4. Призраки, которые не ходили поодиночке

Получалось, что Волшебное — это обман, но Закон — тоже обман, своего рода магия, творящая с реальностью все, что ей заблагорассудится. Но если обман и магия фей были направлены на то, чтобы надувать и грабить человека, то магия Закона предназначалась для того, чтобы защищать его интересы и благополучие.

Хоуп Миррлиз, Луд-Туманный

Сандра знала множество историй про Черный дом, его призраков, и ведьм, и фей, и пожирателей душ. Возможно, даже все. Только об одной действительно фантастической особенности Черного дома не упоминалось: в нем не снятся сны. Поэтому в первую же ночь в спальне пансиона девятилетняя Сандра Кирби проснулась с криком, не понимая в темноте, где находится. Только что она бежала в летних высоких травах, смеясь от ласково уцепившего ее за прядь волос душистого горошка. — Сандра! — летел над змеино-зелеными вьющимися травами голос бабушки, но она все равно сделала небольшой круг через земляничную полянку, набрав на бегу пригоршню сладкого счастья. Темный потолок спальни давил, спрессовывая душный холодный воздух в плотную затхлую подушку на лице девочки, вокруг доносилось сопение и всхлипывание других учениц. Сандра дышала маленькими глотками, вспоминая вчерашний приезд в школу. — Эй! — на соседней кровати блеснули глаза, полненькая темноволосая девочка привстала на локте, глядя на нее. — Тебе что-то приснилось, да? «Приснилось… Вот как это называется». — Земляника, — прошептала в ответ Сандра. — Сладкая, как первый поцелуй. Соседка хихикнула. — Будто ты знаешь, какой он. — Так говорила бабушка. Глаза снова наполнились слезами, и Сандра торопливо заморгала. — Да откуда бабушкам-то знать. Они уже старые, — недоверчиво протянула соседка и шмыгнула носом. — Мне тоже есть хочется. И холодно здесь ужасно. Сандра сочувственно предложила: — Хочешь, возьми мое одеяло. Совсем тоненькое, оно не грело учениц, и девочки в спальне зябко ежились и сжимались в клубочки во сне. — А тебе совсем не холодно? — прошептала соседка. Сандра покачала головой. Ей не было холодно, не хотелось есть, хотя после бабушкиного дома она не проглотила ни крошки. Ее только отчего-то мучительно дергало где-то в груди, будто там натянулась невидимая нить. Пухлые ладошки благодарно стиснули одеяльце, и, укутавшись в еще один слой, девочка спросила: — А что еще тебе снилось? Сандра крепко зажмурилась, припоминая подробности сна. — Трава там высокая-высокая, выше меня, зеленая и отливает голубым на сгибах. Ветра нет, но она тонко звенит колокольчиком, колышется, как море, и отражает облака… — И солнце? — А солнца не было, — удивленно поняла Сандра. — Светло, как днем, но солнца не видно…

