5. Призрак, который звал домой

Però lei sa la verità

Non è per tutti andare avanti

Con il cuore che è diviso in due metà

Måneskin, Coraline

Прислонившись к стеллажу, Леви терпеливо наблюдал за торчащими из-под груды макулатуры мужскими ботинками. Напевая себе под нос, их обладатель издал нечленораздельный победный возглас и наконец попятился, выбираясь из кучи на карачках с зажатой под мышкой газетой. Заметив краем глаза чужое присутствие в архиве, мужчина дернул головой, ударяясь затылком о толстенный топографический справочник, ойкнул и сел прямо на пол, потирая голову единственной левой рукой. — Леви! Напугал как! — возмущенно-радостно сказал он, поднимаясь и отмахиваясь от протянутой руки Аккермана. — Даже не думай! Я же не помогаю тебе ходить. Леви только цыкнул, подбирая оброненную архивариусом газету. Он уже три года наблюдал, как Питер успешно управляется на работе с одной рукой, но рефлексы были сильнее. Длинноволосый и тощий, Питер Циммер чувствовал себя в архиве и библиотеке Управления, как дома, знал свои владения наизусть и продолжал собирать «сокровища», расширяя собрание. — Нашел что-то новое? — спросил Аккерман, наблюдая за бережно раскрывшим на столе газету Циммером. — Как ты быстро, только позвонил — и сразу явился. Я думал, уже зимой заглянешь, все как-то резко разболелись, кабинеты как вымерли… — Питер, давай к делу. У меня в отделе всего один человек остался, и та новенькая. Архивариус не нуждался в его поторапливаниях, длинные мосластые ноги в легких бесшумных туфлях уже забрались по лестнице к самой верхней полке стеллажа, он потянулся рукой, выуживая какие-то стеклянные пластины. Когда Леви впервые увидел, как царственно игнорирует Питер свою инвалидность, он сам перестал внутри здания пользоваться креслом, хотя до этого считал, что будет выглядеть жалко, передыхая каждые двадцать метров. Глядя из кресла, как Питер под потолком опускал книги в свисающую рядом с культей тканую сумку, он вдруг подумал, что намного более жалко притворяться слабее, чем ты есть. Сначала это были двадцать метров, потом тридцать, пятьдесят. Дальше чуда не случилось, и на расстояниях Аккерман продолжил перемещаться в кресле. Как и Питер не играл в героя, когда нуждался в помощи. — Не стой, Леви, перехватывай, только осторожно. Ага, и вот эту… не тяжело? Хотя ты же у нас сильнейший солдат человечества. Циммер смешливо сощурился из-под длинной челки, и Аккерман забрал у него из рук еще две тонкие стеклянные пластины с распластанными между ними обрывками старой карты. Прошло уже время, когда Леви реагировал на подначки самого осведомленного в Управлении человека. Разложив старые карты на полу за нехваткой места на столе, Леви присел перед ними, давая отдых ноге. — И как тебе твоя новенькая? — Циммер бодро застучал по ступенькам, спускаясь. — Как там ее… плохая у меня память на имена… Леви недовольно покосился на архивариуса. Конечно, Сандра уже побывала здесь не раз. — Сандра Кирби. — Она мисс или миссис? Леви на секунду задумался, понимая, что не знает. Сандра как-то так легко приучила всех звать ее по имени, что многие даже не знали ее фамилию, не то что семейное положение. Вспомнилась фотография в ее доме с мужчиной и ребенком, но делиться этим с кем бы то ни было Аккерман не собирался. — Разве ты не должен знать это лучше меня? — Леви отвлекся от карт, понимая, что все равно не узнает в них современный Ворн. Питер легко присел на пол напротив, скрестив ноги. Леви знал, что Циммер лишился руки четыре года назад в землетрясении: он пролежал полдня с раздробленным в месиво плечом под завалом, пока его, уже потерявшего голос, но все еще в сознании, не нашли спасатели. — Нет здесь ее личного дела, если ты об этом. У себя Фил оставил, темнит что-то. Она ему часом не… — Не знаю, — оборвал его Леви, возвращаясь к картам. Отчего-то Аккерману было неприятно подозрение Циммера, что Сандра получила работу через постель, хотя еще пару недель назад думал так же. Даже если у нее и были какие-то отношения с Филом — хотя когда, если она все время пропадала либо на работе, либо дома? — не они были причиной ее устройства в отдел, да и работа была не самая завидная. — Говори уже, что нашел. Что это за пыльная ветошь? — Ты с другой стороны-то сядь, — беззлобно посмеялся Циммер, кивая головой на место рядом с собой. Он ничуть не боялся угрожающих взглядов Аккермана и даже единственный, кроме Фила, ходил с ним иногда на обед. — Ну, поехали, — с предвкушением начал он. Будь у Питера обе руки, он бы потер ладони. — Я тебе уже говорил, что твоя зацикленность на Черном доме ненормальна? — Питер, у меня нет времени. — Все-все, капитан, — Циммер насмешливо выставил вперед ладонь в примирительном жесте. — Я это к тому, что должен сказать тебе спасибо за эту нездоровую нелюбовь к бедному строению. Считай, что находки этих красавиц, — он гордо взглянул на истрепанные карты, — в твою честь. — А теперь смотри внимательно, — с архивариуса сошло напускное веселье, темные глаза под тронутой сединой челкой смотрели цепко. — Вот эта — список с более старой, трехсотлетней давности, этой — от силы полтора века, датировка не стоит, а эта — узнаваемо, скажи? — с Ворном пятидесятилетней давности. Давай начнем с последней. Архивариус бережно отложил в сторону самую старую карту. — Как представлю, какая вековая пыль под этим стеклом… — Питер задумчиво покачал головой, скрывая усмешку, и вернулся к пятидесятилетней карте. — Вот он, твой любимец, просто точка на карте, почти окраина города, это потом Ворн разросся. Ничего особенного. Идем в прошлое. Питер переместился к следующей карте, остановившись напротив окраины города. — Видишь эту жирную черную точку? Условных лет двести назад дом горел, да не выгорел. Почему не перестроили, не поставили новый? Да кто их знает. Тогда вообще многое другое было: это глухая особица, до города несколько часов на лошади, вокруг сплошь холмы — это сейчас кажется, что Ворн на равнине, а тогда он как у подножия горок был. Вот зимой, наверно, весело было на санках скатываться прямо к ратуше… Леви кашлянул, напоминая, что еще не понял, зачем его позвали. Показать, что Черный дом — древняя развалина? Он и так это знает. А на памятник культуры красоты не хватает. — А теперь самое интересное! Картограф отчаянно заморочился, и вот что вышло. На третьей карте, самой старой и потертой, не было черного дома. В стороне от городка — маленького, с любовно выписанной башней ратуши и домиками на центральной площади, подписанными фамилиями владельцев — тонкими очертаниями отмечена зеленая рощица с красными точками, в середине которой расположился знакомых очертаний дом. Ровное двухэтажное строение с маленькими окошками, масштаб позволил даже нарисовать на крыльце женщину в белом платье, чем-то поразившую воображение художника, а поперек крыши вывести фамилию владельцев — Кирби. Аккерман перечитал надпись несколько раз и посмотрел на невозмутимого Циммера. — Любопытно, скажи? Леви промолчал, переводя взгляд с одной карты на другую. — Сандра тоже спрашивала про Черный дом. По счастливому совпадению она ведь остановилась не в нем? — продолжил давить Питер, и Аккерман закатил глаза, вставая. — Фамилия не редкая. Может, и вообще не ее, я документы не видел. Циммер тоже поднялся, собирая карты. — Так-то оно понятно, и фамилия могла смениться, и совпадение случайное, и легенды про Черный дом надуманные. Хотя про вишневую рощу карта не соврала. — Мне эти каракули больше яблони напомнили. Выцветшие когда-то красные точки неприятно бурели вокруг проклятого дома, как брызги крови. — Напомни, как называется улица, на которой ты живешь? Вишневая. Леви нахмурился, поднимая карты. Циммер вскочил на лестницу, продолжая говорить. — Кстати, об этой роще ходило множество легенд. Питер с детства любил городские легенды, особенно такие, мрачные и недобрые. Уроженец Ворна, он прекрасно понимал, как они появились. Недружелюбные, холодные, туманные места, неудивительно, что местные придумали себе чудесных соседей, лишь бы не жить здесь в одиночку. — Давай без этого, Питер, — поморщился Аккерман, и архивариус задумчиво взглянул на него с высоты. Черные короткие волосы, росчерки шрамов, слепой глаз, нахмуренные брови, скрещенные на груди руки и напряженное собранное тело — вечная готовность поймать оступившегося на шаткой лестнице, ведущей туда, куда лучше не подниматься, туда, где ничего не ждет. Где никто не ждет. Была одна легенда, которая в детстве казалась Питеру Циммеру глупой и непонятной. Давным-давно из элдийской армии дезертировал марлийский солдат. Ничего особенного, ничего героического — просто солдат, которых всегда хватало (или не хватало — это как посмотреть) бывшей элдийской армии. Сбежал со сражения, в котором всех его друзей-сослуживцев сделали титанами, и тайком вернулся домой, в Ворн, к своей семье. Однако уже в городе узнал, что родители его несколько лет назад умерли, невеста вышла замуж за другого, а в доме поселились дальние родственники, уверенные, что он не вернется из армии. Солдат понял, что жить ему больше незачем, и решил покончить с собой. Пошел он за город, в холмы, поросшие вишневой рощей, и стал выбирать подходящее дерево. Кощунство, если подумать: вешаться на гибком веселом дереве, на одной из его узловатых ветвей, в которых бурлят соки, норовя в самый разгар лета брызнуть кисло-сладким вишневым духом, расплескаться по чумазым детским мордашкам, по белым нежным пальцам сплетничающих девушек-сборщиц. Брызнуть под птичьим быстрым клювом — кап-кап-кап, рубиновые капли на черном пере, кап-кап — упрямая косточка в обрывках мякоти падает на землю, кап — женский визг, опрокинутая корзинка, растоптанные босыми ногами ягоды. — Ладно-ладно, я уже понял, что, если ты вдруг пропадешь, мне искать твои кости в Черном доме. Говорит небрежно, будто от героев той старой истории остались кости. Будто осталось хоть что-то, кроме Черного дома. Непримечательная скучная история — марлийский дезертир, ни подвига, ни доблести — обрела смысл и лицо через год после Гула. Марлийцы-элдийцы, герои-жертвы — все перемешалось, но когда Холмам было до этого дело? Лицо, перечеркнутое шрамами. Тусклый мертвенный взгляд единственного видящего глаза. Неловкое запястье левой руки, постоянно норовящее что-то держать, крутить и, конечно, постоянно роняющее. Ненавидеть элдийцев за то, что они натворили? Ненавидеть человека с таким взглядом — все равно что ненавидеть мертвеца. Циммер трепетно убрал карты и вытер пыльную ладонь о штанину, ловко спустился вниз, к Аккерману. В отличие от любознательного юного Питера, марлийский дезертир в ворнском вишняке не знал, почему когда-то давно местные никогда не обирали эти деревья. Марлийский солдат не знал, кому принадлежат эти холмы, но в этом не его вина — Дети Холмов не показывались с элдийского завоевания. — Так что передавай привет твоей новенькой. Новенькой ли? В их первую встречу Питер удивленно разглядывал женское лицо за кипой принесенных папок, любознательные темные глаза за линзами очков. Восторженная улыбка при виде библиотечных стеллажей, ярко-зеленый свитер, тонкое милое лицо и летний, пронзительно травяной запах. Сандра нравилась Циммеру, нравилась напускной легкостью, тонкой пеленой закрывшей тяжелое темное одиночество, умение распознавать которое Питер приобрел только несколько лет назад. Нравилась неуместно яркой одеждой и слишком уместным, проросшим из-под древних холмов Ворна лунным серебром волос. Узнав, что Сандра попала в отдел Леви Аккермана, архивариус едва не рассмеялся, задавая себе вопрос: сколько еще легенд Ворна оживет на его глазах? Не ответив и не попрощавшись — Питер давно привык к сомнительным манерам бывшего капитана — Аккерман пошел к дверям, когда Циммер его окликнул неуверенным голосом: — Леви… — он замялся на секунду, дернул культей, будто хотел повести плечом. — Как там Майя? — Болеет. Проведал бы ты ее. Архивариус только вздохнул, глядя ему вслед.

