2

      Мощная ладонь сжала кошель, едва не поломав ловкие пальцы. Фома отдёрнул было руку, зашипел, но в плотную рыночную давку нырнуть не успел — поймали за шиворот.       «В беду попадёшь», — твердил дядя Семён и был прав, но Фома никогда не боялся и не слушал его предупреждений. Да и сейчас он тоже не слишком испугался, за шкирку его в детстве тягали не раз, да только изворотливостью он мог похвастаться немалой, и, даже если был пойман, в руках пленителей не оставался.       Сейчас взгляд зацепился за синий мундир с красной оторочкой, и Фома невольно чертыхнулся про себя — на солдата полез, не разглядел, худо дело. Ну ничего, длинный язык тоже спасал не раз. Если не выпутается — сговорится или заболтает.       В конце концов, воровство давно из детской забавы превратилось в неплохой способ прокормиться. Много ли платят звонарю, чтобы рассовывать еду в два голодных рта? Дяде и самому едва хватало, а Фома с братишкой и так балластом висели у него на шее со смерти отца. Чего ещё делать-то? Порот, правда, Фома за это всё же был раз сто, пока не наловчился не попадаться. Деньги дяде теперь тоже подкладывал по-тихому.       — А, старый знакомый, — пробасил, протащив его сквозь давку, вояка. Фома всмотрелся в его лицо и с удивлением узнал папашу девчонки, которой Фома всунул с год назад краденый леденец, чтобы она не говорила купчихе, что он стянул с прилавка мешочек с семенами. Пойманный за рукав Фома тогда побожился, сверкая честными глазами, что воровать больше ни-ни. Но мужичка запомнил, уж больно приметные шрамы у того были. Мужичок его, выходит, тоже признал.       «Пустите, дяденька» уже давно не умиляло людей, Фома за последнее время заметно вымахал для своих пятнадцати — в отца пошёл. Девятилетний Ванька теперь едва доставал до его пояса и казался крошечным.       Фома подёргался, но привлекать внимание не стоило — солдат и сам с этим справится, если захочет, но раз не стал орать ещё там, в толпе, значит, есть, что сказать.       — Я ничего не украл, — твёрдо сказал Фома, но его тряхнули за ворот рубахи так, что чуть дух не вышибло, едва затянули за ближайший забор.       — Ты, малец, ловкий, я погляжу, — сказал ему солдат, пока Фома украдкой обшаривал тихий пыльный закоулочек в поисках путей отхода. Выходило, единственный своим широким телом перегораживал солдат. Солдатов Фома уважал, но не особенно боялся, поэтому он прямо посмотрел мужичку в лицо.       — Ловкий.       — Тебе бы с такими талантами не по улицам шнырять, а в работу их пустить, — укорил солдат, потирая бороду. — Ну да ничего, — сказал, — это я тебе обеспечу. Но для начала ты повернись-ка, друг любезный, и портки приспусти. Обещание-то ты не выполнил.       Фома попытался проскочить мимо, но широкоплечего мужика обойти было не так легко, да и реакция у него, с виду неповоротливого, оказалась отменной, и Фому снова ухватили за шкирку.       — Мне от вас никаких дел не надо, несите свой кошель подальше, — посоветовал Фома, подёргавшись, но без толку — чтобы снова сбежать, пришлось бы оставить в солдатской лапище кусок рубахи, не иначе.       — Экий ты быстрый, друг, — усмехнулся в усы солдат. — Куда рванул, испугался? Да ты не бойся, у меня рука лёгкая, повоспитываю маленько и отпущу на волю. Только в одно место со мной прогуляешься потом, уговор?       Фому грубовато прижали к плотному сучковатому забору, и он в ответ только зашипел. Никуда прогуливаться он, разумеется, не собирался, но раз уж пошла такая песня, стоило пять минут пострадать, чтобы дать дёру потом. Искать его специально солдат уж точно не станет, делать ему нечего. То, что укорачивать руки и тащить за решётку не собираются, уже и славно, Фоме в последнее время это всё уж слишком часто обещали.       