***

Элеонора всегда гордилась тем, что в моменты сильных эмоций ее лицо аристократически бледнеет. Никакой плебейской красноты, потливости или — Боже упаси — слез. В кабинете директора школы она стояла бледная и прекрасная, изящные белокурые локоны обрамляли высокий чистый лоб, который пересекала недоуменная морщинка. И директор — честолюбивый лысоватый мужчина — искренне раскаивался, что приходится расстраивать такую красавицу, взволнованно журчал: — Поймите, Сандра очень сообразительная девочка, талантливая, способная… Учителя ее любят, она так быстро влилась в учебу, хотя пришла позже других учениц… Но ее рассказы пугают других детей. Тонкие ноздри Элеоноры Вилмор дрогнули, выдавая раздражение женщины, и директор испуганно смолк. Было сейчас в совершенном лице напротив что-то неприятно чуждое, постороннее. Все та же фарфоровая кожа, высокие скулы, нежные губы — и леденящий холод во взгляде, но к этому добавилось что-то, что мужчина списал на высокое положение миссис Вилмор. — Благодарю. От голоса Элеоноры веяло стылыми озерными туманами, оседающими инеем на шелесте тростника. — Я поговорю с ней. Дочь по сравнению с матерью сильно подкачала: тоненькая, высокая, длинноносая. Только волосы были такие же, особенно потрудись она их убирать. Директор не соврал, девочка была способной, но и странной. И странности были вроде бы безболезненными: ходить босиком в спальнях (а поначалу порывалась ходить так и на занятия), повсюду окружать себя цветами, пусть и клялась, что не при чем тут, рассказывать небылицы, распускать волосы — но неприятными, особенно когда вспоминали, из какой она семьи. Первый советник министра юстиции не станет разбираться, по чьей вине дочь — ходили злые слухи, что неродная — так и не научилась вести себя в обществе, все попадут под раздачу: и учителя, и воспитательницы, и он. — Мисс Вилмор, — с осторожной строгостью обратился он к девочке, — ваша матушка ожидает вас в моем кабинете. Потрудитесь собрать ваши волосы, как следует, и ступайте к ней. Девочка плеснула на него зеленью глаз — прозрачной, как кленовый лист на солнце — и отошла от подоконника, на прощание мазнув длинными пальцами с обкусанными ногтями по цветку. Ни удивления, ни страха, ни радости в прозрачном взгляде. — Благодарю, — отозвалась она, и директор привычно вздрогнул. Глубокий, грудной, чарующий голос, словно принадлежащий кому-то намного взрослее, пробирал до костей, обращал на себя внимание, где бы она ни находилась. И к кабинету девочка будто не шла — плыла над полом, только волосы лунной вуалью мелькнули за поворотом. Директор выдохнул, думая, сколько времени им понадобится на встречу, все-таки мать с дочерью были в разлуке полгода… Не прошло и пяти минут, как дверь кабинета распахнулась, и Элеонора Вилмор громко простучала каблуками по коридору. От нежной невозмутимости лица не осталось и следа: посеревший лоб пересекла уродливая морщина, губы сжались в тонкую нитку, глаза сверкали злостью. — Я же просила! — еще не дойдя до него, прошипела женщина, и директор отшатнулся. Показалось, что идеальные ноготочки Элеоноры заострились и готовы вспороть ему грудь. — Просила сделать из нее человека! За что вам уплачены такие деньги! Директор покрылся холодным потом. Не просто уплачены, на деньги Вилморов за прием Сандры после окончания набора отремонтирован целый флигель, и вернуть эти деньги уже не выйдет. — М-мисс С-сандра получит прекрасное образование, она будет… — Мне плевать на ее образование! — мертвенная бледность разлилась по всему лицу Элеоноры. — Вы не видите, что ли?! Она должна уметь вести себя, как нормальный человек! Нормально выглядеть! Никаких сказок! Никаких распущенных волос! Никаких… Она оборвала себя и коснулась пальцами висков, будто ее поразила резкая головная боль. — Вы меня поняли? — прошелестела она наконец едва слышно, и мужчина отчаянно закивал, подтверждая готовность сделать что угодно, лишь бы Сандра Вилмор стала нормальной девочкой. Год спустя директор ждал миссис Вилмор, с гордостью глядя на результат трудов всего персонала пансиона. Но женщина так и не появилась, ни через год, ни позже. Вместо нее после двенадцатого дня рождения Сандры на порог школы святой Кьяры ступил человек, заставивший директора задержать дыхание от страха и восторга. Сандра посмотрела в мутное зеркало и невесело усмехнулась. Она уже не помнила, из-за чего так злилась на нее мать, о чем она говорила. Все это — пансион, директорский кабинет, сладкий запах маминых духов — осталось в далеком прошлом. Все померкло, присыпалось жирным пеплом, сгинуло под стопами титанов. А она снова стояла там, где все началось, в доме, в котором родилась тридцать четыре года назад. В детстве дом казался ей намного больше, просторнее. Вот это зеркало — разве оно было таким узким и темным? И ей казалось, что из гостиной была какая-то дверь напрямую в спальню. Сандра усмехнулась, покачала головой и поправила изумительной красоты свитер — ярко-синий в малиновые узоры, растрепала короткие волосы и вышла в коридор.