***

Аккерман шел по действительно вымершему Управлению, думая, что ему в целом повезло с Кирби. Сандра подняла голову на звук открывшейся двери кабинета, мельком улыбнулась вошедшему коллеге и снова уткнулась в кадастровый план. На столе в углу остывал чайник, подоконники за их спинами устилали пледы: Кирби принесла из дома, чтобы закрыться от сквозняка — сначала Леви, потом себе. Аккерман мазнул взглядом по сегодняшнему свитеру коллеги: оранжевые ромбы на зеленом фоне. Черт с ними, с ромбами, главное, что удивляло его сейчас в Сандре — это удивительная работоспособность и неболтливость. Выходные, казалось, были ей совсем не нужны, и даже в единственный раз, когда она заметно морщилась от головной боли, не согласилась уйти домой. «Куда бы я ни пошла, я понесу боль с собой. Так какая разница, страдать на работе, делая что-то полезное, или дома, никчемно валяясь в одиночестве?» Она ничего не рассказывала о себе и не спрашивала о личном его, не любопытствовала и в целом одна успешно заменяла Майю, Линду и Кристину. А возможно — Леви не нравилась эта мысль, но от этого она не приходила к нему реже — и его самого. — Леви, тебе кто-то звонил минут десять назад. — Чего не взяла? Сидя вдвоем в кабинете, было глупо обращаться на «вы», да еще и учитывая, что ни один из них не был подчиненным другого. — Это же твой телефон, — Сандра удивленно подняла глаза, и Леви поморщился. Иногда она была даже слишком ненавязчива. — Это телефон отдела, и ты его часть. «Пока что». Леви по-прежнему не знал, что Сандра должна делать дальше. Фил сказал ему ввести коллегу в курс дела, и он делал это уже третью неделю, но о дальнейших действиях не знал. Завтра должен был вернуться в отдел Люк, скоро — сколько можно болеть? — вернутся и прочие коллеги, и такая острая необходимость в еще одном сотруднике отпадет. Если пресловутый реестр не был шуткой Фила, она должна им вскоре заняться. Будучи хорошим руководителем, Филипп Борк всегда знал, когда подчиненные думают о нем, как знал и об остальном, что происходит за дверями отдела. Звонок жизнерадостно прозвенел за столом Майи рядом с букетиком сухоцветов, внезапно пустивших корни и поставленных Сандрой в воду. Таинственным голосом поздоровавшись и выслушав сухое приветствие в ответ, Фил заговорщическим тоном спросил: — Дай угадаю: работает хорошо? — Угу, — не глядя на Сандру, ответил Аккерман. — Дисциплинированна? — М-м-м. — Хочешь поблагодарить меня, но слишком сухарь, чтобы сделать это при ней? — Смени тему. «И скажи, зачем на самом деле звонишь». Не обидевшись, Филипп тихо рассмеялся. — Она из тех, кто возвращает веру в людей. Как и ты, Леви. Дай-ка ей трубку. «А может, все-таки любовница?» Сандра удивленно посмотрела на протянувшего ей трубку Аккермана и осторожно подошла к телефону, глядя, как Леви недовольно вернулся за свой стол. — Алло? — Миссис Рамфорд? — Я просила вас не называть меня так, Филипп, — с мягкой укоризной ответила она. — Я Сандра. Да, все хорошо, благодарю. Леви старательно не подслушивал — больно надо! — он бы вообще вышел из кабинета, но нога не желала оценить прелесть повторной прогулки по коридорам, и потому оставалось только пропускать мимо ушей звучный голос Сандры. — Прекрасная работа. Коллектив приятный. Мистер Аккерман… Обижает? Нет, все хорошо, он хороший руководитель. Да, конечно, я помогу ему. Нет, в другой отдел не нужно. Да, у меня уже есть мысли на этот счет. Вечером? Хорошо, приду… придем. Да, да, до встречи. Опустив руку с трубкой, Сандра немного неуверенно посмотрела на коллегу. — Леви, где находится кабинет Филиппа? Вот этот недовольный изгиб губ она хорошо изучила. Намного лучше, чем улыбку, потому что начальник департамента, казалось, не умел улыбаться. Либо считал ее недостаточным поводом для этого.

