Приступ

            В эту ночь я не спал и не раздевался. Я намерен был отправиться на заре к воротам, откуда Рапунцель должна была выехать из Старой Короны, и там проститься с нею в последний раз. Я чувствовал в себе великую перемену: волнение души моей было мне гораздо менее тягостно, нежели то уныние, в котором еще недавно был я погружен. Я не мог поверить что вижу с Рапунцель последний раз. С грустию разлуки сливались во мне и неясные, но сладостные надежды, и нетерпеливое ожидание опасностей, и чувства благородного честолюбия.             Ночь прошла незаметно. Я хотел уже выйти из дому, как вдруг дверь моя отворилась и ко мне явился капрал с донесением, что наши казаки ночью выступили из крепости, взяв насильно с собою Найджела, и что около крепости разъезжают неведомые люди. Мысль, что Рапунцель не успеет выехать из Старой Короны, ужаснула меня; я поспешно дал капралу несколько наставлений и тотчас бросился к коменданту.             Уж рассветало. Я летел по улице, как услышал, что зовут меня. Я остановился. — Куда вы? — сказал Квирин, догоняя меня.— Фредерик на валу и послал меня за вами. Эндрю идёт. — Уехала ли Рапунцель? — спросил я с сердечным трепетом. — Не успела, — отвечал Квирин, — дорога в Корону отрезана; крепость окружена. Плохо, Касим Альбертович!             Мы пошли на вал, возвышение, образованное природой и укрепленное частоколом. Там уже толпились все жители крепости. Гарнизон стоял в ружье. Пушку туда перетащили накануне. Фредерик расхаживал перед своим малочисленным строем. Близость опасности одушевляла старого воина бодростью необыкновенной. По степи, не в дальнем расстоянии от крепости, разъезжали человек двадцать верхами. Они, казалось, казаки, но между ими находились и сепаратист, которых легко можно было распознать по их рысьим шапкам и по колчанам. Фредерик обошел свое войско, говоря солдатам: — Ну, детушки, постоим сегодня за матушку государыню и докажем всему свету, что мы люди бравые и присяжные! Солдаты громко изъявили усердие. Швабрин стоял подле меня и пристально глядел на неприятеля. Люди, разъезжающие в степи, заметя движение в крепости, съехались в кучку и стали между собою толковать.                         Комендант велел Квирину навести пушку на их толпу и сам приставил фитиль. Ядро зажужжало и пролетело над ними, не сделав никакого вреда. Наездники, рассеясь, тотчас ускакали из виду, и степь опустела.             Тут явилась на валу Ариана и с нею Рапунцель, не хотевшая отстать от нее. — Ну, что? — сказала Ариана. — Каково идет баталья? Где же неприятель? — Неприятель недалече, — отвечал Фредерик. — Бог даст, все будет ладно. Что, Рапунцель, страшно тебе? — Нет, папенька, — отвечала Рапунцель, — дома одной страшнее. Тут она взглянула на меня и с усилием улыбнулась. Я невольно стиснул рукоять моей шпаги, вспомнив, что накануне получил ее из ее рук, как бы на защиту моей любезной. Сердце мое горело. Я воображал себя ее рыцарем. Я жаждал доказать, что был достоин ее доверенности, и с нетерпением стал ожидать решительной минуты.             В это время из-за высоты, находившейся в полуверсте от Старой Короны, показались новые конные толпы, и вскоре степь усеялась множеством людей, вооруженных копьями и сайдаками. Между ими на белом коне ехал человек в красном кафтане, с обнаженной саблею в руке: это был сам Эндрю. Он остановился; его окружили, и, как видно, по его повелению, четыре человека отделились и во весь опор подскакали под самую крепость. Мы в них узнали своих изменников. Один из них держал под шапкой лист бумаги; у другого на копье воткнута была голова Найджела, которую, стряхнув, перекинул он к нам через частокол. Голова бедного калмыка упала к ногам Фредерика. Изменники кричали: — Не стреляйте; выходите вон к государю. Государь здесь! — Вот я вас! — закричал Фредерик. — Ребята! стреляй!             