Глава 15. Об анатомии чистого сердца

Дети шли спереди, тихо разговаривая о чём-то, за ними Стэн и чуть позади, в стороне, Форд. Последний поймал себя на том, что наблюдает за взаимодействием близнецов. Он и раньше бессознательно отмечал удивительную слаженность в их действиях, словах и мыслях. Как в минуты тревоги они стремились оказаться рядом, будто, пока они держатся за руки, с ними ничего не случится; как обменивались взглядами, успевая при этом провести немой разговор, понятный только им двоим. Даже когда они общались вслух — только друг с другом — они делали это иначе. Очень невнятно и отрывочно, опираясь на непроизносимые вещи, которые они оба знали или понимали. Они даже произносили вполовину меньше слов, чем при разговорах с другими людьми. Как болезненно напоминали они Форду двух других близнецов. Ведь когда-то они со Стэнли были такими же. У них даже был свой собственный язык жестов, появившийся спонтанно. Жесты имитировали обычные действия, например, потереть мочку уха означало — «сейчас па в скверном настроении, с ним ни за что нельзя спорить», почесать кончик носа — «подыграй мне», на две секунды поднять брови — «что нам делать?», и так далее. Когда они оказались в месте, где обитали единороги, Форд остановил группу, чтобы сообщить свой план. Мэйбл должна пойти одна, пока остальные спрячутся поблизости, чтобы не отпугнуть единорогов, поскольку те не слишком жалуют посетителей. (В частности, учёных, которые задают слишком много вопросов, но это неважно.) — Я пойду с ней, — сказал Стэн, подталкивая Мэйбл в спину. — Стэнли! — прошипел Форд, вовремя сообразив, что криков единороги тем более не оценят. — Сейчас же остановись! Его слова проигнорировали. Конечно, лучше сделать по-своему и назло, несмотря на серьёзность ситуации! Диппер явно колебался. «Сюда», — позвал Форд, прячась в кустах. Он одобрительно кивнул, когда Диппер всё-таки к нему присоединился. Заметив гостей, единорожка, кажется, её звали Селестабелль, взмахнула гривой и направила засветившийся рог Стэну в грудь: — Приветствую, Стэнли Пайнс, человек с самым чистым сердцем! — Быть такого не может! — яростно крикнул Форд, с шумом и треском вываливаясь из кустов. — Он явно барахлит, — пробормотал Диппер, выходя вслед за ним. Селестабелль не выказала никакого удивления, заметив Форда. — А вот и человек с самым чёрным сердцем, — протянула она своим мерзким голоском. Возмущению его не было предела. Конечно, он не считал себя хорошим человеком, но чтобы считалось менее чистым, чем у Стэна?! У того самого человека, который был готов ради эгоистичной цели повергнуть мир в хаос? Но прежде, чем он смог разразиться гневной праведной речью, заговорил так называемый человек с самым чистым сердцем: — Брось, Сэл, не пудри детям мозги. Мэйбл, единороги понятия не имеют, какое у тебя там сердце, их рога просто светятся и ещё играют эту мерзкую музыку, рейв, кажись. — Эй! Не пали контору! — Селестабелль раздражённо выдохнула через ноздри. — То, что мы заключили несколько удачных сделок, вовсе не означает, что ты можешь лезть в мои дела. — Но прадядя Форд сказал, что вы даёте свои волосы только тем, кто чист сердцем, — сказала Мэйбл. Она явно проходила через острую стадию кризиса. Диппер подошёл к ней, чтобы взять за руку, воинственно поглядывая на Селестабелль. — Дорогая моя, если бы к тебе в дом лез кто ни попадя, чтобы забрать часть твоих волос, ты бы тоже начала придумывать сказки. Я хочу спокойно есть травку и музицировать, а не удовлетворять просьбы всяких проходимцев, которые даже слова «нет» не понимают! — Нам нужны волосы не просто так… — начал было Форд, но