Незваный гость

            Площадь опустела. Я все стоял на одном месте и не мог привести в порядок мысли, смущенные столь ужасными впечатлениями. Неизвестность о судьбе Рапунцель пуще всего меня мучила. Где она? Что с нею? Успела ли спрятаться? Надежно ли ее убежище?.. Полный тревожными мыслями, я вошел в комендантский дом... Все было пусто; стулья, столы, сундуки были переломаны. Посуда перебита и все растаскано. Я взбежал по маленькой лестнице, которая вела в светлицу, и в первый раз отроду вошёл в комнату Рапунцель. Я увидел ее постелю, перерытую разбойниками, шкап был разломан и ограблен, лампадка теплилась еще перед опустелым кивотом. Уцелело и зеркальце, висевшее в простенке... Где ж была хозяйка этой смиренной, девической кельи? Страшная мысль мелькнула в уме моем: я вообразил ее в руках у разбойников... Сердце мое сжалось... Я горько заплакал и громко произнес имя Рапунцель... В эту минуту послышался легкий шум, и из-за шкапа явилась Фрейли, бледная и трепещущая. — Ах, Касим Альбертович! — сказала она, сплеснув руками. — Какой денек! какие страсти!.. — А Рапунцель? — спросил я нетерпеливо, — что Рапунцель? — Она жива, — отвечала Фрейли. — Она спрятана у Виллоу. — У Виллоу! — вскричал я с ужасом. — Боже мой! да там Эндрю!..             Я бросился вон из комнаты, мигом очутился на улице и опрометью побежал в дом священника, ничего не видя и не чувствуя. Там раздавались крики, хохот и песни... Эндрю пировал с своими товарищами. Фрейли прибежала туда же за мною. Я подослал ее вызвать тихонько Виллоу. Через минуту попадья вышла ко мне в сени с пустым штофом в руках. — Ради бога! Где Рапунцель? — спросил я с неизъяснимым волнением. — Лежит, моя голубушка, у меня на кровати, там за перегородкой, — отвечала Виллоу. — Ну, Касим Альбертович, чуть было не стряслась беда, да, слава богу, все прошло благополучно: злодей только что уселся обедать, как она, моя бедняжка, очнется да застонет!.. Я так и обмерла. Он услышал: — А кто это у тебя охает, старуха? Я вору в пояс: — Племянница моя, государь; захворала, лежит, вот уж другая неделя. — А молода твоя племянница? — Молода, государь. — сказала Виллоу нервно — А покажи-ка мне, старуха, свою племянницу. — У меня сердце так и ёкнуло, да нечего было делать. — Изволь, государь; только девка-то не сможет встать и прийти к твоей милости. — Ничего, старуха, я и сам пойду погляжу. И ведь пошел окаянный за перегородку; как ты думаешь! Ведь отдернул занавес, взглянул ястребиными своими глазами! — и ничего... бог вынес! А веришь ли, я и батька мой так уж и приготовились к мученической смерти. К счастью, она, моя голубушка, не узнала его. Господи владыко, дождались мы праздника! Нечего сказать! бедный Фредерик! Кто бы подумал!.. А Ариана-то? А Квирин-то? Его-то за что?.. Как это вас пощадили? А каков Юджин Фицерберт? Ведь постригся в кружок и теперь у нас тут же с ними пирует! Проворен, нечего сказать. А как сказала я про больную племянницу, так он, веришь ли, так взглянул на меня, как бы ножом насквозь; однако не выдал, спасибо ему и за то.             В эту минуту раздались пьяные крики гостей и голос отца Брока. Гости требовали вина, хозяин кликал сожительницу. Виллоу расхлопоталась. — Ступайте себе домой, Касим Альбертович, — сказала она, — теперь не до вас; у злодеев попойка идет. Беда, попадетесь под пьяную руку. Прощайте, Касим Альбертович. Что будет то будет; авось бог не оставит.             Виллоу ушла. Несколько успокоенный, я отправился к себе на квартиру. Проходя мимо площади, я увидел несколько сепаратистов, которые теснились около виселицы и стаскивали сапоги с повешенных; с трудом удержал я порыв негодования, чувствуя бесполезность заступления. По крепости бегали разбойники, грабя офицерские дома. Везде раздавались крики пьянствующих мятежников. Я пришел домой. Гектор встретил меня у порога. — Слава богу! — вскричал он, увидя меня. — Я было думал, что злодеи опять тебя подхватили. Ну, батюшка Касим Альбертович! Веришь ли? Все у нас разграбили, мошенники: платье, белье, вещи, посуду — ничего не оставили. Да что уж! Слава богу, что тебя живого отпустили! А узнал ли ты, сударь, атамана? — Нет, не узнал; а кто ж он такой? — Как, батюшка? Ты и позабыл того пьяницу, который выманил у тебя тулуп на постоялом дворе? Заячий тулупчик совсем новенький; а он, бестия, его так и распорол, напяливая на себя!             