***

Леви считал, что Фил так благоговейно не относился ни к одной женщине. Да что там женщины — он любимый коньяк догуловых времен принимал в дар от мэра более отстраненно, чем Сандру Кирби в своем кабинете, небольшом и аскетично обставленном. Начальник Управления весь светился радостью, от кончиков лакированных туфель до седых усов, когда расспрашивал женщину, немного удивленно улыбающуюся в ответ, как она обустроилась в городе. Леви поймал на себе ее неловкий взгляд и закатил глаза. — Фил, я тебе точно нужен? Может, вдвоем поговорите? Сандра, сидевшая очень прямо на самом краешке сидения кресла, изящно скрестив голени, недоуменно вскинула бровь на очевидное ехидство в голове Аккермана. Борк посмотрел на подчиненного с укоризной, на которую Леви было глубоко плевать: хочет Фил уединиться со своей протеже, пусть не играет в рабочую встречу, отрывая его от действительно важных дел. За окном стояла густая осенняя ночь, напоминая, что не стоит тратить время понапрасну. — Нет, Леви, тебя это тоже касается. Я попросил мис… Сандру проанализировать работу твоего департамента, и она любезно согласилась. — Да, Сандра уже любезно назвала работу отдела обломками регистрационной системы Марлии, — не удержался Леви. Сандра коротко улыбнулась, тоже вспомнив разговор на кухне, и посерьезнела, глядя на Борка. — Филипп, вы спрашивали насчет моих наблюдений, и я готова их предоставить, — спокойное бесстрастное лицо, уверенный тон женщины сразу задали кабинету деловой настрой. — Начну с того, что в целом все довольно неплохо, система отлажена и работает… «Ну, спасибо за высокую оценку!» — Леви и сам не мог сказать, что его сильнее всего раздражает в ситуации. То ли то, что неведомо откуда выскочившая женщина-тыква отчего-то признавалась Филом за специалиста по праву недвижимости, то ли то, что ей дали право критиковать его работу, но все это уступало перед тем, как преклонялся Фил — человек неглупый и рациональный — перед этой женщиной в нелепом длинном свитере. Преклонялся ровно настолько, чтобы принять ее предложения, какими бы плохими они ни были. — Но, видите ли, в том виде, в каком система сейчас существует, она довольно бесполезна. «Началось». Сандра говорила бесстрастно и прямо, не глядя на Леви, только непосредственно на Фила, и негромкими фразами доводила Аккермана до белого каления. — Сейчас жителям города достаточно простого заключения сделки, без всякой проверки титула отчуждателя, без проверки обременений, практически полагаясь на одно честное слово. Регистрация права настолько необязательна, что некоторые объекты сменили уже по несколько собственников после Гула, а до Управления дошел только второй или третий. Система, где зарегистрированные права не имеют никакого приоритета над незарегистрированными, а дата регистрации не играет никакой роли, бесполезна. Уже сейчас мы сталкиваемся со случаями мошенничества, и кто знает, сколько пропустили. «Очень милое «мы», когда сама не проработала и месяца», — Леви не сводил взгляда с Сандры, но ее это ничуть не смущало. — Не должно быть никакой регистрации по желанию, она должна быть обязательна для всех. Прав, которые не внесены в реестр, для третьих лиц существовать не должно. Собственнику или правообладателю нужно выдавать заверенную выписку из поземельной книги, чтобы подделать и то, и другое одновременно было невозможно. Так будет проще и самому Департаменту исследовать титулы. И да, нынешние шаблоны договоров нужно подправить, но в целом они экономят и время регистраторов, и посетителей, не отпугивают необходимостью обращения к юристам. Это хорошая идея, ее стоит оставить. Фил на мгновение перевел взгляд на Леви. Это была идея Аккермана — простые формы договоров о недвижимости, которые выдавались посетителям в приемной. Краткое изложение условий сделки, подписи сторон, штамп сотрудника Департамента — Фил первое время возмущался, что Леви на корню губит древнее юридическое искусство составления договоров. Аккерман в ответ показывал лучшие образчики этого искусства — сорокастраничные свитки, пестрящие предложениями на несколько абзацев с бесконечными «вышеупомянутыми» и «нижеперечисленными» — и спрашивал, не желает ли сам Фил спуститься в приемный день вниз и потратить пару часов на разбор одного такого документа. — И последнее: нужно создать отдельное регистрационное бюро, в котором будут только исследователи титулов, невозможно одному отделу заниматься всем на свете — и регистрацией, и кадастром, и ведением очереди на жилплощадь. Леви усмехнулся, пристально глядя на Фила. Хотел бы он знать, где тот собирается найти финансирование под все хотелки Кирби. Будто услышав его мысли, Сандра добавила: — А расходы на это, как и страховой фонд, будут пополняться из пошлин за регистрацию. В кабинете повисла тишина, и Сандра медленно перевела взгляд с вдохновленного лица Филиппа на закаменевшее — Леви. — Переводя твои фантазии на человеческий язык, — тихо и хрипло сказал Аккерман, — весь город должен отложить свои дела и ломануться к нам регистрироваться в твоем проклятом реестре, еще и заплатив за это — сколько, кстати? А те, у кого не будет времени, желания или денег, просто останутся без жилья, верно? Сандра повернулась к мужчине, удивленная откровенной злостью и презрением в его словах. — Леви, ты концентрируешься только на людях, но есть еще бизнес: товарищества, компании, акционерные общества. Многие сейчас берут кредит под залог недвижимости в банках или у муниципалитета, арендуют производственные площади и поля. Им нужны гарантии безопасности капитала, и как можно раньше, нужна скорость. — А люди — это только незначительная погрешность для тебя? Леви хотелось потрясти эту женщину, вытряхивая из нее высокомерное равнодушие к тем, кто не вписывался в ее картину удобного устроенного мира с дорогими домами, кредитами, капиталом. Какую бы пошлину ни назначили, всегда найдутся те, для кого она будет велика. Сколько в Ворне одиноких, сколько стариков, сколько потерявших в Гул семью и так и не поднявшихся со дна людей. Так всегда происходит, всегда есть те, кем так удобно пожертвовать ради общего блага. Например, кого не жаль отправить за стену под глупым лозунгом возвращения стены, утешая себя оправданием, что прокормить всех бы не вышло. Остро хотелось сорваться с места, пробежаться, выпустить пар, но все это осталось в прошлом вместе с телом, которое это позволяло. Теперь приходилось сверлить взглядом Филиппа Борка в надежде, что он не примет к исполнению рекомендации Кирби. — Фил, скажи уже что-нибудь. Борк побарабанил пальцами по дубовой столешнице, задумчиво глядя в окно. Потом мягким, каким-то просветленным взглядом посмотрел на замершую Сандру Кирби, и Леви все понял еще до того, как ответ прозвучал. Филипп был прекрасным организатором, хорошим руководителем, трудолюбивым и деятельным, пусть и пик его активности всегда приходился на вечера. Борк работал в администрации Ворна еще до Гула и продолжил после, когда руины города после землетрясения наводнили беженцы. Его уважал Армин, активно включившийся вместе с ребятами в дело восстановления Ворна, его начал уважать и сам Леви спустя год совместной работы. Но Аккерман понимал — наверно, в нем всегда жило это понимание — что Фил был и остается политиком, чье место уже подпирают новые жадные до городских денег кандидаты, и как политик принимает решения, которые могут кому-то не нравится. — А что тут говорить, Леви? Надо