его перебили. — Да-да, всем они нужны, чтобы вернуть любимую, спасти королевство, вылечить склероз… Мы ни одному человеку ничего не должны! — Это не будет вам ничего стоить, всего лишь локон. — Каждому всего лишь локон, и я стану похожа на ощипанную курицу. Так что кыш отсюда все! Кыш! Оставьте уже меня в покое! — Погоди, Сэл, не кипятись, мы же к тебе с деловым предложением. На лице Стэна расползлась хищная улыбка прожжённого торговца, которую можно было принять за радушную, если бы Форд знал его чуточку хуже. Подумать только, в детстве он восхищался умением брата разыгрывать шоу. — Ты же не откажешься от новой партии… превосходных брюлек? Стэн широким жестом извлёк из рукава горстку крохотных деревянных предметов, вырезанных в виде чашек, чайничков и других вещей, имеющих ушки, либо отверстия. Мэйбл наклонилась к Дипперу и прошептала: «Это чего вообще?» — «Что-то стариковское». — Бирюльки! Ты слышал? — К вящему шоку Форда на поляну выскочило ещё два единорога. — Пайнс принёс нам новые бирюльки! — Совершенно верно. И за этот прекрасный набор из грушевого дерева я бы хотел получить взамен всего лишь… Стэн не глядя сделал жест в сторону Форда, и тот молча показал маленький мешочек. Фактически, им требовалось меньше, но не упускать же такой шанс. Единороги зашептались, склонив головы друг к другу. Наконец, Селестабелль потребовала: — А крючки? Покажи крючки! Стэн показал им три деревянных палочки, на кончиках которых красовались железные крючки. Единороги восторженно застучали копытами по земле. Все они отдали немного своей гривы, а Стэн высыпал бирюльки на землю, и каждый единорог взял в зубы по крючку. — Ну что, — сказала Селестабелль, переводя крючок из одного уголка рта в другой, как зубочистку. — Приступим! На обратном пути дети засыпали Стэна вопросами. — Я живу здесь чёрти сколько, вы видели, что меня многие твари знают, — объяснил Стэн, ухмыляясь. — Конечно, я знаком с единорогами. Они Нортвесты этого леса, во! — А я обрадовалась, что у тебя действительно чистое сердце, — расстроенно сказала Мэйбл. — Чистое сердце не оплатит тебе ужин. — Почему ты ничего не сказал? — требовательно спросил Форд. — Ни к чему было устраивать этот спектакль. — Я ведь говорил, что это просто цветные лошади с палками в башке, но ты бы всё равно захотела их увидеть, правда, тыковка? — произнёс Стэн, обращаясь якобы только к Мэйбл. — Чего нос повесила? Хочешь, вернёмся и побьём их? — Не-ет, — Мэйбл пробежалась пальцами по своим волосам, о чём-то задумавшись. — Как ты познакомился с единорогами? — спросил Диппер. Стэн в красках поведал о том, как однажды на дороге, идущей по окраине леса, опрокинулся грузовик с… гм, с бутылками сока. Очень старого, просроченного сока. Как и всякий нормальный человек, Стэн пошёл посмотреть на это явление поближе. Сбежались и другие жители леса, в том числе один из единорогов, тот, что был голубой расцветки. Стэн звал его Кайлом. Пока они помогали убирать не разбитые бутылки с соком, успели разговориться, Кайл пожаловался на скуку, потому что они потеряли основную часть бирюлек, и Стэн вызвался помочь за ответную услугу. Что это была за услуга, Форд не услышал, поскольку все вошли в дом, а он остался снаружи, чтобы установить защитное поле. Он думал позвать Диппера, но тот оказался уж больно поглощён рассказом, а ещё не отпускал руку Мэйбл всю дорогу. Надо отдать должное (и Форд сделал это с большой неохотой), история Стэна и её подача взбодрили Мэйбл, вернув на лицо улыбку. Рассвет, как сонный зверь, выползал над горизонтом. Ступени крыльца тихонько скрипнули, когда Форд медленно опустился на них. В доме уже, должно