Солдаты наши дали залп. Казак, державший письмо, зашатался и свалился с лошади; другие поскакали назад. Я взглянул на Рапунцель. Пораженная видом окровавленной головы Найджела, оглушена залпом, она казалась без памяти. Фредерик подозвал капрала и велел ему взять лист из рук убитого казака. Капрал вышел в поле и возвратился, ведя под уздцы лошадь убитого. Он вручил Фредерику письмо.             Фредерик прочел его про себя и разорвал потом в клочки. Между тем мятежники, видимо, приготовлялись к действию. Вскоре пули начали свистать около наших ушей, и несколько стрел воткнулись около нас в землю и в частокол. — Ариана! — крикнул Фредерик. — Здесь не бабье дело; уведи Рапунцель; видишь: девка ни жива ни мертва. Ариана, присмиревшая под пулями, взглянула на степь, на которой заметно было большое движение; потом оборотилась к мужу и сказала ему: — Фредерик, в жизни и смерти бог волен: благослови Рапунцель. Рапунцель, подойди к отцу.             Маша, бледная и трепещущая, подошла к Фредерику, стала на колени и поклонилась ему в землю. Старый комендант перекрестил ее трижды; потом поднял и, поцеловав, сказал ей изменившимся голосом: — Ну, Рапунцель, будь счастлива. Молись богу: он тебя не оставит. Коли найдется добрый человек, дай бог вам любовь да совет. Живите, как жили мы с Арианой. Ну, прощай, Рапунцель. Ариана, уведи же ее поскорей. Рапунцель в этот момент кинулась ему на шею и зарыдала от боли. — Поцелуемся ж и мы, — сказала, заплакав, Ариана. — Прощай, мой Фредерик. Отпусти мне, коли в чем я тебе досадила! — Прощай, прощай, Аринушка! — сказал Фредерик, обняв свою старуху. — Ну, довольно! Ступайте, ступайте домой; да коли успеешь, надень на Рапунцель сарафан. Ариана с дочерью удалились. Я глядел вослед Рапунцель; она оглянулась и кивнула мне головой. Тут             Фредерик оборотился к нам, и все внимание его устремилось на неприятеля. Мятежники съезжались около своего предводителя и вдруг начали слезать с лошадей. — Теперь стойте крепко, — сказал комендант, — будет приступ... В эту минуту раздался страшный визг и крики; мятежники бегом бежали к крепости. Пушка наша заряжена была картечью. Фредерик подпустил их на самое близкое расстояние и вдруг выпалил опять. Картечь хватила в самую середину толпы. Мятежники отхлынули в обе стороны и попятились. Предводитель их остался один впереди... Он махал саблею и, казалось, с жаром их уговаривал... Крик и визг, умолкнувшие на минуту, тотчас снова возобновились. — Ну, ребята, — сказал Фредерик, — теперь отворяй ворота, бей в барабан. Ребята! вперед, на вылазку, за мною! Комендант, Квирин и я мигом очутились за крепостным валом; но обробелый гарнизон не тронулся. — Что ж вы, детушки, стоите? — закричал Фредерик. — Умирать так умирать: дело служивое! В эту минуту мятежники набежали на нас и ворвались в Старую Корону. Барабан умолк; гарнизон бросил ружья; меня сшибли было с ног, но я встал и вместе с мятежниками вошёл в крепость. Фредерик, раненный в голову, стоял в кучке злодеев, которые требовали от него ключей. Я бросился было к нему на помощь: несколько дюжих казаков схватили меня и связали кушаками, приговаривая: — Вот ужо вам будет, государевым ослушникам! Нас потащили по улицам; жители выходили из домов с хлебом и солью. Раздавался колокольный звон. Вдруг закричали в толпе, что государь на площади ожидает пленных и принимает присягу. Народ повалил на площадь; нас погнали туда же.             Эндрю сидел в креслах на крыльце комендантского дома. На нем был красный казацкий кафтан, обшитый галунами. Высокая соболья шапка с золотыми кистями была надвинута на его сверкающие глаза. Лицо его показалось мне знакомо. Казацкие старшины окружали его. Отец Брок, бледный и дрожащий, стоял у крыльца, с крестом в руках, и, казалось, молча умолял его за предстоящие жертвы. На площади ставили наскоро виселицу.                   