину коменданту Старой Короны, Капитану Миронову. По секрету. Сим извещаю вас, что убежавший из-под караула сепаратист и раскольник Эндрю, учиня непростительную дерзость принятием на себя имени покойного императора Эдмунда, собрал злодейскую шайку, произвел возмущение в селениях и уже взял и разорил несколько крепостей, производя везде грабежи и смертные убийства. Того ради, с получением сего, имеете вы, господин капитан, немедленно принять надлежащие меры к отражению помянутого злодея и самозванца, а буде можно и к совершенному уничтожению оного, если он обратится на крепость, вверенную вашему попечению». — Принять надлежащие меры! — сказал Фредерик, снимая очки и складывая бумагу. — Слышь ты, легко сказать. Злодей-то, видно, силен; а у нас всего сто тридцать человек, не считая казаков, на которых плоха надежда, не в укор буди тебе сказано, Стэн. (Урядник усмехнулся.) Однако делать нечего, господа офицеры! Будьте исправны, учредите караулы да ночные дозоры; в случае нападения запирайте ворота да выводите солдат. Ты, Стэн, смотри крепко за своими казаками. Пушку осмотреть да хорошенько вычистить. А пуще всего содержите все это в тайне, чтоб в крепости никто не мог о том узнать преждевременно.             Раздав сии повеления, Фредерик нас распустил. Я вышел вместе со Юджиным, рассуждая о том, что мы слышали. — Как ты думаешь, чем это кончится? — спросил я его. — Бог знает, — отвечал он, — посмотрим. Важного покамест еще ничего не вижу. Если же...             Тут он задумался и в рассеянии стал насвистывать французскую арию. Несмотря на все наши предосторожности, весть о появлении Эндрю разнеслась по крепости. Фредерик, хоть и очень уважал свою супругу, но ни за что на свете не открыл бы ей тайны, вверенной ему по службе. Получив письмо от генерала, он довольно искусным образом выпроводил Ариану, сказав ей, будто бы отец Брок получил из Короны какие-то чудные известия, которые содержит в великой тайне. Ариана тотчас захотела отправиться в гости к попадье и, по совету Фредерика, взяла с собою и Рапунцель, чтоб ей не было скучно одной. Фредерик, оставшись полным хозяином, тотчас послал за нами, а Фрейли запер в чулан, чтоб она не могла нас подслушать.             Ариана возвратилась домой, не успев ничего выведать от попадьи, и узнала, что во время ее отсутствия было у Фредерика совещание и что Фрейли была под замком. Она догадалась, что была обманута мужем, и приступила к нему с допросом. Но Фредерик приготовился к нападению. Он нимало не смутился и бодро отвечал своей любопытной сожительнице: — А слышь ты, матушка, бабы наши вздумали печи топить соломою; а как от того может произойти несчастье, то я и отдал строгий приказ впредь соломою бабам печей не топить, а топить хворостом и валежником. — А для чего ж было тебе запирать Фрейли? — спросила Ариана. — За что бедная девка просидела в чулане, пока мы не воротились? Фредерик не был приготовлен к таковому вопросу; он запутался и пробормотал что-то очень нескладное. Ариана увидела коварство своего мужа; но, зная, что ничего от него не добьется, прекратила свои вопросы и завела речь о соленых огурцах, которые Виллоу приготовляла совершенно особенным образом. Во всю ночь Ариана не могла заснуть и никак не могла догадаться, что бы такое было в голове ее мужа, о чем бы ей нельзя было знать.             На другой день, возвращаясь от обедни, она увидела Квирина, который вытаскивал из пушки тряпки, камушки, щепки, бабки и сор всякого рода, запиханный в нее ребятишками. — Что бы значили эти военные приготовления? — думала Ариана, — уж не ждут ли нападения от сепаратистов? Но неужто Фредерик стал бы от меня таить такие пустяки?             Она кликнула Квирина, с твердым намерением выведать от него тайну, которая мучила ее дамское любопытство. Ариана сделала ему несколько замечаний касательно хозяйства, как судья, начинающий следствие вопросами посторонними, дабы сперва усыпить осторожность ответчика. Потом, помолчав несколько минут, она глубоко вздохнула и оказала, качая головою: — Господи боже мой! Вишь какие новости! Что из этого будет? — И, матушка! — отвечал Квирин. — Бог милостив: солдат у нас довольно, пороху много, пушку я вычистил. Авось дадим отпор Эндрю. Господь не выдаст, свинья не съест! — А что за человек этот Эндрю? — спросила Ариана.             Тут Квирин заметил, что проговорился, и закусил язык. Но уже было поздно. Ариана принудила его во всем признаться, дав ему слово не рассказывать о том никому. Ариана сдержала свое обещание и никому не сказала ни одного слова, кроме как попадье, и то потому только, что корова ее ходила еще в степи и могла быть захвачена злодеями. Вскоре все заговорили о Эндрю. Толки были различны. Комендант послал урядника с поручением разведать хорошенько обо всем по соседним селениям и крепостям. Урядник возвратился через два дня и объявил, что в степи верст за шестьдесят от крепости видел он множество огней и слышал что идет неведомая сила. Впрочем, не мог он сказать ничего положительного, потому что ехать дальше побоялся.             