делать. Сандра беспомощно наблюдала, как Аккерман поднялся со стула слитным, каким-то хищным быстрым движением, заставившим ее вздрогнуть, и вылетел за дверь кабинета. Неясное чувство вины холодком расползалось по венам, заставляя прокручивать в голове только что сказанное. Что она такого предложила? В чем ошиблась? Давнее, полузабытое чувство вины перед коллегой, которое, ей казалось, после той истории никогда не вернется. Это была плохая идея с самого начала: работать в коллективе, и только встреча с Филиппом сподвигла ее согласиться. Филипп спокойно поднялся из-за стола и встал у окна, глядя через стекло куда-то вниз. — Не обращайте внимания. У Леви такой характер. Тяжелая судьба, обостренное чувство справедливости, остро выраженный долг перед обществом. Сандра нахмурилась, не желая обсуждать коллегу за его спиной. Она презирала такие разговоры, предназначенные для досужего развлечения за счет других. — Филипп, уже поздно, я пойду, пожалуй… Борк развернулся к ней лицом, нерешительно замер в задумчивости. — Я понимаю, вам пора домой, однако выслушайте меня, пожалуйста, внимательно. Это не прочитать из газет и не найти в архиве. Всех, кто знает эту историю, уже нет на материке. Если он думал, что этим привлечет внимание Сандры, то план провалился: ей еще меньше захотелось слушать продолжение, но вежливость — проклятое наследие проведенных в пансионе лет — заставила остаться в кабинете, не позволила оборвать масляно втекающие в уши слова старого знакомого. — «Герои, защитившие человечество», «альянс когда-то непримиримых врагов» — вот, что написали о них в газетах. Смельчаки, задержавшие Гул, остановившие Эрена Йегера, безграничная доблесть и отвага. — Что-то из этого неправда? — холодно спросила Сандра, от голоса которой в кабинете стало неуютно. Филипп поежился, коснулся воротника рубашки, но продолжил. — Все правда. Но, как обычно и бывает, не вся. Перед отъездом на Парадиз ко мне подошел Армин Арлерт со странной просьбой — присмотреть за Леви Аккерманом. Мне показалось это смешным: мальчишка просит позаботиться о матером ветеране разведки, и тогда он неохотно рассказал. Видите ли, Сандра, здесь, в Марлии, принято считать Парадиз не только источником Гула, но еще и уцелевшей, не растоптанной землей, что не добавило острову привлекательности. Считается, что парадизцы сто лет сидели себе за стенами, потом ни с чего напали на гетто Ребелио, а когда марлийская армия решила ответить на их нападение, активировали Гул. Принято считать, что на самом Парадизе все было и осталось хорошо. Сандре очень хотелось выйти, покинуть это место, уйти от этого разговора, но теперь это было невозможно: в ушах при первом же упоминании о растоптанной земле занялся тонкий надрывный звон, разрастаясь с каждым новым словом Фила. Парализованная, женщина сцепила побелевшие пальцы, впилась в серебряные кольца, усеявшие фаланги, лишь бы не начать отрывать полоску за тонкой полоской от и без того обломанных ногтей. Первые полгода после Гула Лиза обматывала ей кончики пальцев бинтами в попытке скрыть от безжалостных рук окровавленные, содранные до мяса пластины. — Но на Парадизе были люди, которые не сидели за стенами, которые сражались с титанами и проигрывали им годами. Так получилось, что Леви был одним из них. Звон медленно выцветал в шепот реки, уговаривающий Сандру потерпеть, перетерпеть, справиться. Сухой шелест тростника у берегов невидимой реки, где слепая прачка полощет окровавленную рубашку, напевая на неведомом языке. Босые ноги крадутся по илистому берегу — выемки следов моментально заполняются водой — огибают острые, способные до крови изрезать ступни стебли тростника, любопытство ведет туда — услышать, дослушать, разобрать слова. Но получается только разглядеть полощущуюся в бурном потоке темно-зеленую ткань плаща. «Родился в бедном квартале, под землей». «Похоронил и командиров, и подчиненных, считай, всех сослуживцев». «Потерял всех друзей, последняя из них, самая близкая, пожертвовала собой, задерживая Гул земли». «Был уже ранен на момент последней битвы, ногу окончательно повредил, защищая ребят». Не об этом ли поет слепая прачка, за спиной которой в чаше, сплетенной из человеческих костей и волос, осталась еще одежда, которой хватило бы на миллионы людей? Черные волосы прачки закрыли пологом плечи, спину, ноги — не то вливаясь в речную илистую грязь, не то вырастая из нее. Взгляд выхватил из чаши знакомый детский платок в нежную оранжевую полоску, и Сандра очнулась. — У него вся семья, считай, умерла. Одни посторонние люди остались. Отступил и звон, и шелест, и неясные образы — задремала она, что ли? Кирби сморгнула несколько раз, невидяще глядя на широкий письменный стол, темное окно, печальный силуэт Филиппа Борка рядом. В голове рассеянно всплыли последние слова. Посторонние люди остались? Как и у нее: Лиза и Антон для нее посторонние люди, они просто встретились в подходящее — неподходящее, страшное, жуткое — время. И, окончательно вспарывая туман в голове, проглянула ярость, острая, неостановимая. Как он может? Как Филипп может, стоя перед ней в своем теплом шерстяном костюмчике, в безопасном свете лампы, в середине благополучных, целых, выживших земель, выдавать ей, предавать чужую тайну, чужую боль, чужие страдания, понять которые ни ей, ни кому бы то ни было не дано? «О, это низко, конечно. Но ничего, будут у тебя другие коллеги, будут вокруг и честные люди». «Да нельзя же так убиваться, касаточка… Будут у тебя другие дети еще, и семья будет….» «Милая, все мы понимаем, конечно…» Жалельщики, мать вашу. Ни черта вы не понимаете. Ни черта не измените. — Зачем вы мне это рассказываете? Лампа на столе Филиппа Борка мигнула на мгновение и неуверенно загорелась снова. Борк недоуменно посмотрел на лампочку и тихо ответил: — Леви впервые за четыре года так остро отреагировал на что-либо. Впервые. Ругался, да, бывал недоволен, но все как-то без… Все, будто ему немного безразлично все вокруг. Все мы. А тут появились вы, и он немного ожил. Может… Филипп смешался, что с ним случалось редко, и хриплым голосом закончил: — Я хочу исполнить обещание, данное Арлерту, но не знаю, как это сделать. Кривая, не свойственная Сандре улыбка проявилась на губах. Ноготь на мизинце обожгло болью — все-таки не спасло кольцо — и она резко расцепила руки. Все им кажется, что можно «что-то сделать». Что есть какое-то волшебное лекарство, которое соберет раздробленную душу, срастит без единого шрама. Что есть какой-то человек, один, или два, или десяток, которые закроют собой призраки ушедших. «А тут появились вы…». Смешно. Будто она поцелует Леви Аккермана в маковку, и все забудется. Сандра даже представила черноволосую, с ровным пробором голову Аккермана, будто мысленно прицеливаясь, куда, по мнению Филиппа Борка, должен впечататься ее животворящий поцелуй. Другие его должны утешить руки, другой голос должен окликнуть по имени. Пусть и давно умолкший, он остался долгожданнее всех живых. — Почему он не вернулся домой, с остальными парадизцами? Борк выдохнул, отмечая, что голос миссис Рамфорд стал прежним: текучим и мягким. — Не знаю. Ни я, ни Армин. Арлерт, как и прочие разведчики из отряда, был шокирован отказом Аккермана вернуться с ними. Так что остаемся одни мы. Сандра вскинула на мужчину глаза, не видя его. Там, у илистого берега реки, ледяной серебряный поток уносил из бледно-желтой рубашки в руках слепой прачки пепел.

