3

      — Царь с тобой поговорить хочет, — хмуро сообщил конвойный, отперев темницу. — Пошли.       После вечерней драки с караульными и слугами Фома, как зачинщик, ожидал всего. По делу говоря, его полагалось разжаловать из первого воинского чина, едва-едва полученного с неделю назад, и выпороть на заднем дворе вместе с такими же нарушителями спокойствия. Но уж никак не тащить на утренние беседы к царю-батюшке. Поэтому Фома, мысленно повязав себе петлю на шею, молча последовал за конвойным.       Царь завтракал. Сидящая напротив него царица увидела Фому первой, улыбнулась в ладонь — кое-как приведший себя в порядок по дороге солдат всё равно наверняка напоминал огородное пугало.       — Привёл, царь-батюшка, — поклонился конвойный и торопливо вышел, стоило царю кивнуть. Фома поклонился тоже, но выпрямляться не спешил.       — Встань ты, — шёпотом велела царица.       Разогнув спину, Фома сразу же невольно столкнулся с изучающим взглядом царя и замер, вытянувшись струной.       — Фома тебя звать? — спросил царь, будто бы и забыв о трапезе.       — Фома, государь, — подтвердил Фома.       — Ты, говорят, учинил давеча драку, — продолжил Берендей. — Расскажи-ка нам, как дело было. А то по всему выходит, что слуги требуют тебя к столбу привязать да высечь, для чего тебя в младшие чины разжаловать придётся. Ты, Фома, как мне видится, не дурак.       И Фома, склонив голову, рассказал, «как дело было».       И как в казармы возвращался после учений весь в болотной жиже. И как пьянствующие конюшие чуть царёву лошадь не продали такому же пьянчуге, и как поколотить за это подмастерье собирались. И как на него, Фому, накинулись, когда он за несчастного мальчишку заступился. И как проспавшие всё караульные его за зачинщика приняли.       — Так по всему выходит, — сказала царица, когда он замолчал, — сечь не солдата надо, а слуг твоих, Берендеюшка.       — Выходит, — поглаживая бороду, согласился царь.       — Пьяные они были, за что ж их сечь? — вступился Фома, и царица ответила, не моргнув и глазом:       — За пьянство.       Строгое лицо её разгладилось.       — Да ты садись, Фома, садись. В ногах правды нет, — махнул на него рукой царь, возвращаясь к миске с блинами. — К столбу привязывать тебя, конечно, не за что. Дело у меня к тебе другое есть, поважнее да поприятнее. Расспросил я про тебя своих вояк, раз уж ты сам под руку подвернулся, — и Фома, приметив одобрительный кивок царицы, опустился на предложенный стул. — Военному делу, говорят, ты хорошо обучен?       — Обучен, государь.       — Да и умом тебя господь не обделил, — кивнул Берендей. Царица, с интересом рассматривающая пыльного Фому в порядком порванной одежде, добавила:       — Честный, к тому же, и добрый. Нынче это дорого стоит. Выпей с нами чаю, солдат, разговор долгий будет.       Фома, хоть и знал, что вины никакой на нём нет, всё же насторожился. А царь тем временем говорил:       — Так вот, дочь у меня есть, Дарья Берендеевна. Шестой год уж ей пошёл…