В крепости между людьми заметно стало необыкновенное волнение; во всех улицах они толпились в кучки, тихо разговаривали между собою и расходились, увидя драгуна или гарнизонного солдата. Посланы были к ним лазутчики. Найджел, крещеный, сделал коменданту важное донесение. Показания урядника, по словам Найджела, были ложны: по возвращении своем лукавый немец объявил своим товарищам, что он был у бунтовщиков, представлялся самому их предводителю, который допустил его к своей руке и долго с ним разговаривал. Комендант немедленно посадил урядника под караул, а Найджела назначил на его место. Эта новость принята была людьми с явным неудовольствием. Они громко роптали, и Квирин, исполнитель комендантского распоряжения, слышал своими ушами, как они говорили: — Вот ужо тебе будет, гарнизонная крыса!             Комендант думал в тот же день допросить своего арестанта; но урядник бежал из-под караула, вероятно при помощи своих единомышленников. Новое обстоятельство усилило беспокойство коменданта. Схвачен был сепаратист с возмутительными листами. По сему случаю комендант (Фредерик) думал опять собрать своих офицеров и для того хотел опять удалить Ариану под благовидным предлогом. Но как Фредерик был человек самый прямодушный и правдивый, то и не нашел другого способа, кроме как единожды уже им употреблении. — Слышь ты, Ариана, — сказал он ей покашливая. — Отец Брок получил, говорят, из города...» — Полно врать, Фредерик, — перервала Ариана, — ты, знать, хочешь собрать совещание да без меня потолковать об Эндрю; да лих не проведешь! Фредерик вытаращил глаза. — Ну, матушка, — сказал он, — коли ты уже все знаешь, так, пожалуй, оставайся; мы потолкуем и при тебе. — То-то, батько мой, — отвечала она, — не тебе бы хитрить; посылай-ка за офицерами.             Мы собрались опять. Фредерик в присутствии жены прочел нам воззвание Эндрю, писанное каким-нибудь полуграмотным казаком. Разбойник объявлял о своем намерении немедленно идти на нашу крепость; приглашал казаков и солдат в свою шайку, а командиров увещевал не сопротивляться, угрожая казнью в противном случае. Воззвание написано было в грубых, но сильных выражениях и должно было произвести опасное впечатление на умы простых людей. — Каков мошенник! — воскликнула Ариана. — Что смеет еще нам предлагать! Выйти к нему навстречу и положить к ногам его знамена! Ах он собачий сын! Да разве не знает он, что мы уже сорок лет в службе и всего, слава богу, насмотрелись? Неужто нашлись такие командиры, которые послушались разбойника? — Кажется, не должно бы, — отвечал Фредерик. — А слышно, злодей завладел уж многими крепостями. — Видно, он в самом деле силен, — заметил Швабрин. — А вот сейчас узнаем настоящую его силу, — сказал Фредерик. — Василиса Егоровна, дай мне ключ от анбара. Квирин, приведи-ка сепаратиста да прикажи Найджелу принести сюда плетей. — Постой, Фредерик, — сказала Ариана, вставая с места. — Дай уведу Рапунцель куда-нибудь из дому; а то услышит крик, перепугается. Да и я, правду сказать, не охотница до розыска. Счастливо оставаться.             Пытка в старину так была укоренена в обычаях судопроизводства, что благодетельный указ, уничтоживший оную, долго оставался безо всякого действия. Думали, что собственное признание преступника необходимо было для его полного обличения, — мысль не только неосновательная, но даже и совершенно противная здравому юридическому смыслу: ибо, если отрицание подсудимого не приемлемо в доказательство его невинности, то признание его и того менее должно быть доказательством его виновности. Даже и ныне случается мне слышать старых судей, жалеющих об уничтожении варварского обычая. В наше же время никто не сомневался в необходимости пытки, ни судьи, ни подсудимые.             Итак, приказание коменданта никого из нас не удивило и не встревожило. Квирина отправился за сепаратистом, который сидел в анбаре под ключом у Арианы, и через несколько минут невольника привели в переднюю. Комендант велел его к себе представить.             Сепаратист с трудом шагнул через порог (он был в колодке) и, сняв высокую свою шапку, остановился у дверей. Я взглянул на него и содрогнулся. Никогда не забуду этого человека. Ему казалось лет за семьдесят. У него не было ни носа, ни ушей. Голова его была выбрита; вместо бороды торчало несколько седых волос; он был малого росту, тощ и сгорблен; но узенькие глаза его сверкали еще огнем. — Эхе! — сказал Фредерик, узнав, по страшным его приметам, одного из бунтовщиков, наказанных в 1741 году. — Да ты, видно, старый волк, побывал в наших капканах. Ты, знать, не впервой уже бунтуешь, коли у тебя так гладко выстрогана башка. Подойди-ка поближе; говори, кто тебя подослал? Старый сепаратист молчал и глядел на коменданта с видом совершенного бессмыслия. — Что же ты молчишь? — продолжал Фредерик, — али бельмес по-немецки не разумеешь? Найджел, спроси-ка у него по-вашему, кто его подослал в нашу крепость?             