быть, легли спать. Он понимал, что не уснёт. Селестабелль, конечно, просто мстила ему, но не так легко было найти аргумент против мыслей Диппера, которые Форд случайно увидел на экране проекта Mentem. «Кто-то один всегда любит больше.» И что, его любовь (о которой довольно сложно думать, когда её объект — идиот) меньше или хуже? Только потому, что Форд способен рационально мыслить, а гордость — или что это, что? — не даёт Стэнли признать, что он поступил крайне глупо и эгоистично. Ничего не понимающий, никогда не думающий несносный идиот! Только Стэнли мог, поставив мир на грань уничтожения, иметь такой воодушевлённый, если не сказать счастливый вид, когда встречал Форда, выходящего из портала. Только Стэнли мог воскликнуть «Брат!» с той же нежностью, с какой говорил это в детстве. Только Стэнли мог всё ещё ждать спустя тридцать лет. Форд с силой провёл ладонями по лицу. Семнадцать лет Стэнли был рядом с ним, защищал от задир и вообще от всего, с чем приходилось сталкиваться маленькому человеку, которого не принимал мир; десять лет они шли каждый своим путём, пока Форду не понадобилась помощь; тридцать лет Стэнли пытался спасти его. Пол жизни. А Форд в ответ… После он чувствовал себя глупо, но сейчас, в этот самый момент, мысль о том, что он обидел Стэнли, явилась к нему удивительным откровением. Никакие аргументы и попытки взглянуть на ситуацию объективно не смогли бы помочь, когда было задето живое человеческое сердце. Этот взгляд Стэнли… Зверь с переломанным позвоночником. Охваченное агонией существо, когда-то ласковое и без оглядки преданное. И всё потому, что Форд так жаждал торжества собственной правоты. Каждая мысль била остро и безжалостно, как удар ножом. Пошатываясь, он поднялся, слепо глядя вокруг. Тоскливая как вой необходимость увидеть брата тянула в дом. Здесь он и был. Сидел в кресле перед чёрным экраном телевизора сгорбившейся усталой фигурой. Слова липли к языку, раздирали горло, как кислота. Где же был его маленький братец? Погребён ли он теперь безвозвратно под тяжестью лет и горя? Чем больше надеялся он найти хотя бы крупинку самого дорогого своего человека, тем острее выступали чужие черты, незнакомые и пугающие. Лицо, словно обветренная скала, мутная болотистость больных глаз, изнурённое тело, готовое изойтись трещинами. Всё это сделал с ним ты. Не чувствуя ног, Форд подошёл к Стэну и позвал его, тихо-тихо, потому что свои голосовые связки он тоже не чувствовал. Стэн не ответил и не шевельнулся. Форд опустился на пол на колени, в надежде заглянуть ему в лицо, но тот отвернул голову. — Ли, — выдохнул Форд, беспомощно и по-детски. Онемевшим движением он вытащил из нагрудного кармана плаща фотографию и положил её Стэну на колени. — У меня их было больше, но Билл сжёг их — он уничтожал всё, что было мне дорого — поэтому я спрятал то немногое, что осталось. Кроме этой фотографии. Я положил её в нагрудный карман в тот день, когда отправил тебе открытку. Чтобы помнить, что нельзя сдаваться. Она прошла со мной через огонь и воду. Однажды я сбежал из тюрьмы, смог спрятаться в грузовом отсеке корабля. Я был счастлив сбежать из этого ада. Но потом я понял, что вместе с моими вещами там осталась фотография. И что ты думаешь? Прошло несколько месяцев, я окреп, раздобыл оружие, изучил всё, что только могло мне помочь, и отправился штурмовать тюрьму. Форд смотрел на двух улыбающихся мальчишек на корабле, на морщинистые, грубые руки Стэна, которые бережно опустились на фотографию. Большие пальцы чуть заметно потёрли фото, будто погладили его. — Когда они увидели, за чем я вернулся, то назвали меня сумасшедшим. Кажется, в