Я изумился. В самом деле сходство Эндрю с моим вожатым было разительно. Я удостоверился, что у Эндрю и у вожатого были одно и то же лицо, и понял тогда причину пощады, мне оказанной. Я не мог не подивиться странному сцеплению обстоятельств: детский тулуп, подаренный бродяге, избавлял меня от петли, и пьяница, шатающийся по постоялым дворам, осаждал крепости и потрясал государством! — Не изволишь ли покушать? — спросил Гектор, неизменный в своих привычках. — Дома ничего нет; пойду пошарю да что-нибудь тебе изготовлю.             Оставшись один, я погрузился в размышления. Что мне было делать? Оставаться в крепости, подвластной злодею, или следовать за его шайкой было неприлично офицеру. Долг требовал, чтобы я явился туда, где служба моя могла еще быть полезна отечеству в настоящих затруднительных обстоятельствах... Но любовь сильно советовала мне оставаться при Рапунцель и быть ей защитником и покровителем. Хотя я и предвидел скорую и несомненную перемену в обстоятельствах, но все же не мог не трепетать, воображая опасность ее положения.             Размышления мои были прерваны приходом одного из сепаратистов, который прибежал с объявлением, что «великий государь требует тебя к себе». — Где же он? — спросил я, готовясь повиноваться. — В комендантском, — отвечал сепаратист. — После обеда батюшка наш отправился в баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, по всему видно, что персона знатная: за обедом скушать изволил двух жареных поросят, а парится так жарко, что и Влад (один раз только появится) не вытерпел, отдал веник Фомке (тоже появится один раз) да насилу холодной водой откачался. Нечего сказать: все приемы такие важные... А в бане, слышно, показывал царские свои знаки на грудях: на одной двуглавый орел, величиною с пятак, а на другой персона его.             Я не почел нужным оспаривать мнения сепаратиста и с ним вместе отправился в комендантский дом, заранее воображая себе свидание с Эндрю (есть шипперы Эндрю/Кассандра) и стараясь предугадать, чем оно кончится.             Начинало смеркаться, когда пришел я к комендантскому дому. Виселица с своими жертвами страшно чернела. Тело бедной Арианы все еще валялось под крыльцом, у которого два сепаратиста стояли на карауле. Сепаратист, приведший меня, отправился про меня доложить и, тотчас же воротившись, ввел меня в ту комнату, где накануне так нежно прощался я с Рапунцель.             Необыкновенная картина мне представилась: за столом, накрытым скатертью и установленным штофами и стаканами, Эндрю и человек десять казацких старшин сидели, в шапках и цветных рубашках, разгоряченные вином, с красными лицами и блистающими глазами. Между ими не было ни Юджина, ни нашего урядника, новобраных изменников. — А, ваше благородие! — сказал Эндрю, увидя меня. — Добро пожаловать; честь и место, милости просим. Собеседники потеснились. Я молча сел на краю стола. Сосед мой, молодой немец, стройный и красивый, налил мне стакан простого вина, до которого я не коснулся. С любопытством стал я рассматривать сборище. Эндрю на первом месте сидел, облокотись на стол и подпирая черную бороду своим широким кулаком. Черты лица его, правильные и довольно приятные, не изъявляли ничего свирепого. Он часто обращался к человеку лет пятидесяти, называя его то графом, то Тимофеевичем, а иногда величая его дядюшкою. Все обходились между собою как товарищи и не оказывали никакого особенного предпочтения своему предводителю. Разговор шел об утреннем приступе, об успехе возмущения и о будущих действиях. Каждый хвастал, предлагал свои мнения и свободно оспоривал Хьюберта. И на сем-то странном военном совете решено было идти к Короне: движение дерзкое, и которое чуть было не увенчалось бедственным успехом! Поход был объявлен к завтрашнему дню. — Ну, братцы, — сказал Эндрю, — затянем-ка на сон грядущий мою любимую песенку. Чумаков! Начинай! Сосед мой затянул тонким голоском заунывную бурлацкую песню и все подхватили хором: «Полюбила петля шею, Шепчет: "Обнимать умею Страстно так, что не вздохнёшь, Побежит по телу дрожь". Говорил я ей: -"Не надо! Я хочу проститься с садом... И ещё одну весну... А потом с тобой усну А дни всё короче, а ночи длиннее, И давит петля, обнимая за шею, И близится мой неизбежный конец. Какой бы я ни был храбрец-молодец..             