***

Леви знал, что не стоило во все это ввязываться. Политика, высокие абстракции, зубодробительные тексты кодексов Марлии — надо было все это сразу послать на хер. Сигаретный дым поднимался в едва тронутое звездами в полыньях туч осеннее небо, третья сигарета уже не согревала замерзшие пальцы, но Аккерман не чувствовал холода. Только тоскливую полузабытую злость на себя, на гребаного Фила, на эту Сандру. Можно было сразу понять, что от нее одни проблемы. Земля, недвижимость, собственность — что он знал об этих словах до Гула? Все они были из какой-то другой реальности, из чужих жизней, на которые можно было посмотреть со стороны в увольнительные. Много он испытывал уважения к чужой собственности в Подземном городе? Много понимал в праве недвижимости, когда все, что было у его матери — это снимаемая за гроши дрянная комнатушка, хозяин которой в отсутствие у Кушель денег не брезговал принимать оплату натурой? Но ребята осели в этом городке, но Арлерт нашел поддержку своим идеям в администрации, но ему нужна была помощь — и Леви согласился, лишь бы не слушать, как ему от души советуют отправиться на покой. Даже сейчас, четыре года спустя, его передергивало, едва он представлял этот самый «покой» в представлении ребят. Стоило во все это ввязываться, чтобы теперь сбегать, оставив результат своей работы в руках прагматичной холодной женщины, только и знающей, что свои бумажки и статьи, свою треклятую логику, защищающую только тех, кто и без того защищен деньгами и властью? Сигаретный дым перебивал запахи листьев, оставляя наедине с холодом и тишиной. Впервые Аккерман закурил уже в Разведкорпусе, когда появились деньги, больше из желания позлить Эрвина, и Ханджи, и Мика, чем из действительной потребности. Разведчики боролись с его привычкой по-разному. Эрвин уговаривал, что это бесполезная трата денег и здоровья, не говоря о запахе и пепле на одежде. Ханджи, смеясь, предлагала поспорить, когда Леви начнет летать на УПМ с одышкой и сплевывать мокроту на макушки титанов в лесу гигантских деревьев. Но убедительнее всех был Мик, громче всех возмущавшийся, когда Леви рядом зажигал сигарету. Говорил, что, если Аккерман будет много курить, однажды перестанет различать запах чая, и ему можно будет наливать запаренный веник. «Экономия, однако», — добавляла Нанаба и хихикала на пару с Ханджи, как девчонка. Леви затянулся особенно глубоко, до першения в легких, наслаждаясь тем, как дым разъедает ставшее ненужным тело. Рядом открылась дверь Управления, и на крыльце показалась любовница Фила. Кутаясь в свое тыквенное пальто, посверлила его взглядом и нырнула обратно в тепло здания. Вернулась спустя несколько минут уже с инвалидным креслом, оставленным Леви в коридоре у лестницы, и пальто Аккермана, переброшенным через спинку. Отвратительно. Леви не дал себе труд даже повернуться к ней, продолжая курить, опершись локтями на перила.