Найджел повторил на итальянском языке вопрос Фредерик. Но сепаратист глядел на него с тем же выражением и не отвечал ни слова. — Якши, — сказал комендант, — ты у меня заговоришь. Ребята! сымите-ка с него дурацкий полосатый халат да выстрочите ему спину. Смотри ж, Найджел: хорошенько его! Два инвалида стали сепаратиста раздевать. Лицо несчастного изобразило беспокойство. Он оглядывался на все стороны, как зверок, пойманный детьми. Когда ж один из инвалидов взял его руки и, положив их себе около шеи, поднял старика на свои плечи, а Найджел взял плеть и замахнулся, — тогда сепаратист застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл рот, в котором вместо языка шевелился короткий обрубок. Все были поражены. — Ну, — сказал Фредерик, — видно, нам от него толку не добиться. Найджел, отведи сепаратиста в анбар. А мы, господа, кой о чем еще потолкуем.             Мы стали рассуждать о нашем положении, как вдруг Ариана вошла в комнату, задыхаясь и с видом чрезвычайно встревоженным. — Что это с тобою сделалось? — спросил изумленный Фредерик. — Батюшки, беда! — отвечала Ариана. — Нижнеозерная взята сегодня утром. Работник отца Брока сейчас оттуда воротился. Он видел, как ее брали. Комендант и все офицеры перевешаны. Все солдаты взяты в полон. Того и гляди злодеи будут сюда.             Неожиданная весть сильно меня поразила. Комендант Нижнеозерной крепости, тихий и скромный молодой человек, был мне знаком: месяца за два перед тем проезжал он из Короны с молодой своей женою и останавливался у Фредерика. Нижнеозерная находилась от нашей крепости верстах в двадцати пяти. С часу на час должно было и нам ожидать нападения Эндрю. Участь Рапунцель живо представилась мне, и сердце у меня так и замерло. — Послушайте, Фредерик! — сказал я коменданту. — Долг наш защищать крепость до последнего нашего издыхания; об этом и говорить нечего. Но надобно подумать о безопасности женщин. Отправьте их в Корону, если дорога еще свободна, или в отдаленную, более надежную крепость, куда злодеи не успели бы достигнуть.             Фредерик оборотился к жене и сказал ей: — А слышь ты, матушка, и в самом деле, не отправить ли вас подале, пока не управимся мы с бунтовщиками? — И, пустое! — сказала Ариана. — Где такая крепость, куда бы пули не залетали? Чем Старая Корона ненадежна? Слава богу, двадцать второй год в ней проживаем. Видали всех: авось и от Эндрю отсидимся! — Ну, матушка, — возразил Фредерик, — оставайся, пожалуй, коли ты на крепость нашу надеешься. Да с Рапунцель то что нам делать? Хорошо, коли отсидимся или дождемся курса; ну, а коли злодеи возьмут крепость? — Ну, тогда... — Тут Ариана заикнулась и замолчала с видом чрезвычайного волнения. — Нет, Ариана, — продолжал комендант, замечая, что слова его подействовали, может быть, в первый раз в его жизни. — Рапунцель здесь оставаться не надо. Отправим ее в Корону к ее крестной матери: там и войска и пушек довольно, и стена каменная. Да и тебе советовал бы с нею туда же отправиться; даром, что ты старуха, а посмотри, что с тобою будет, коли возьмут фортецию приступом. — Добро, — сказала Ариана, — так и быть, отправим Рапунцель. А меня и во сне не проси: не поеду. Нечего мне под старость лет расставаться с тобою да искать одинокой могилы на чужой сторонке. Вместе жить, вместе и умирать. — И то дело, — сказал комендант. — Ну, медлить нечего. Ступай готовить Рапунцель в дорогу. Завтра чем свет ее и отправим; да дадим ей и конвой, хоть людей лишних у нас и нет. Да где же Рапунцель? — У Виллоу, — отвечала Ариана. — Ей сделалось дурно, как услышала о взятии Нижнеозерной; боюсь, чтобы не занемогла. Господи владыко, до чего мы дожили!             Ариана ушла хлопотать об отъезде дочери. Разговор у коменданта продолжался; но я уже в него не мешался и ничего не слушал. Рапунцель явилась к ужину бледная и заплаканная. Мы отужинали молча и встали из-за стола скорее обыкновенного; простясь со всем семейством, мы отправились по домам. Но я нарочно забыл свою шпагу и воротился за нею: я предчувствовал, что застану Рапунцель одну. В самом деле, она встретила меня в дверях и вручила мне шпагу. — Прощайте, Касим Альбертович! — сказала она мне со слезами. — Меня посылают в Корону. Будьте живы и счастливы; может быть, господь приведет нас друг с другом увидеться; если же нет... Тут она зарыдала. Я обнял ее. — Прощай, ангел мой, — сказал я, — прощай, моя милая, моя желанная! Что бы со мною ни было, верь, что последняя моя мысль и последняя молитва будет о тебе! Маша рыдала, прильнув к моей груди. Я с жаром ее поцеловал и поспешно вышел из комнаты.