17

      Шлёпая по замерзающим осенним лужам, Иван слушал, как семенящая впереди Даша рассуждает:       — И потом, можно было сразу же извиниться.       — Не помогло бы, он жуть как на меня разозлился, — не согласился Иван. — И Иванычу всё расскажет наверняка.       — А Фома говорит, извинения всегда помогают, — сообщила Даша, обернувшись, и чуть не свалилась в лужу — Иван едва успел поймать её за воротник. Зрячая она стала рассеяннее.       — Фома много что говорит, — пробормотал он, и они пробрались во двор через дыру в заборе. Даша лезла первой, потому что Иван держал отходящую в сторону доску, поэтому когда она ойкнула, Иван только спросил: — Что, опять упала? — и сунулся следом.       — Фома много что говорит, а вы не слушаете, — заметил брат, прислонившийся плечом к забору, и Иван сам чуть не свалился от неожиданности в лужу. И тоже был вовремя ухвачен за шкирку.       — Ой, — повторила Даша смущённо. — Мы же забыли тебе сказать, что уходим.       — Да мы как-то и не планировали, — пробормотал себе под нос поставленный на ноги Иван. — Ты ж занят был! И вообще, как именно я должен сидеть с Дашей, не оговаривалось.       — Не оговаривалось, — согласился Фома. Особенно сердитым он не выглядел. — Моя вина. В следующий раз не буду рассчитывать на твою сознательность.       — Да, пора бы уже перестать, — ответил Иван и вовремя пригнул голову, успев увернуться от подзатыльника. Подмигнул хихикнувшей Даше.       — Дарья Берендеевна, вас матушка с батюшкой ищут, — усмехнулся Фома, поправляя за Иваном заборную доску так, чтобы не угадывался зазор. — Уже с час как. А вы всё гуляете. Как бы не случилось чего.       — Ой, — в третий раз выдохнула Даша и, развернувшись на пятке, бегом бросилась к заднему входу, которым пользовались слуги.       Иван, покосившись на брата, поднял перед собой раскрытые ладони и как можно честнее оправдался:       — Я звал её домой, она сама меня дальше тащила. Ты же знаешь, какая она упрямая. Не поверила даже, что я замёрз.       Впрочем, ему и теперь не особенно поверили.       — Сейчас согреешься, — пообещал брат, беря его за плечо, и Иван обречённо прикрыл глаза.