Сандра смотрела на тонкие пальцы Аккермана, держащие сигарету, четкий профиль, ближайший к ней слепой глаз, перечеркнутый шрамом. Леви был похож на одного из тех духов, что выходят осенью, после уборки урожая, на свет домов живых, но не тех, кто клянчит и просится впустить их внутрь, нет, такие духи, как Леви, не способны притворяться людьми, они ждут на перекрестках дорог, у обочины, и дожидаются припозднившихся путников, особенно тех, кто никак не определится с дорогой. Твердо знающие свой путь могут и не заметить его, не придать значения темной фигуре. Сандра, конечно, не принадлежала к их числу. — Злишься? — осторожно спросила она, усаживаясь рядом на перила, как девчонка. Аккерман ожидаемо промолчал, усиленно не замечая ни женщину, ни коляску. Когда больше не можешь сбегать от людей, первое, чему учишься — это игнорировать их. — Я неправильно изложила свою мысль, — Сандра снова вцепилась в кольца, перебирая их одно за другим. — Никто не говорит, что нужна повальная регистрация прямо за пару недель. Переходный период может быть и больше года, те участки, по которым недавно вносились записи, можем ретроспективно включить в реестр. Долгий спокойный выдох и сладковатый запах табака, в безветрии дрейфующий тонким облаком. — Не угостишь? Она бы не удивилась, не отреагируй Аккерман на просьбу, но нет: не глядя выудил из кармана брюк портсигар, протянул на правой ладони. Небогатый выбор, но и в Юторе Антон не баловал ее, тайком от Лизы подсадив на пару месяцев на сигареты. Зависимость у Кирби так и не выработалась, но иногда, как сейчас, курить все же тянуло. Зажигалка чиркнула в левой руке Аккермана, и Сандра с готовностью наклонилась, прикуривая. Сделав первую затяжку и глядя, как смешался дым их сигарет, подумала и продолжила. — Что касается пошлины… Я спросила, и Фил подтвердил, что попытается получить финансирование, хотя бы частичное, из городского бюджета. Надо только рассчитать, сколько потребуется. Леви… Мужчина все еще молчал, окутанный дымом, и Сандра с укоризной посмотрела на него. Почему она вообще должна его упрашивать? Что это за детское поведение, как у Роберта, когда Сандра говорила сыну, что они не пойдут на обещанную прогулку в парк? Прищур серого глаза наконец нацелился на Кирби, и она тихонько улыбнулась, за нехваткой новых аргументов готовая в случае необходимости пообещать купить шоколадных конфет. Не из-за того, что ей наговорил Филипп — надо было все-таки уйти из кабинета и сразу поговорить с Аккерманом, не дожидаясь, пока он околеет на крыльце. Ей просто импонировало то неравнодушие Леви к работе, которое и привело их сюда. — Хочешь, я не буду больше докладывать ничего Филиппу, пока не посоветуюсь с тобой? Аккерман поморщился, выпуская новую струйку дыма и нимало не заботясь, чтобы она не полетела в сторону Сандры. Кирби выдохнула в ответ, медитируя на то, как растворяются в дыму очертания Леви. — А толку? — наконец хрипло сказал он. — Он готов принять любую твою идею, какой бы она ни была. Пришла очередь Сандры морщиться. — Филипп упорно думает, что я спасла ему жизнь. Совершенно безосновательно. Старая история, которая неожиданно снова свела их в этом городе, когда она искала здание почты. — Мне не это нужно, Леви, не нужно, чтобы мои предложения воспринимали некритически. Я не возражаю против здравой оценки, дискуссии… Леви задумчиво посмотрел на женщину, нервно дергающую ногти, и руки аж зазудели от желания стукнуть ее по пальцам. Вроде взрослая, а привычки, как у ребенка. Надо проследить, чтобы в кабинете хоть не раскидывала свои ногти. — Вот тебе моя критика: ты оставишь без дома какое-то количество людей. Я бы спросил, возьмешь ли ты их себе домой, но ты и сама бездомная. Против ожидания Сандра не обиделась, только смешливо фыркнула и спрыгнула с перил, потушила окурок, отправила его в урну. — Пойдем. Леви скептически посмотрел на женщину, не делая ни одного шага в ее сторону. — Пойдем, пойдем. Или ты решил в знак протеста замерзнуть здесь насмерть? Мне даже смотреть на тебя холодно. Леви понял, что злость начала его отпускать, по тому, как и правда почувствовал холод вокруг, и накинул пальто — дальше стоять так было и вправду глупо. Пока Сандра осторожно соступала с влажных скользких ступеней, коляска с ускорением съехала с пандуса и проехала далеко вперед, обрызгав Кирби по колено разлетевшейся из-под колес грязью. — Леви! — возмущенно вскрикнула Сандра, глядя на заляпанные ботинки. Коляска впереди остановилась, поджидая ее, и Кирби готова была поклясться, что лицо Аккермана было совершенно удовлетворенным. Филипп Борк из окна своего кабинета с улыбкой наблюдал, как внизу миссис Рамфорд легким бегом нагнала коляску и взялась за ручки. Склонившись, что-то прошептала Леви, и тот царственно повел в воздухе левой рукой, как бы приказывая двигаться вперед. «Какие же вы оба великие упрямцы!» — прошептал он, все еще с улыбкой одеваясь и тоже выходя из здания. Леви недовольно косился на ногти Сандры, пока она трещала над его головой: — Ты говоришь, что обычным людям не нужна эта регистрационная система, но ведь это не так! В архиве дом по адресу улица Вишневая, семнадцать, записан как предположительно выморочное имущество, в ожидании наследников, но ни одной записи о предшествующих владельцах, о цепочках переходов, не осталось. Как и у многих домов и квартир в Ворне, я уверена. Недвижимость просто переходила из поколения в поколение, наследники тихо заселялись и не извещали никакой муниципалитет. — Город не потянет слишком большой бюрократический аппарат, — парировал Леви. — Для той реформы, которую ты хочешь, придется действительно собирать деньги с населения. Сандра заметила, как мужчина смотрит на ее ногти, и торопливо натянула на них рукава свитера. Можно было бы прикупить перчатки, но руки у нее не мерзли и в самые сильные холода. — Ты торопишься сейчас домой? Мы вышли немного раньше, чем обычно. И намного позже, чем заканчивали работать нормальные люди в городе. — А что ты предлагаешь? — подозрительно спросил Леви. Ответом ему было молчание, и он, мысленно костеря Сандру, откинул назад голову, чтобы увидеть ее лицо. Впервые на его памяти эта беспардонная женщина смутилась, будто собиралась предложить ему что-то неприличное. — Габи с Фалько не будут тебя ждать? Леви вернул голову в привычное положение, раздраженно встряхнул, чтобы привычно рассыпалась челка, и честно признался: — Мне не нравятся твои вопросы. Зависит от того, сколько придется ждать. Сандра, на которую совсем недавно вывалили лавину информацию о Леви, мучительно собиралась с силами, чтобы открыть ему то, о чем не говорила никому в своей жизни, даже мужу. Мистер Вилмор, пусть и знал о ее детстве, никогда не спрашивал, а остальным, пожалуй, не было дела до ее прошлого. Для всех ее жизнь начиналась в респектабельной школе-пансионе имени святой Кьяры. — Как так вышло, что они живут с тобой? Сандра даже зажмурилась от собственной бестактности, и Леви, снова вскинувший голову, усмехнулся, увидев отчаянное выражение ее лица. Правда думает, что он обидится на этот вопрос? — Сам не знаю, — обезоруживающе честно ответил он. Ему никто раньше не задавал этот вопрос, только сам себе — постоянно. И это единственный ответ, который он мог дать. Сандра осторожно наклонилась над его лицом, светлые волосы разметались вокруг покрасневшего лица. — Они… сироты? — Нет. Нет, у них есть родители. Леви снова посмотрел вперед, и Сандра выпрямилась. Любопытно. И очень знакомо. Она тоже так когда-то жила вдали от матери и отчима, с бабушкой, и эти годы с полным правом могла назвать лучшими в своей жизни. — И они все равно выбрали жить с тобой. Значит, ты даешь им что-то большее. — Нет, — поморщился Леви, не понимая, почему вообще поддерживает этот глупый разговор. — Я не воспитываю их, ничему не учу. Не думаю, что что-либо даю или давал им. — В этом и смысл. Моя бабушка говорила, что прожитые годы на дают ей право думать, что она знает, как устроен мир, только потому, что ей повезло остаться на земле дольше других. И ничему меня не учила. Поэтому я приезжала к ней каждое лето. Голос Сандры потеплел, а в воздухе снова отчетливо запахло летом, будто и не курила только что с ним. — Сюда, в Черный дом? — неожиданно спросил Леви, и кресло остановилось так резко, что только хорошая реакция спасла Аккермана от встречи с дорожной грязью. У мужчины было много слов, которые он хотел высказать в адрес Сандры, но, стоило обернуться, как они пропали из головы. Кирби смотрела на него своими огромными темно-зелеными глазищами с каким-то даже суеверным ужасом и молчала долго, напряженно, прежде чем тихо ответить: — Да, сюда. До девяти лет я жила здесь, пока меня не определили в школу-пансион в столице. И я уехала. «Зря». Опасная мысль, чужая, отдающая неблагодарностью за все те события, встречи и годы, что пронеслись с ее прощания с бабушкой на крыльце дома и до этого мгновения. Сандра снова потянулась к ручкам кресла, и Аккерман немедленно отъехал. — Нет уж, я сам. Честное слово, даже Габи была лучше этой нервной женщины. Сандра покорно кивнула, идя рядом с коляской. Черный дом уже показался вдали, и она снова машинально потянулась одной рукой к ногтям другой. Леви только страдальчески поморщился, предвидя отвратительный звук, и остановился. — Хотя ладно, давай. Так мягко и неспешно его не вез еще никто в жизни, но Леви не протестовал. Он только удивленно думал о том, что у Питера Циммера потрясающая интуиция.