***

Сосед Черного дома не был так милостив к своим жильцам, отдавая их на растерзание своим снам. Похлебка норовила выкипеть из котелка, воспользовавшись тем, что Ханджи с головой ушла в свои записи, Мик со вздохом попробовал варево и снял котелок с огня. Леви взял протянутую ему горячую миску и ложку, осторожно зачерпнул похлебку. Кулинарные способности Ханджи напрямую зависели от того, была ли она чем-то увлечена во время готовки. Судя по тому, как Зое торопливо исчеркивала листы, вполне могла получиться несъедобная бурда, но в этот раз им повезло. Мик с Эрвином облегченно вздохнули, приступая к еде, Эрвин настойчиво пододвинул к Ханджи ее миску, и та вынырнула из блокнота, сверкнула на них линзами очков. — Итак, Леви, — ни с того ни с сего весело спросила она. — Что ты собираешься делать? — О чем ты? — неохотно ответил Аккерман. Он терпеть не мог, когда разговаривали во время еды, но Зое никакие правила не были писаны. — Да ладно! — она провела в воздухе линию облизанной ложкой. — Тебе ни капли не интересно? Из ниоткуда появляется женщина, занимает дом с плохой репутацией, в котором хранится ее портрет не меньше, чем столетней давности, пахнет лугом. От нее пускаются в рост растения, и ты никогда не видел, как она ест, а одевается она так, будто не знает, как это делают люди. Все верно перечислила? — Фейское отродье, — с невинным видом подсказал Эрвин. Лесная прохлада пробиралась под плащи, невидимые в темноте макушки гигантских деревьев шелестели в вышине. Сверчки стрекотали в траве поляны, примолкая на мгновение от недовольного переступания лошадиных копыт. — Точно! — подхватила Зое, снова ныряя ложкой в миску. — Так какие планы, Леви? Только Ханджи Зое умела так произносить его имя: мягко и насмешливо, легко, понимающе. Аккерман смотрел на нее, освещенную костром, и не мог оторваться от своего отражения в линзах ее очков, отражения со шрамами, перечеркнувшими лицо. Вот так это должно было быть, будь в мире хоть капля смысла, — здоровая улыбающаяся она, Эрвин, Мик, а он… он заслужил все, что с ним произошло. Будь в этом мире хоть капля смысла, он должен быть мертв. Там, прислонившись к камню, он бы умер со спокойной совестью, выполнив все обещания. В один из первых снов после исчезновения титанов Эрвин спросил: «Значит, со спокойной совестью можно умереть, но не жить, Леви?» — Мне все это могло показаться. Исчезающие портреты, голоса, запахи — все больше похоже на признаки сумасшествия. Не лучший конец, но предсказуемый, хотя и затянувшийся на целых четыре года. — Леви, с твоей интуицией не доверять самому себе нельзя, — спокойно возражает Эрвин. — Если ты слышал голос, значит, он был. — Если что-то пахнет, как луг, и выглядит, как фэйри… — усмехается Мик. Должно быть, на его лице отразилось непонимание, потому что Ханджи пояснила: — Волшебный народец, Леви. У вас в Подземном городе не было таких сказок? — Про покойников были, — мрачно ответил Аккерман. — Которые выбираются с кладбища. Что он мог поделать, если кладбище в Подземном городе и вправду было так близко к жилым кварталам, что любой подъем грунтовых вод вымывал трупы из земли и приносил к домам? Неудивительно появление таких мрачных историй. К одновременному разочарованному вздоху Закариаса и Зое добавился сухой смешок Эрвина. — Тем интереснее, — Ханджи отставила миску, встала, потягиваясь, зевнула. Отблески костра заиграли на рыжине волос. — Ладно, пора нам. Давай, отлепляйся от своих бумажек и выходи на разведку. На темном потолке бледными пятнами замерли отсветы городских фонарей, через стенку тихо посапывала Габи в комнате Фалько. Нет больше разведки, Ханджи. Нет экспедиций, стен, титанов, нет тебя, Эрвина и большей части человечества, а потому — для Леви больше нет Парадиза. Предчувствуя скорый рассвет, Леви бесшумно поднялся и пошел на кухню. Мирные сны снились гораздо реже, чем кошмары, но после них он чувствовал себя особенно разбитым. А еще уязвимым. Уязвимым ко всем тем глупостям, что приходили в голову спросонья. Например, что мы становимся похожи на наших ушедших. Три года назад он уже поддался этому безумному порыву, когда согласился на работу в городской администрации. Потому что кто-то должен был налаживать жизнь после Гула. Потому что так бы поступил Эрвин. Неизвестно, что чертов Арлерт наговорил про него, но Филипп Борк после ухода на пенсию прошлого начальника Департамента управления недвижимостью вцепился в Аккермана хваткой, которой позавидовал бы титан-Челюсти. Его не отпугивали ни категорический отказ, ни ругань, ни логические аргументы. — Фил, это не мое. Где я и где вся эта чиновничья свора? — скрипел зубами Аккерман. Он всю жизнь ненавидел продажных чинуш, готовых на все ради монеты, ненавидел скользких политиков, ненавидел, что отчетов о перерасходе газа и клинков в своей жизни написал больше, чем о погибших товарищах, не потому, что последних было мало, а потому, что там, наверху, газ и сталь ценились выше жизней. — Леви, так и будь сейчас тем, кем ты хотел видеть чиновников. Мы сейчас можем сделать мир таким, в котором хотим жить. «Мир уже никогда не будет тем, в котором я хотел бы жить». Словно угадав его мысли, Фил тихо сказал: — В котором хотели бы жить наши мертвые. Черный чай терпкой горечью согрел горло, пар коснулся лица призрачной ладонью. В слабом свете фонарей, окутанных туманом, едва виднелась дорога — прямая, хорошо вымощенная, и дыхание сонного города вокруг, мирное, живое, ощущалось, как дыхание самого человечества. Того самого, которому отдали сердца те, кто приходит к нему ночами. Леви мельком подумал про ребят на Парадизе: как там Армин, Жан, Микаса, Конни? Но тут в тумане родился новый слабый огонек по соседству, и взгляд убежал к Черному дому. Зажженный в гостиной торшер осветил тонкий женский силуэт в кресле, растрепанные волосы, строгое, немного нахмуренное лицо, короткий пеньюар, обнажающий длинные стройные ноги. Ноги и все прочее, включая нежную линию ключиц, склоненную шею, приоткрытую впадинку груди, Леви рассеянно зачерпнул взглядом, пока Сандра умащивалась в кресле с книгой, но стоило ей еще и поджать под себя ноги, как Аккерман торопливо отвернулся, избегая лишних подробностей тела коллеги. Действительно, бойтесь своих желаний! Стоило годами роптать на рассадник грязи под боком, чтобы, едва его разгребли, сбегать с собственной кухни. Не замечая наблюдателя, Сандра укрылась пледом по плечи и только тогда оторвала взгляд от книги, посмотрела в окно. Прищурилась в темноту соседнего дома и улыбнулась. Улыбка, мягкая, немного грустная, обожгла Аккермана сильнее, чем горячий чай, который он в два глотка влил в себя и встал из-за стола. Сандра удивленно приподняла брови, наблюдая поспешное бегство соседа с кухни, и вернулась к книге, все еще слабо улыбаясь.