том измерении обо мне до сих пор ходят истории. Но я просто не мог оставить её там, я был уверен, что не вернусь домой. И в самые одинокие, безжалостные дни, мне достаточно было дотронуться до левой стороны груди, почувствовать там фотографию, чтобы прийти в себя и набраться сил. Я ведь не знал, что в тот момент не был покинут. Что мой безумный, безрассудный… бесстрашный, удивительный брат делает всё, чтобы вернуть меня домой. Две капли ударились о поверхность фото, и Стэн, вздрогнув, чертыхнулся, поспешно утирая их. — Ничего, — сквозь сдавленное горло сказал Форд. — Я столькими защитными средствами её залил, ей теперь всё нипочём. Он сжал ладони Стэна поверх фотографии и наконец взглянул в его заплаканное лицо. — Я не могу благодарить тебя за запуск портала, не могу, прости. Но я хочу сказать спасибо за то, что ты даже и не думал о том, чтобы бросить меня — после всего того, что с нами было. Спасибо тебе, Ли. Спасибо за твою любовь. У Стэна вырвался полузадушенный всхлип. Он всегда старался скрывать свои слёзы, несмотря на то, что его мягкосердечная натура отзывалась даже на дешёвые мелодрамы. Он утирал слёзы Форда и никогда не стыдил за них, и этой его невероятной любви с лихвой хватало на брата, а на себя самого уже нет. Стэн потянулся к нему, и Форд привстал, встречая объятия со всей крепостью. Тело Стэна обрушилось на него, как обвал, и большие сильные руки стиснули его, словно хватаясь за край обрыва, чтобы не сорваться в бездонную пропасть. Сколько всего было в этом объятии! И крики чаек, и жар солнца, и корабль на волнах, и тихий скрип качелей. Стэн зарылся в изгиб его шеи, громко и горячо дыша. В какой-то момент из глаз Форда тоже покатились слёзы. — Я не хотел причинить тебе столько боли. Даже когда я думал, что хотел, это была неправда, — Форд повернул голову вбок, чтобы его было лучше слышно. Поза была неудобной, он чувствовал усиливающуюся боль в ноге, но всё, о чём он думал — это сердцебиение и рваное неровное в дыхание грудной клетке, к которой он прижимался. — Я совершил огромное множество ошибок, но самая худшая из них даже не чёртов портал, а то, что я убедил себя, будто ты ужасный брат, когда эта роль принадлежит мне. Ты всегда был добр ко мне, всегда готов защищать, даже когда я имел глупость оттолкнуть тебя. У меня не хватит слов, чтобы описать, как я восхищаюсь тобой. Как… горжусь. Тепло омывало Форда со всех сторон. Как он истосковался, изголодался по нему. Ему казалось, что он сказал слишком мало, недостаточно, потому что Стэн заслужил намного больше, но даже эти слова дались ему с огромным трудом. И всё-таки, он должен был их сказать. Ещё давным-давно. Прошли часы, годы, века, прежде чем Стэн немного отодвинулся. Одна его рука покоилась на шее Форда, а другой он коснулся его щеки. — Ты не ужасный брат, Шестопал. — Даже сейчас ты защищаешь меня, — с открытой нежностью улыбнулся Форд. — Не спорь, я был ужасным братом. Но я исправлюсь, обещаю. Стэн покачал головой и несколько раз моргнул, заметив разводы капель на своих очках (такое случается, когда из глаз льёт водопад). — У меня очки вспотели, — сказал он. Это было даже не смешно, а довольно глупо. Но Форд расхохотался. Он смеялся долго, сотрясаясь всем телом, снова чувствуя, как по щекам скользят слёзы. Он сложил руки на коленях Стэна, утыкаясь в них лбом, чтобы хоть как-то совладать с собой. Он смеялся, смеялся, смеялся. — Как же я скучал по тебе, — пробормотал он сквозь утихающий всплеск. Форд почувствовал прикосновение к своим волосам, как пальцы в привычном, мучительно родном жесте зарылись в пряди. Ему хотелось остаться так навечно.