Невозможно рассказать, какое действие произвела на меня эта простонародная песня про петлю, распеваемая людьми, обреченными петле. Их грозные лица, стройные голоса, унылое выражение, которое придавали они словам и без того выразительным, — все потрясало меня каким-то практическим ужасом.             Гости выпили еще по стакану, встали из-за стола и простились с Эндрю. Я хотел за ними последовать, но Хьюберт сказал мне: — Сиди; я хочу с тобою переговорить. Мы остались глаз на глаз.             Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание. Эндрю смотрел на меня пристально, изредка прищуривая левый глаз с удивительным выражением плутовства и насмешливости. Наконец он засмеялся, и с такою непритворной веселостью, что и я, глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему. — Что, ваше благородие? — сказал он мне. — Струсил ты, признайся, когда молодцы мои накинули тебе верёвку на шею? Я чаю, небо с овчинку показалось... А покачался бы на перекладине, если бы не твой слуга. Я тотчас узнал старого хрыча. Ну, думал ли ты, ваше благородие, что человек, который вывел тебя к умету, был сам великий государь? Тут он взял на себя вид важный и таинственный. — Ты крепко передо мною виноват, — продолжал он, — но я помиловал тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне услугу, когда принужден я был скрываться от своих недругов. То ли еще увидишь! Так ли еще тебя пожалую, когда получу свое государство! Общаешь ли служить мне с усердием?             Вопрос мошенника и его дерзость показались мне так забавны, что я не мог не усмехнуться. — Чему ты усмехаешься? — спросил он меня хмурясь. — Или ты не веришь, что я великий государь? Отвечай прямо.             Я смутился: признать бродягу государем был я не в состоянии: это казалось мне малодушием непростительным. Назвать его в глаза обманщиком — было подвергнуть себя погибели, и то, на что был я готов под виселицею в глазах всего народа и в первом пылу негодования, теперь казалось мне бесполезной хвастливостью. Я колебался. Эндрю мрачно ждал моего ответа. Наконец и еще ныне с самодовольством поминаю эту минуту чувство долга восторжествовало во мне над слабостью человеческою. Я отвечал Эндрю: — Слушай; скажу тебе всю правду. Рассуди, могу ли я признать в тебе государя? Ты человек смышленый: ты сам увидел бы, что я лукавствую. — Кто же я таков, по твоему разумению? — Бог тебя знает, но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку. Эндрю взглянул на меня быстро. — Так ты не веришь, — сказал он, — чтоб я был государь Эдмундом? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай про меня что хочешь, а от меня не отставай. Какое тебе дело до иного-прочего? Кто ни поп, тот батька. Послужи мне верой и правдою, и я тебя пожалую и в фельдмаршалы и в князья. Как ты думаешь? — Нет, — отвечал я с твердостью. — Я природный дворянин; я присягал государыне императрице: тебе служить не могу. Коли ты в самом деле желаешь мне добра, так отпусти меня в Корону. Эндрю задумался. — А коли отпущу, — сказал он, — так общаешь ли по крайней мере против меня не служить? — Как могу тебе в этом обещаться? — отвечал я. — Сам знаешь, не моя воля: велят идти против тебя — пойду, делать нечего. Ты теперь сам начальник, сам требуешь повиновения от своих. На что это будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится? Голова моя в твоей власти, отпустишь меня — спасибо, казнишь — бог тебе судья, а я сказал тебе правду.             Моя искренность поразила Эндрю. — Так и быть, — сказал он, ударяя меня по плечу. — Казнить так казнить, миловать так миловать. Ступай себе на все четыре стороны и делай что хочешь. Завтра приходи со мною проститься, а теперь ступай к себе спать, и меня уж дрема клонит.             Я оставил Эндрю и вышел на улицу. Ночь была тихая и морозная. Месяц и звезды ярко сияли, освещая площадь и виселицу. В крепости все было спокойно и темно. Только в кабаке светился огонь и раздавались крики запоздалых гуляк. Я взглянул на дом Брока. Ставни и ворота были заперты. Казалось, все в нем было тихо. Я пришел к себе на квартиру и нашел Гектора, горюющего по моем отсутствии. Весть о свободе моей обрадовала его несказанно. — Слава тебе, владыко! — сказал он перекрестившись. — Чем свет оставим крепость и пойдем куда глаза глядят. Я тебе кое-что заготовил, покушай-ка, батюшка, да и почивай себе до утра, как у Христа за пазухой.             Я последовал его совету и, поужинав с большим аппетитом, заснул на голом полу, утомленный душевно и физически.