***

Утро развеяло остатки сна и глупые домыслы вместе с запахом кофе, поднявшимся из чашки Кирби. Леви, оторвавшись от бумаг, потянул носом, не спеша поднимать глаза на красные пятна, напоминающие кровь, на свитере Сандры. — Угощайтесь! — щедро предложила она всему отделу, приподнимая на руке пакетик с молотым кофе. — Вчера купила, сказали, это лучший в городе! Майя, только заварившая чай, удивленно подняла брови. — Сандра, есть же чай, — она указала на чайничек. — Я предпочитаю кофе. Сандра отпила из чашечки и с видимым удовольствием зажмурилась. — Искала только подходящий. — А вот я люблю чай, — бросив значительный взгляд на Аккермана, ответила Майя, и Сандра подавила улыбку. — Я тоже выпью кофе, пожалуй, — простуженным голосом сказала Линда, поднимаясь, и Кирби принесла и ей чашку. — Вам бы трав заварить. Хотите, завтра принесу? — сочувственно спросила она. И Линда, и Кристина выглядели неважно: обе красноглазые, чихающие, но на предложение начальника отлежаться дома ответившие отказом. Люка попросил к себе на время другой отдел, выкошенный гриппом до того, что остался один человек. Леви пристально смотрел, как Сандра пьет кофе, и морщился от нелепости своих ночных мыслей. На обед Сандра привычно не пошла, но вечером владелица Дома самоубийц снова отличилась. Леви был на середине газеты, когда из окна потянуло гарью, и он задумчиво принюхался. Пожары в городе были редкостью, но все же происходили время от времени, и Аккерман вышел на крыльцо, оглядывая улицу. — Вот уж точно фейское отродье, — вздохнул он, опознавая источник запаха. Даже если феи существовали, но были так косоруки, неудивительно, что их больше не осталось. И в Подземном городе им точно нечего было бы делать, они перемерли бы от собственной дурости в первый же месяц. Сандра не сразу открыла дверь, и в лицо Леви одновременно ударила волна гари и торопливые извинения: — Простите, не хотела вас беспокоить! Все в порядке, я просто… «Я просто жарила яичницу», — уныло подумала Сандра, переводя взгляд с дотлевающей занавески на лицо мистера Аккермана, оглядывающего подкопченный потолок и стену. Дымящаяся сковородка с обгорелыми останками уныло остывала в раковине, холодный воздух из открытого окна слабо справлялся с повисшим в доме удушающим запахом. — Надо везде открыть окна, — сказал Аккерман, направляясь в гостиную. На кухне кашляла бестолковая женщина, а Леви одновременно злился и недоумевал: как, будучи собранной, сосредоточенной на работе, дома Кирби становилась настоящим бедствием. Окно в гостиной, так неудачно выходящее на его кухню, стоило приотворить его, распахнулось от ветра, ворвавшийся сквозняк пролетел по уютной комнате, сбивая с каминной полки стоящую на краю рамку. Леви порывисто шагнул, чтобы поймать ее, и только сморщился от боли в выстрелившем колене. Рамка упала удачно — стеклом вверх, но все равно тонко звякнула при ударе. Аккерман, прихрамывая, подошел и замер, с удивлением глядя на фотокарточку. Это был портрет наподобие того, что они сделали в свою первую поездку в Марлию, но качеством несравненно лучше, да и обстановка на фоне говорила, что позировали для него в богатом доме. На снимке были запечатлены трое: мужчина, женщина и ребенок лет пяти. Непостижимо, но знакомые черты Леви нашел сначала в мальчике. Те же растрепанные волосы, тонкий нос, большие проказливые глаза и неуловимая улыбка. Мужчина, положивший руку ему на плечо, заслужил только беглого взгляда: дорогой хорошо сидящий костюм, снулый брезгливый взгляд, пустое, хотя и правильных очертаний, лицо. А вот женщину пришлось разглядывать несколько секунд, прежде чем Аккерман понял, что это Сандра. Длинное скучное платье — несмотря на черно-белый снимок Леви готов был поклясться, что оно было темным — гладко зализанные волосы, собранные на затылке витым гребнем, но самое странное — лицо. Замершее, строгое и даже суровое, с тонкими, в нитку, губами, широко раскрытыми глазами и слегка сведенными бровями. Женщина на снимке была хорошей парой снулому мужчине. Женщина на снимке не могла быть Сандрой Кирби. Но была ею. — Не трогайте! Руки Леви замерли в сантиметре от рамки. Сандра стояла на пороге гостиной с такими же расширенными глазами, как на снимке, с ужасом глядя на упавшую фотографию. Аккерман вопросительно посмотрел на нее, и женщина смешалась, попыталась взять себя в руки. — Поранитесь, — почти шепотом сказала она, подбегая и присаживаясь перед рамкой. Дрожащие руки торопливо подобрали ее с пола, вытащили фотографию из-под потрескавшегося стекла. Леви Аккерман отвел взгляд от женщины, ощущая неловкость, будто подсмотрел что-то очень личное. Сандра так и не повернулась к нему лицом, когда он покидал ее дом.

