11

      Фома искренне не понимал, что произошло, но Даша, крепко обнимающая его братишку за шею, против воли вызывала улыбку.       — Кто это, Фома? — спросила Настасья Ивановна, не слышавшая тихий разговор царя и старого колдуна.       — Мой младший, Иван, — ответил Фома. — Помните, я рассказывал.       — Помню, как же, ты ещё хотел пристроить его на службу, — перебила царица. — Но, вижу, он уже в мундире, да и разве не он — тот самый мальчик, которого ты хвалил, сотник?       — Герой-герой, — поддакнул Иваныч, придерживая царскую лошадь за повод. — Отлично держался, весь в брата. Где он служил, Фома?       — И откуда он вообще здесь взялся? — окликнул царь.       — Я не припомню его…       Фома не имел понятия, откуда брат появился на поле боя, если должен был, по словам дяди, работать приказчиком в лавке, откуда он знает царевну и что в нём так изменилось, что сияющие слезами глаза теперь смотрят прямо, а не опускаются стыдливо вниз всякий раз, как Фома посмотрит на него чуть пристальнее. Он не знал, но, что бы ни произошло, всё равно ощущал гордость. И лёгкие уколы страха. Всё же, когда паршивец промышлял воровством в родном городке, сердцу было спокойнее, чем когда Фома вдруг увидел его на передовой. Но это была плохая, эгоистичная мысль, которую быстро задушила та самая гордость.       А вечером, в комнатах царевны, Фома с удивлением слушал их перепалку:       — Нет, всё было не так! — топнула ножкой Даша.       — А я говорю, так! — наклонившись к ней, настаивал на своём Иван. Фома постучал по одному из брёвен костяшками пальцев и прокашлялся, чтобы оба спорщика, наконец, заметили его, и Даша тут же ткнула в грудь Ивана пальцем.       — Ты должен ему всё рассказать! — и Иван заметно побледнел, взгляд его снова дрогнул, опустившись вниз. Фома шагнул к ним, пока Даша продолжала серьёзно, протягивая Ивану кулачок с оттопыренным мизинцем: — Только без вранья, пообещай!       — А ты пообещай, что не будешь подслушивать, — нашёлся брат, сцепляя свой мизинец с мизинцем девочки, и Даша тут же согласилась:       — Идёт, — и, развернувшись к Фоме, попросила: — Выслушай его, пожалуйста. И он правда хороший.       После чего решительно вышла.       А Иван, оставшись с Фомой наедине впервые с их неловкой сумбурной встречи на поле боя, вдруг залился краской так густо, словно ему снова было тринадцать, и брат поймал его за руку на воровстве.       — А она у тебя молодец, — сказал, указывая Даше вслед. — Дралась, как лев! Ну в смысле, как львица.       Не обращая внимания на его неловкое бормотание, Фома шагнул вперёд и притянул его к себе, крепко сжимая в объятиях. Иван от неожиданности замер, опустив руки по швам, умолк.       Фома прижал чужую голову к своему плечу, ероша мягкие соломенные волосы, пахнущие солнцем и порохом. Прошептал устало:       — Откуда ты здесь, как? Что ещё ты уже натворил?       И только после этого братишка обнял его в ответ, прижавшись носом к вороту мундира.       — Ничего я не натворил, — пробубнил неразборчиво.       — Ты обещал Даше без вранья, — напомнил Фома, поглаживая его по спине.       И выслушал самую странную историю из всех, которые приходилось когда-либо.       — Нам сказали, что тебя казнили за измену, дом отбирают, и я… — уже начавший было свой рассказ Иван умолк. Они теперь сидели друг напротив друга, и их разделял разве что дубовый стол. — В общем, дядя дал мне денег, и я уехал в город. Сказал, что на три дня, а сам… Прости, я тебя подвёл, но я правда не хотел всего этого, я пытался про тебя разузнать хоть что-нибудь, понимаешь? Я знал, я верил, что ты бы ни за что не предал царя! Думал, за три дня расспрошу народ, твоих подчинённых и всё такое, пообещал дяде вернуться, а сам… А сам пропал на три года.       — На три года? — удивился Фома. Кровь отхлынула от лица, когда Иван тихо признался:       — Меня в тюрьму посадили. За долги. Я… Мне никогда не стать таким, как ты, и я пытался выживать, как мог, хоть что-то, но…       — Что было дальше? — прервал поток оправданий Фома, и братишка, сцепив пальцы в крепкий замок, продолжил.       К концу его истории у Фомы стояли дыбом все волосы.       — Вот как-то так, — совсем тихо заключил Иван, глядя в пол.       — Погоди, — выдохнул Фома. — Давай-ка ещё раз. Здесь и сейчас ты всё ещё в долговой яме. И в ворованном мундире.       — Я всё могу объяснить! — горячо воскликнул Иван, стоило Фоме подняться из-за стола. Забавно вжал голову в плечи, когда он приблизился, но вряд ли мог ожидать, что чужие пальцы крепко возьмут за ухо. — Уй, ну не здесь же!       — То есть, — медленно продолжал Фома, поднимая его со стула, — ты хотел бросить Дашу в том трактире? Использовал её, чтобы обчистить царскую казну?       — Зачем я вообще это тебе сказал? — зашипел Иван. — Пусти! Не верил я, что она правда царевна! Я её никогда не видел, чёрт знает, как она выглядит! Она вообще вылезла из огнива! Да пусти, больно!       — Я тебе сейчас покажу «больно», — пообещал Фома, расстёгивая чужой ремень. — Тебя, выходит, даже моя смерть ничему не научила? Мало я порол тебя, Иван, мало, подумать только, украсть форму, выдавать себя за солдата, трижды чуть не попасться — это надо ещё умудриться, но всё остальное! Бросил дядю одного без гроша, оставил Дашу неизвестно где, неизвестно с кем и даже не планировал забирать! — Фома сильной рукой пригнул почти не сопротивляющегося брата к столу. — Да и не будь она царевной, маленькая девочка в каком-то трактире на окраине города! Иван! И что тебя заставило одуматься, только собственная смерть? Ты пришёл в себя только после того, как крошечная слепая девочка победила гмура, чтобы спасти твой зад! Есть что-то ещё, о чём ты забыл сказать?       — Да всё я рассказал, всё! — Иван слабо дёрнулся, но Фома перехватил его руки и прижал к пояснице, лишая всякого пространства для побега. — Стой, нет, штаны оставь! А вдруг кто войдёт?       — Это единственное, что тебя волнует? — переспросил Фома, перехватывая отобранный ремень поудобнее. Примерился и сильно стегнул всё такой же тощий, как и раньше, зад. — Я тебе, — от второго удара Иван заскрипел зубами, — русским языком говорил, — от третьего уткнулся лбом в стол, — что до добра твоё жульничество не доведёт! И что случилось? Бога благодари, что всё кончилось хорошо! Где бы ты был сейчас? Чёрт возьми, долговая яма, тюрьма, побеги, обман на обмане! — Иван не отвечал, только отчаянно вилял красным задом в попытках увернуться, но Фома держал крепко. — Что мне теперь с тобой делать прикажешь? Долги не растворятся, как по волшебству! И твой обман со службой вскроется, как только Иваныч поймёт, что не числится нигде никакого моего брата! И что мундира тебе никто не выдавал, тоже вскроется! Как объяснять хотел? Что бы отвечал на расспросы, чей ты и откуда? Чем ты думал? Чем, отвечай? — от всей души огрев последний раз, Фома остановился и замер над братом. Иван молчал, плечи его вздрагивали. — Что ревёшь? Кто тебе виноват? А ну вставай!       Подняв Ивана за локоть, Фома всмотрелся в и правда залитое слезами лицо. Плотно сжав губы, брат упрямо глядел в пол.       