Когда мы приближались, сепаратисты разогнали народ и нас представили Хьюберту. Колокольный звон утих; настала глубокая тишина. « — Который комендант? — спросил самозванец. Наш урядник выступил из толпы и указал на Фредерика. Эндрю грозно взглянул на старика и сказал ему: — Как ты смел противиться мне, своему государю? Фредерик, изнемогая от раны, собрал последние силы и отвечал твердым голосом: — Ты мне не государь, ты вор и самозванец, слышь ты! Эндрю мрачно нахмурился и махнул белым платком. Несколько сепаратистов подхватили старого капитана и потащили к виселице. На ее перекладине очутился верхом изувеченный человек, которого допрашивали мы накануне. Он держал в руке верёвку, и через минуту увидел я бедного Фредерика, вздернутого на воздух. Тогда привели к Хьюберту Квирина. — Присягай, — сказал ему Эндрю, — государю Эдмунду! — Ты нам не государь, — отвечал Квирин, повторяя слова своего капитана. — Ты, дядюшка, вор и самозванец! Пугачев махнул опять платком, и добрый поручик повис подле своего старого начальника.             Очередь была за мною. Я глядел смело на Эндрю, готовясь повторить ответ великодушных моих товарищей. Тогда, к не описанному моему изумлению, увидел я среди мятежных старшин Юджина, обстриженного в кружок и в казацком кафтане. Он подошёл к Хьюберту и сказал ему на ухо несколько слов. — Вешать его! — сказал Эндрю, не взглянув уже на меня. Мне накинули на шею петлю. Я стал читать про себя молитву, принося богу искреннее раскаяние во всех моих прегрешениях и моля его о спасении всех близких моему сердцу. Меня притащили под виселицу. — Не бойся, не бойся, — повторяли мне губители, может быть и вправду желая меня ободрить. Вдруг услышал я крик: — Постойте, окаянные! погодите!.. Палачи остановились. Гляжу: Гектор лежит в ногах у Эндрю. Отец родной! — говорил бедный дядька. — Что тебе в смерти барского дитяти? Отпусти его; за него тебе выкуп дадут; а для примера и страха ради вели повесить хоть меня старика! Эндрю дал знак, и меня тот час развязали и оставили. — Батюшка наш тебя милует, — говорили мне. В эту минуту не могу сказать, чтоб я обрадовался своему избавлению, не скажу, однако ж, чтоб я о нем и сожалел. Чувствования мои были слишком смутны. Меня снова привели к самозванцу и поставили перед ним на колени. Пугачев протянул мне жилистую свою руку. — Целуй руку, целуй руку! — говорили около меня. Но я предпочел бы самую лютую казнь такому подлому унижению. — Батюшка Касим Альбертович! — шептал Гектор, стоя за мною и толкая меня. — Не упрямься! Сто тебе стоит? Плюнь да поцелуй у злод... тьфу! Поцелуй у него ручку. Я не шевелился. Эндрю опустил руку, сказав с усмешкою: — Его благородие, знать, одурел от радости. Поднимите его! Меня подняли и оставили на свободе. Я стал смотреть на продолжение ужасной комедии.             Жители начали присягать. Они подходили один за другим, целуя распятие и потом кланяясь самозванцу. Гарнизонные солдаты стояли тут же. Ротный портной, вооруженный тупыми своими ножницами, резал у них косы.             Они, отряхиваясь, подходили к руке Эндрю, который объявлял им прощение и принимал в свою шайку. Все это продолжалось около трех часов. Наконец Эндрю встал с кресел и сошел с крыльца в сопровождении своих старшин. Ему подвели белого коня, украшенного богатой сбруей. Два сепаратиста взяли его под руки и посадили на седло. Он объявил отцу Броку, что будет обедать у него.             В эту минуту раздался женский крик. Несколько сепаратистов вытащили на крыльцо Ариану, растрепанную и раздетую почти до гола. Один из них успел уже нарядиться в ее душе грейку. Другие таскали перины, сундуки, чайную посуду, белье и всю рухлядь. — Батюшки мои! — кричала бедная старушка. — Отпустите душу на покаяние. Отцы родные, отведите меня к Фредерику. Вдруг она взглянула на виселицу и узнала своего мужа. — Злодеи! — закричала Ариана в исступлении. — Что это вы с ним сделали? Свет ты мой, Фредерик, удалая солдатская головушка! Не тронули тебя ни штыки прусские, ни пули турецкие; не в честном бою положил ты свой живот, а сгинул от беглого каторжника! — Унять старую ведьму! — сказал Хьюберт. Тут молодой сепаратист ударил ей саблей по голове, и она упала мертвая на ступени крыльца. Эндрю уехал; народ бросился за ним.