***

Болезнь все же заставила Кристину и Линду остаться дома, и в приемную стала выходить одна Сандра. Леви понаблюдал за ней в первый день: улыбчивая и эмпатичная, она сперва настораживала посетителей своим видом, но необходимость все же перевесила сомнения. Аккерману казалось, что женщина даже с облегчением ушла в приемную, будто разбитая рамка с фотографией что-то изменила в отношении Кирби к нему. Будто Сандра пыталась убедить его в том, что и снимок ему почудился, а запечатленная на нем серая женщина не имеет к ней никакого отношения. Одежда запылала разными цветами еще сильнее, массивные перстни скрыли пальцы через один, а на запястье поселился браслет, издававший тонкий мелодичный звон с каждым движением. Будто это должно было отпугнуть ненужные расспросы. Будто Леви собирался кого-то ими изводить. Звук разбиваемой рамки тонким похоронным эхом раздавался в ушах и на следующий день, заставляя Сандру сжиматься. И снова. И снова. Такой же невинный, как показался ей в Юторе. Тихий траурный звук, пробравший до костей. Слабо вздрогнувший пол — здесь такое иногда случается, близость огненных гор и рек сказывается. — Что там случилось, Лиз? Сандра, веселая, улыбающаяся, уже стоящая на пороге в теплой длинной шубе и меховых сапогах. — Ничего-ничего, — топоток ножек Лизы из общей кухни в ее комнату, мявкнувший из-за поворота кот. — Пончик, безобразник! Я все подниму, беги, дорогая! Поезд придет с минуты на минуту. — Спасибо! — прокричала Сандра в глубь квартиры и вышла на мороз, не прекращая улыбаться в высокий воротник. Земля продолжала мелко подрагивать под ее легким бегом к вокзалу. Нежный похоронный колокольчик, тонкое ледяное пение. Могильный звон лопат на кладбище, разбивающих вечную мерзлоту. И Сандра отворачивается наутро от Аккермана, прикрывает глаза в болезненном ожидании вопроса, прячет подбородок в зеленый шарф. Цедит пропахший осенью воздух в готовности удержаться, не вздрогнуть. Безмолвно берется за ручки кресла, лишь бы не идти рядом, лишь бы не смотрел украдкой, и Аккерман не возражает, только косится слегка на ее закованные в серебро пальцы. «Может, не рассмотрел, не узнал?» — робкая надежда, свойственная только утру. Глупости, все там прекрасно было видно. Но не спрашивает, ни наедине, ни в кабинете. Выжидает удобного случая, когда расслабится? Размякнет, решит, что не заметил, распрямится… Прекрасное одиночество в толпе приемной, насущные, простые проблемы людей, разрешающиеся с помощью росчерка ручки на принимаемых документах. Им легко улыбаться, легко отвечать, легко утешать, потому что их печали — поправимы. А потом вернуться к вечеру в кабинет и увидеть, как Майя — расстегнутая верхняя пуговка тонкого платья, нежнейший завиток волос — наклонилась над столом Леви Аккермана, что-то тихо говоря его внимательнейшей макушке. Сандру пробрало по спине холодом так, как не пробирало и в Юторе, улыбка замерзла на губах. — Сандра, подойдите, — тихий тяжелый голос, и ноги сами подводят к столу мистера Аккермана с четкими столбиками папок. В левой, целой руке мужчина крутил ручку неуловимо быстрыми движениями, так, что ее очертания сливались в неразличимое облако, и Сандра неуместно задумалась, был ли он до травмы правшой или левшой. Почерк — ровный, выработанный — говорил, что левшой. Майя, как завороженная, слегка отворив губки, смотрела на тонкие пальцы начальника, крутящие ручку, явно испытывая другие чувства, и Сандра глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Перед этой девочкой она точно не собирается расклеиваться, что бы Аккерман ни сказал. — Взгляните, — не глядя на секретаря, мужчина повернулся к ней, и Сандра едва не рассмеялась, увидев разложенную на столе книгу. Майя с гордостью перевернула перед ней страничку пожелтевшего, но все еще крепкого небольшого сборника статей. — Вот, — торжественно провозгласила она. — То, что тебе нужно. «Воистину призраки не ходят поодиночке». Аккерман, уже прочитавший находку секретаря, искоса посмотрел на реакцию Кирби. Сандра вежливо склонилась над разворотом, приподняв брови. Бумага, пожелтевшая, вытершаяся, сохранила только конец фамилии автора — невразумительное «…форд» — но под ним разворачивался длинный подробный автореферат диссертации, два столбца текста, шесть разворотов. «История, современность и перспективы устройства регистрационной системы прав на недвижимость в Марлии». — Так, и что же? — осторожно спросила Сандра, с улыбкой перелистывая страницы. Майя посмотрела на нее широко открытыми глазами. — Как что? Если мы сможем найти полную версию диссертации, это будет тебе пособием, руководством к действию. Мистер Аккерман, кхе-кхе, я могу пойти поискать в библиотеке? Сандра чуть сморщила нос, надеясь услышать нет. Какая трудолюбивая девушка! Такую древность умудрилась откопать, с ее энтузиазмом и диссертацию найдет, даром что из столичной библиотеки ее изъяли за год до Гула. Майя посмотрела на Леви прозрачными преданными глазами, и Леви сощурился. Кашель, красные щеки, блестящие глаза… Фил любил повторять, что в его команде самые неубиваемые сотрудники, и Леви всегда морщился от неуместных воспоминаний. Он прекрасно знал, что у любого человеческого здоровья есть предел. — Майя, вам можно пойти лечиться домой. Нет никакой необходимости мучиться здесь. — Я не мучаюсь! — искренне возмутилась девушка, и Сандра ушла к столу отпаиваться кофе. Пока Аккерман — удивительное терпение — спорил с Майей, Сандра цедила горячий кофе, отогреваясь от собственных страхов, и смотрела на мужчину. Признательность, которая была горячее любого кофе, распространялась по телу, Сандре было тепло-тепло, и улыбка просилась на язык невысказанным «спасибо». Все-таки промолчал. Все-таки не стал спрашивать. Спровадив едва не рыдающую — от обиды — и всхлипывающую носом — от простуды — Майю, Леви Аккерман вздохнул и повернулся к единственному оставшемуся в отделе работнику. Бывший капитан умел признавать ошибки. Женщина-тыква с антиталантом к уборке оказалась одним из лучших приобретений их отдела, не говоря о том, что уберегла его — и посетителей — нервы от его присутствия в приемной. Почувствовав его взгляд, женщина вынырнула из пачки заявлений, почесала карандашом растрепанные волосы. Удивительная жизнерадостность после шести часов в приемной. — Вы-то хоть болеть не собираетесь? Сандре хотелось ответить: «Не дождетесь», но она в последний момент прикусила язык и со смешком призналась: — После Ютора-то? Спасибо, я на сто лет вперед наболелась. «А завтра возьмет и сляжет», — мрачно подумал Аккерман, досадуя на собственное сожаление. Нет, это не было что-то личное, он всего лишь оценил новые рабочие руки. Пунктуальная, умная, спокойная, Сандра работала тихо и быстро. На столе у нее всегда был порядок, она не хранила на рабочем месте еду, вообще не ела за письменным столом, а с коллегами вела себя доброжелательно и немного отчужденно, не выносила сплетни и неурочные перерывы на перекур и еду. Брови Сандры поднялись от странного цыкающего звука, никак не вяжущегося в ее представлении со строгим мистером Аккерманом. Она и правда наболелась на сто лет вперед, но не в Юторе, а намного раньше.