***

Все еще взволнованная, Сандра отвела Леви Аккермана на чердак, где достала из старого сундука портрет бабушки. Вот она, примета старого землевладения — не сохранилось ни одного документа, подтверждающего собственность на землю, зато есть портрет. Рассохшаяся рама, синее платье, раструбы рукавов, светлые волосы в цветах. Кипенно-белое кружево воротника, нежное прекрасное лицо, ни капли не напоминающее ее, разве что волосы и глаза похожи. — Смотрите, внизу даже подпись сохранилась: «С. Кирби». К моему большому сожалению, это вовсе не основание права собственности. Не тянет даже на самое слабое доказательство. Леви? Мужчина смотрел на портрет каким-то странным недоверчивым взглядом, будто не верил ее словам. Даже вытащил картину из ее рук, посмотрел на изнанку, потрогал холст. Подозрительно посмотрел на Сандру и спросил: — Как ее звали? — Не знаю. Для меня она всегда была бабушкой, для мамы — мамой. А чтобы кто-то ее звал по имени — не помню такого. Сандра даже не знала, сколько ей лет. Знала, что бабушка постоянно возилась в их садике, несмотря на маленький двор, очень пышном, зеленом. Сейчас от той роскоши остался только обвивающий дом девичий виноград. Ниже, под портретом, в сундуке лежал ворох ярких детских вещиц, разноцветных, веселых, и Леви наконец отмер, хмыкнул и многозначительно посмотрел на свитер Сандры. — Вот это уже больше похоже на доказательство. Сандра и не помнила у себя таких вещей, только привычно серые платья в школе, белые передники, голубые накидки. Один такой портрет, к ее удивлению, тоже нашелся на чердаке: небольшой медальон с локоном светлых волос и крошечной фотокарточкой грустной длинноносой девочки с зализанными волосами в сером платье с передником. Должно быть, мама или отчим присылали бабушке. Сандра прикрыла глаза, поглаживая старый портрет бабушки. Ей она тоже так заплетала длинные светлые косы, вплетая в них цветы и приговаривая: «Ты возвращайся. С любой чужбины, любой стремнины — возвращайся. Этот дом ждет тебя, девочка, всегда будет ждать. Все тебе здесь найдется: дело по душе, жених хороший, счастье женское. Ты только возвращайся…» Руки с окровавленными ногтями дрогнули, и Леви перехватил старую раму. Сандра торопливо отвернулась и поспешила по лестнице вниз, пока он снова смотрел на портрет. Меньше всего изображенная на нем женщина напоминала Сандру Кирби.