Фома отложил нагретый кожей ремень на стол, и пряжка тихо звякнула. Хотел было спросить, есть ли у Ивана хоть капля стыда за всё, что произошло, но чужой вид говорил красноречивее любых слов.       Фома злился больше на себя. Вся история брата началась с Лиходея, которому Фома поручил костры, хотя знал, что спевшейся парочке слуг доверять такое важное дело не стоит. Но он и подумать не мог, что они всё вывернут так! А ещё он злился на себя за то, что за Иваном всё же не усмотрел. Дядя знал про долги, но молчал, а Фома уделял больше внимания чужой девочке-царевне, чем своему самому родному человеку. И теперь они были здесь. Оба живые, целые, но на его брате оказались форма с чужого плеча и куча неизвестно ещё каких долгов. А учитывая его рассказ, это был лучший исход. Да, Иван был виноват, но Фома был виноват не меньше.       К тому же, жалость неумолимо пересиливала злость.       — Прости, я… — Иван всхлипнул, прерывая поток его мыслей. — Прости, прости меня, это всё… Я худший брат, которого можно представить, я только и делаю, что разочаровываю тебя, сегодня… Когда ты сказал, что ты мной гордишься, я… Прости… Я знаю, я ужасен, но…       Сердце сжалось.       — Я всё равно горжусь тобой, — прервал Фома, укладывая ладони на чужие подрагивающие плечи. Взгляд ставших ещё ярче от слёз глаз метнулся к его лицу. — Я очень горжусь. Ты, наконец, справился с собой, ты действительно изменился, я вижу. Теперь ты понимаешь, о чём я говорил всё это время? Ты не ужасен, Иван. Помнишь, что сказала Даша? Ты хороший.       — Она не знает всего, она не понимает… — неуверенно замотал головой Иван, попытался отступиться, но Фома приблизился к нему сам, обнял снова.       — Я так горжусь тобой, — повторил уже тише. — Ты даже представить себе не можешь, насколько сильно. Ты изменился, и там, на поле боя, ты же не о выгоде думал, такое видно по глазам. Как же сильно ты вырос… То, что мундир ворованный, это не отменяет. И Даша понимает побольше тебя, дурака, уж поверь.       Судорожные рыдания в его плечо были достаточным ответом. И Фома, наконец, мог быть уверен, что теперь с его братом всё будет хорошо.       — Я не знаю, что делать, не знаю! — почти провыл Иван, сжимая плотную ткань мундира на его спине. — Когда ты вдруг оказался мёртв, я думал, что я в тупике, но сейчас всё ещё хуже… Я просто не могу быть как ты! Я пытался, правда! И я правда хочу служить, но если всё раскроется, меня опять посадят, и деньги… Я даже не знаю, сколько кому должен, полгорода меня на дух не переносит! Что мне делать? Пожалуйста, скажи, что мне делать?       Прерывистые всхлипы совсем не подходили тому, кто недавно умудрился дважды спасти царство (и ещё раз сто — свою шею). Фома осторожно потрепал братишку по волосам.       — Тише, — сказал, — я что-нибудь придумаю. Пообещай, что действительно сделаешь, как я скажу.       Иван быстро закивал, отстранившись от него и утирая слёзы.       Когда через какое-то время они вышли из покоев царевны, та обнаружилась на нижней ступеньке лестницы — висела, пока никто не видит, на перилах, но, едва заметив Фому, тут же скатилась на пол и приняла самый невинный вид.       — Ты подслушивала! — возмутился Иван, и только Фома заметил, как покраснели уши у них обоих после этих слов.       — А ты… — задохнулась Даша. — А ты соврал! Не было такого, чтобы я падала без чувств от страха. Я вообще не испугалась!       — Да ты потом была без сознания, — обвинительно указал на неё Иван. — Я тащил тебя на руках целую вечность!       — Неправда-неправда-неправда!       Фома, прикрыв лицо ладонью, незаметно улыбнулся.