***

Тяжелые металлические очки лежали на ледяном подоконнике, а без них потолок размывался, казался далеким и просторным, как небо. — Расскажи что-нибудь из твоих историй. Мелани не оставляла единственную подругу в лазарете, исправно таскаясь к ней каждый день после занятий. — Мне нельзя, — слабый шепот напоминал дыхание ветра, ударявшегося в стены пансиона. — Когда это тебя останавливало! И правда, когда? Сандра не могла сказать, когда ей перестали сниться странные сны. Когда она начала их забывать. — Я не помню, — еле слышно отозвалась девочка, спокойными темно-зелеными глазами глядя на полнотелую бодрую подругу. — Ни одной?! — ужаснулась Мелани. — Даже ту, про вишню? Температура плавила тело, сжимала раскаленным обручем виски, и даже этот разговор казался Сандре ненастоящим. Будто сейчас она откроет глаза, и фельдшерица сухо спросит: «Проснулись, мисс Вилмор?». Все вокруг казалось ненастоящим, и эти стены, и воздух, и голоса вокруг. Голоса тормошили, мешали, не давали ей уйти туда, где ее ждали, где она была нужнее. — Какую вишню? — Которую нельзя много есть, иначе позабудешь себя. Зеленые глаза немного оживляются, даже жар, кажется, немного отступает. Точно, вишня. Глянцевый блеск исчерна-красных ягод на белоснежной ладони, рубиновый свет. — Не совсем так, — Сандра на дрожащих руках поднялась в постели, подтянула с подоконника холодные очки. — От одной-двух ягод человек забывает любое свое горе. Но она такая вкусная, что он не может остановиться и ест все больше и больше… И забывает себя. — Почему? — хмурится Мела, и Сандра наконец улыбается, тонко и горько. — Потому что она обещает забвение, но его не будет. Не бывает. Вместе с памятью он растворяется и сам. Человек состоит из памяти, это то, что и делает его человеком. Мелани не поняла, о чем говорит ее подруга, да и сама Сандра понимала лишь частично. Она не знала, откуда в ней взялись эти слова. — А просто так ее съесть нельзя? Если она такая вкусная. — Можно детям, потому что они не знают горя, — нараспев, отзвуком прежнего глубокого голоса отозвалась Сандра. — И еще… если ее сорвет иная рука. — Чья? Сандра сморгнула и будто потеряла нить повествования. Прикрыла глаза, силясь поймать воспоминание, но лишь закашлялась. Силы снова оставляли ее, растворяясь в холодных стенах, возведенных человеческими руками.