***

Наверно, поэтому она и прожила такую долгую жизнь, что ее внучке явно не грозило. Когда Леви спустился на кухню, она как раз открывала древнюю даже на вид закатанную банку с темно-красным содержимым. Подняв на Леви сияющие глаза, Сандра возвестила: — Вишневое варенье, Леви! Ты не представляешь, каким оно было вкусным в детстве! Леви едва не подавился воздухом. — Ты сдурела? Оно с косточками! Аккерман знал множество мучительных способов умереть, но даже из них Сандра Кирби находила самые идиотские. — Я только понюхать, — заговорщицки улыбнулась она, ничуть не огорченная его тоном. — Хочу вспомнить запах вишни, вызревшей лет… пять назад, как минимум. Это как будто законсервированное время, воспоминание. Леви бы посмеялся над глупой идеей, но неожиданно посмотрел на банку и понял. Законсервированное время… Эта вишня вызрела в год, когда Ханджи была жива, как и его отряд, и большинство человечества. Паскудство какое: столько миллионов людей перемерло, в а горле скребет только от нескольких смертей. Самых страшных в жизни. Нет, все-таки эта женщина решила перебрать все варианты самоубийства! Банка выскользнула из неумелых рук, самодовольно блеснула стеклянным боком в воздухе и разлетелась у ног Сандры, обдав и ее, и Леви брызгами вишни. Запах, острый, терпкий, летний, мгновенно захватил кухню, дом, казалось, всю улицу, оправдывая ее название. В нем была сладость летних васильковых дней, колкость луговой травы, обещание томных жарких ночей, духмяный шорох сена, свежесть утренней хрустальной росы и детский многоголосый смех, окликающий тебя по имени. Потому что, если не собственное имя, можно заблудиться в этом густом вишняке, среди рубиновых ягод, свисающих меж малахитовых листов каплями Старшей крови, можно позабыть себя и больше не вернуться, потому что зачем тебе, путник, та жизнь, что не несет тебя полноводным потоком, а протекает сквозь тебя, не оставляя ни капли, только горькие сны и твоих мертвецов, которые дороже живых? Леви потряс головой, понимая, что стоит, как дурак, весь усеянный красными каплями, среди стеклянного крошева, и неласково посмотрел на Сандру, тоже какую-то потерянную. — Ты хоть день можешь прожить без того, чтобы что-то сломать, спалить или испачкать? — Считаю такой день прожитым зря, — с достоинством ответила Сандра, наклоняясь и выбрасывая самый большой осколок в мусорное ведро. Кухня с въевшимся следом недавнего пожара на стене, крошевом стекла и красной мякоти, вишневыми брызгами на стенах напоминала бойню, а сами они — неопытных мясников. Стук в дверь заставил обоих вздрогнуть, будто и впрямь на полу были не старые вишневые ягоды, а покрошенный труп врага. — Ты кого-то ждешь? — на всякий случай спросил Леви и через секунду услышал ответ на свой вопрос от двери. — Са-а-андра! — гнусаво провыло из-за двери простуженным голосом Габи. — Леви не у вас? Свет горит, я просто подумала, что вы обычно вместе приходите, а его все еще нет… И может, он… Пока девушка прокашливалась посреди бестолковой речи, дверь открылась, и Габи поперхнулась еще одним вопросом. — Леви! — придушенно воскликнула она, улавливая исходящий от мужчины запах вишни вперемешку с запахом сигарет. — У вас все хорошо? А ведь Фалько просил ее не соваться к соседке, говорил, что, если ушли с работы порознь — она не знает, где Леви, а если вместе — нечего мешать, он точно в безопасности. — Габи, привет! — донесся из дома веселый голос Сандры. — Ты не заболела? Голос какой-то странный… Габи могла бы ответить, что ее голос уж точно не более странный, чем их с Леви вид, но только молча прошла в кухню и, охнув, бросилась помогать Сандре. Не дождавшийся возвращения Габи Фалько тоже тихонько заглянул в соседский дом, где застал почти отмытую кухню. Оглянулся с удивлением, отмечая и горелую стену, и красные пятна на стенах. — Сандра, пойдемте поужинаете с нами. Уже поздно так, у вас наверняка ничего нет. Сандра обернулась от стола, бегло посмотрела на шкафчики. Его правда: дома у нее был от силы хлеб, сыр и кофе. — А Леви не будет возражать? — на всякий случай уточнила она. — А должен? — удивился Фалько, и Леви, оттиравший стол, закатил глаза. Он уже понял, что главное — не подпускать Сандру к плите, еде и уборке. Обернулся посмотреть на ее участок пола и поморщился. Ну точно, вишню она тоже больше размазывала тонким слоем, чем оттирала. А едва услышала про то, чтобы пойти к ним, подскочила и, поскользнувшись на мокром полу, едва не рухнула на шарахнувшуюся от нее Габи. — Надо посмотреть, что у меня есть подходящего! — Сандра деловито полезла в буфет. — Хотя бы чай в гости взять… — У тебя есть чай? — подозрительно спросил Леви, уже запомнивший, что пьет Кирби исключительно кофе. — В этом доме чего только нет! И варенье, и травы, и чай… Она вытащила старый полотняный мешочек, и Леви требовательно протянул руку, не дожидаясь, когда ветхая ткань прохудится, и труха, забывшая, когда была чаем, усеет только что помытую кухню. — Сколько ему лет? — Леви брезгливо положил мешочек на стол, потянул за завязки. — Не знала, что чай стареет. Бабушка говорила, что трава не стареет, как не стареет и этот мир. Только люди. Леви скептически приподнял бровь, и тут лента поддалась, мешочек раскрылся. Запах свежайшего, будто вчера собранного зеленого чая ударил ему в нос, и мужчина удивленно оглянулся на Сандру. Та, не заметив его реакцию, продолжала копаться в шкафу. — В любом случае берите, не выпьете, так выбросите. Я и правда его не пью. О, а вот травы! Габи, это тебе подойдет, я сама заварю. Леви не стал возражать, зная, что наедине со своим чайником он ее не оставит. — А еще есть старый фарфоровый сервиз… Ладно, посмотрит он еще на этот сервиз, он точно будет полезнее, чем притащенная Фалько с Габи из дома какая-то нелепая чаша справедливости.* Справедливостью в этом мире не пахло. Пахло только пылью, кровью, гнилыми листьями, сталью, бумагой, чернилами, дождем, крепким чаем, котлетами приготовления Габи, сладкими булочками, купленными Фалько, вишней и летним лугом, растворенным в зеленых глазах довольно жмурящейся за их столом Сандры.