Солдат расстегнул ремень, сложил его в своей лапище петлёй и штаны с Фомы всё же сдёрнул — теперь сбежать вышло бы с большим трудом. Про лёгкую руку мужичок, конечно, здорово пошутил. И по заду тоже принялся лупить так, будто полено рубил. Дядя тоже порол не слабо, но то ли силы в нём было поменьше, то ли сноровки, но Фома, кося глазом на еле видную из-за угла оживлённую рыночную улицу, сейчас сдавленно мычал, хотя всегда терпел трёпки молча.       — Ты не дёргайся, — посмеивался солдат, без лишней спешки охаживая его ремнём по заду. — Терпи, я уж понял, что парень ты хоть куда. Пробирает, а? Ну ничего, я тебя воровать быстро отучу, друг, уж мне можешь верить.       Обсуждать доверие Фоме сейчас совсем не хотелось — с него будто заживо снимали кожу. Болтать тоже не предвиделось возможности, так ещё и в глотке уже начинало гореть от подкатывающих к глазам слёз.       Всыпал ему мужичок прилично. Пониже спины пекло со страшной силой, поэтому выпущенный, наконец, Фома даже портки натягивал не слишком торопливо. Но пробежаться всё равно попытался, правда, с выпоротым задом бегалось не очень хорошо. Да и сцапали его снова ловко и быстро.       — Куда спешишь? — на удивление миролюбиво поинтересовался солдат и, зажав брыкнувшегося Фому подмышкой, ещё пару раз огрел поверх прошлых следов жёстким кожаным хвостом, которым не успел подпоясаться. — Ты, друг, со мной пойдёшь. Не бойся, не обижу.       — Да отпустите вы меня! — воскликнул Фома, когда его разогнули и опять ухватили за шиворот.       — Отпущу, — пообещал солдат добродушно. — Но поближе к делу, а то ты дёру дашь, и ищи тебя потом по всему городу. Да не брыкайся ты, не на убой веду. Помочь тебе хочу, друг, уж больно ты мне нравишься. Сынишку моего старшего напоминаешь, такой же бойкий был, пока не подрос.       — Вот своего сынишку и полосуйте, — Фома попытался было свернуть мужичку запястье, но тот ловко его перехватил и теперь придерживал ещё и под локоть.       — Так ему уж третий десяток пошёл, друг, не сподручно уже. Сильный вымахал, зараза, и надо бы, да не справляюсь. Ну да ничего, его там жена муштрует похуже меня, уж за него я спокоен.       Фома пробурчал себе под нос ругательство, но по улицам вместе с солдатом всё же поплёлся — деваться было некуда. Зад ныл немилосердно, но он всё равно шёл нога за ногу, надеясь, что мужику это когда-нибудь надоест.       Жаль, пришли они раньше, чем у того кончилось терпение.       — Иваныч, ты кого привёл? — спросила высунувшаяся из окна кудрявая голова. Солдат подтолкнул Фому в спину, и тот, даже отпущенный, под неожиданно многими взглядами бежать не решился, послушно пошёл вперёд, в сухую низенькую избу.       — Да вот, говорит, служить хочу царю-батюшке, сил нет, разве ж я мог ему отказать? — как раз раздалось за спиной, когда он переступал порог, а потом чужая лапища сжала за плечо так, что из глаз у Фомы чуть не полились слёзы, и мужичок прошептал ему на ухо: — Ты иди, друг, вперёд, не ерепенься. В солдатах всяко лучше будет, чем в ворах, иди-иди. А не то тюрьма тут недалеко, я тебя быстро туда определю за сегодняшнее и прошлое.       Фома даже испугаться толком не успел.       — Иваныч, а ты и правда тогда упёк бы меня в тюрьму, если бы я отказался? — спросил он через десять лет, и Иваныч, уже заделавшийся сотником, а потому важный, прихлёбывая из котелка мёд, заверил:       — А то. Конечно упёк бы, не сомневайся!       И тут же захохотал так, что вокруг задрожало.