***

Наследственное дело бывшего владельца дома было настолько запутанным, что Леви сначала долго и мучительно распутывал его родственные связи и пропорции наследования, затем пытался сопоставить с выданными перессорившимся наследникам документами, а после обнаружил, что основания правообладания наследодателя тоже были не безупречными, и, резко опустив на стол зажатый в левой руке карандаш, уставился в окно, чтобы перекипеть. В кабинете было темно и тихо, часы отсчитывали время за десять часов вечера, и только две настольные лампы за соседними столами освещали Леви и Сандру Кирби, торопливо выводящую что-то на листе бумаги. Шел третий день, как они вдвоем тянули на себе работу департамента. От звука опустившегося на стол карандаша женщина недоуменно подняла глаза на Аккермана, прищурившись, попыталась прочесть имя на папке. — Веллертоны? — мягко спросила она, вспомнив неприятную семью в приемной. Еще тогда дело показалось ей сложным, сомнительным, но Аккерман немедленно забирал всю мало-мальски трудную работу себе, к ее разочарованию. Леви, все еще с крепко сжатыми челюстями, неохотно кивнул. Глаза Сандры загорелись. — Я могу взглянуть? Аккерман смерил ее скептичным взглядом, но слегка отодвинулся от стола. Кирби и не требовалось другое приглашение. Подойдя к нему с левой стороны, она слегка развернула к себе документы и принялась читать, сверять, что-то подчеркивать подобранным на столе карандашом. Попросив у Леви черновик, усеяла его бессистемными заметками, записями, вопросами, даже нарисовала дерево посередине. Собранное, бесстрастное лицо озарялось только радостным блеском глаз — она наконец нашла себе интересную задачу. Леви следил за ней внимательным взглядом: не понимая ход ее мыслей, он отмечал высокие скулы, тонкую светлую кожу, поджатые, но все еще хранящие след улыбки губы. Внезапно Сандра присела, так что над поверхностью стола оказалась вровень с ним, и притянула к лицу свидетельство о наследовании, посмотрела его на просвет. Леви, вглядевшись вместе с ней, раздраженно отвел от уха волосы, и, уже коснувшись их, понял, что прядь принадлежит не ему. — Видите? — не обратив на это внимание, спросила Кирби и повернула голову к мужчине. Темные, почти черные глаза замерли в нескольких сантиметрах от лица Аккермана, оказавшись глубокого зеленого цвета, и он на секунду растерялся. Слова замерли в горле. Вечерами одежда Сандры его не раздражала, за день глаз привыкал к цветам. Но ее взгляд… сейчас он бил по зрению сильнее, чем ее тыквенное пальто. Как давно Леви не видел такой живой, огненный, пронзительный взгляд. Теплый, познающий, насмешливый. В этом огне можно отогреться, но можно и сгореть. — Видите? — снова спрашивает Сандра, и Леви только и может, что хмуриться и качать головой. Не видит и не понимает. — Благородная вы душа, — усмехается она, вздыхает и подносит лист бумаги к самым глазам Аккермана, заставляя его нахмуриться сильнее. — Не бойтесь, просто посмотрите, почувствуйте. Леви давно не чувствовал себя так глупо, но, парадоксально — и более живым за последние годы. Сандра не смеется над ним, он видит это, чувствует. Она что-то хочет объяснить. — Посмотрите, как слегка фолбит бумага, как неравномерно она истончилась, какие пушистые заусенцы на изнанке… Ни одно судебное решение не напечатали бы на такой бумаге. Днем посмотрим на свет, но уже понятно, что увидим. — Что? — настороженно спрашивает Леви, понимая, куда она клонит. — Уверена, что цвет тоже отличается, — мечтательно протянула женщина. — Да и края оттиска печати чуть размываются. Она наконец отодвинулась, но не поднялась на ноги, по-прежнему рассматривала разложенные бумаги, почти касаясь его плеча. На лице ее расцвела хищная улыбка: Сандра терпеть не могла, когда ее пытаются обмануть, да еще и так грубо. — Вас, должно быть, дисбаланс смутил? То, как распределилось имущество в завещании? Или отсутствие регистрации дарения участка? Как бы не были лестны ее предположения, Леви не пытался казаться лучше, чем он есть. Он просто ступил, не подумал о подделке. — Нет. — О! — темные брови приподнялись. — Вы просто устали. На свежую голову