4

      — Ай!       — Ты что вытворяешь? Дядьку до седых волос довести захотел раньше времени? — отчитывал Фома, уперев ногу в заборную доску и перекинув подросшего с их последней встречи братишку через колено. Тот барахтался, но солдатская хватка Фому не подводила. — Ты знаешь, что о тебе болтают в городе? А ну отвечай!       — Пусти, больно! — взмолился Иван. Грязные, обожжённые крапивой ноги бестолково лягали воздух.       — В тюрьму захотел? Карты? Ну хватит, заберу с собой, будешь в казармах полы драить!       — Да мы же просто играли, я не виноват, что они продули! — возмутился Иван совсем другим голосом. Фома хорошенько протянул его ремнём по тощему заду.       — Не ври. Хоть мне не ври. Ты обокрал их, так ещё и жульничал! Вернёшь всё, что взял, и ни ногой больше в этот дом.       — Не очень и хотелось, — пробурчал Ваня из-под соломенной чёлки и громко айкнул снова.       Дяде Семёну по нему всегда было непонятно, взаправду он вопит или придуряется, чтобы быстрее пожалели, честно говорит или врёт в лицо. Фома, правда, каждый раз читал братишку без труда, но его и дома-то не бывало почти — с тех пор, как стал офицером, всё чаще пропадал в столице. А теперь ещё и царю на глаза попался, так совсем из города не вылезал — то одно поручение находилось, то другое.       Дядька с Иваном сладить уже не мог — бесёнок совсем его извёл своими выходками. Самому Фоме в его годы хватало ума хотя бы не попадаться, а невезучий Ванька и дня не мог прожить, чтобы не угодить в беду.       Лупи, не лупи — а всё было без толку.       — Дождёшься — и правда увезу к себе, — пригрозил Фома, охаживая румяный зад ремнём.       На себе он его не опробовал уже довольно давно, пожалуй, с тех пор, как попал на службу. Иваныч спешно вправил ему мозги, сунул в руки первое жалование, значительно превышающее воровской заработок, и Фома быстро понял, что военная дисциплина въелась в его кожу по самое не балуйся. Парочку порок он, конечно, пережил, пока бегал в младших. Исключительно для большей острастки.       Но тащить на службу Ивана… Фома не мог этого представить. Поэтому и сам не заметил, как опустился до пустых угроз. Хорошо хоть братишка воспринимал всерьёз, не веря, что честный до мозга костей в его глазах Фома может так откровенно врать. И, получая очередное предупреждение, ненадолго притихал, будто голову в плечи от подзатыльника втягивал.       Покрепче выпороть его чесались руки уже давно, но Фома совсем не хотел делать этого в первый же день приезда после месячного отсутствия. Он соскучился, и всё, чего ему на самом деле хотелось, — это прижать братишку к себе и зарыться носом в пахнущие солнцем и хвоей растрёпанные волосы.       Иван решил за него и умудрился влипнуть в крупную историю прямо за день до его приезда. Так что как только Фома появился в городе, добрые люди тут же донесли, что на днях паршивец обнёс дом одного из купцов, обыграв сыновей хозяина в карты и стянув ещё пару безделушек. Сами мальчишки тоже за игры на отцовские деньги крупно получили, но купец справедливо требовал возмездия и для Ивана. Так что до дома Фома добрался в не самом добром расположении духа. Дяде говорить не стал, но братишку взгрел, едва тот неосторожно попался под руку.       В детстве их, круглых сирот, всегда жалели, и про Ивана всё чаще шептались, мол, ожидаемо, без родительского воспитания он совсем отбился от рук. Но про Фому в своё время так говорили тоже, и он верил, что рано или поздно Ваня возьмётся за ум. В крайнем случае можно было последовать примеру Иваныча и за шкирку притащить невезучего, но очень смышлёного братишку в казармы. Или даже поговорить с царём. Бестолочью Иван не был, ему просто нужно было «найти дело», как говорил Иваныч. Просто пока он был ещё слишком маленьким в глазах Фомы для каких-то решительных действий.       А брыкался и вопил уже всерьёз, без бравады. Поэтому Фома, оставив на несчастной заднице ещё несколько бордовых полос для верности, спустил брата на землю и подобрал с травы слетевшие с него штаны. Иван, тут же натянув их, обиженно шмыгнул и утёр нос кулаком, блеснул светлыми глазищами.       — Не злись, — попросил, размазав слёзы, и на щеке остались разводы пыли. Фома, обхватив его лицо ладонями, стёр их большим пальцем. — Они сами проигрались, я не жульничал.       — Не ври, — велел Фома, и брат всё же немного устыдился.       — Ладно, — пробормотал себе под нос, — немного жульничал. Но они правда продули бы!       Фома прижал его голову к груди, и Иван продолжал ещё что-то бубнить ему в форменную рубашку, пока болтовня у него не кончилась.       — Всё вернёшь, понял? — напомнил Фома, и брат боднул его в плечо, невнятно кивнув. Признался с большой неохотой:       — Даже пристроить ничего не успел, — и Фома невольно улыбнулся ему в пахнущую солнцем макушку. Подумал, что когда-нибудь всё это точно доведёт братишку до беды, но на этот раз смолчал.