вы бы раскрутили всю историю. Это будет целый роман, а не отказное решение. Понимаете же, кого братья оттеснили от наследования? Она сладко зажмурилась, и раздражение Аккермана утихло. Глупо злиться на человека за то, что он хорошо делает работу. Да еще и ту, которую должен был сделать он. — Знаете, как бы я его написала? Сандра мечтательно прищурилась, и Леви неопределенно хмыкнул. — Уже поздно, пойдемте по домам. По дороге расскажете. И ведь расскажет, всю дорогу будет болтать без умолку, бойко сыпать цитатами из Гражданского уложения и Закона о градостроительстве, пока Леви не обретет твердую уверенность, что завтра утром даст ей написать это проклятое решение. И, может, подкинет ей еще пару дел, раз она так слету разобрала это. — А еще я бы снова вызвала их на прием и… — Сандра сбилась, увидев встречающую их впереди фигуру. — Мистер Аккерман, вас, кажется, Фалько ждет. Леви только закатил глаза, въезжая в круг света от фонаря. В какой момент ребятня решила, что им пора поменяться местами, и начала опекать его, как престарелого родственника? — Леви, вы так поздно! — хмурая морщина на лице Фалько разгладилась при виде двух фигур на темной улице. — Мы с Габи переживаем. — Фалько, сколько раз я тебе говорил… — раздраженно начал Аккерман, ускоряясь. Сандра украдкой улыбнулась, переглядываясь с парнем, с облегчением следящим взглядом за мистером Аккерманом. — Доброй ночи! — крикнула она вслед мужчине, и тот, не оборачиваясь, приподнял левую руку в ответ. Фалько растерянно посмотрел на темные окна Черного дома, на Кирби, на Леви, которого уже встречала на пороге Габи, упершая руки в бока не хуже своей матери, и, попрощавшись, тоже пошел домой. У самых дверей он оглянулся на скрывающуюся в темном проеме соседнего дома женскую фигуру. Черный дом довольно вздохнул, встречая хозяйку, и Фалько поежился, потряс головой и нырнул в сытные запахи и свет дома Леви. Черный дом встретил Сандру сочувственным стуком ветра в окнах и тонким, едва уловимым запахом вишневого дерева, горевшего двести лет назад. Не включая свет, женщина прошла в гостиную, глядя на вставленную в рамку без стекла фотографию. — Опять я увлеклась, да? Что ж, видно, на роду написано, — невесело усмехнулась она, снимая оранжевое пальто. Зеркало — Сандра и не помнила в детстве, как их много в доме, считай, в каждой комнате — послушно отразило темный высокий силуэт. Щелкнула выключателем, и вот уже картинка заиграла цветами: жизнерадостный оранжевый, сочный зеленый, ясный синий, летний малиновый. Сандра удовлетворенно кивнула своему отражению, как когда-то кивала совсем другому, тусклому и невзрачному. — Мам, ну почему ты так скучно одеваешься? Роберту было четыре, когда он впервые спросил ее об этом. — Скучно, милый? Сандра непонимающе посмотрела в зеркало на изящное темное платье с белоснежным воротничком и манжетами, кокетливой брошью-цветком у горла, на серые туфли без каблуков с металлическими пряжками. — Белый-серый, белый-черный, коричневый-черный, — фыркнув, дразнилкой пропел сын. — У меня такая работа, — растерянно ответила Сандра. — Отец ведь тоже не ходит на завод в ярком костюме. Роберт задорно улыбнулся, глаза под светлой челкой блеснули зеленью. — Папа некрасивый, ему можно. А ты — красивая. Сандра невольно улыбнулась и обернулась к сыну. — Представляешь, приходишь ты в суд, а там судья в… Она даже вообразить не могла, в каком цвете может появиться на заседании, кроме сдержанных черно-белых. — Оранжевой мантии! — звонко подсказал Роберт свой любимый цвет и залился смехом. — Синих ботинках! Красном платье! Сандра представила такую картину и смущенно хмыкнула. — На такое заседание ты бы пришел ко мне? — А как же! Отвернувшись от зеркала, Сандра бережно сняла пальто, повесила в прихожей и вернулась в гостиную, мельком взглянула на окно дома напротив. Там Габи что-то рассказывала мистеру Аккерману и Фалько, порывисто жестикулируя. Сидящий за столом Фалько крутил в руке какую-то вещицу знакомым легким жестом. «Мы становимся похожи на наших любимых», — прошептала Сандра в воздух, и дом отозвался тихим печальным перезвоном зеленой в синеву травы.