6. Призраки, которые не умели признаваться

Впрочем, если вам трудно или неудобно или если это секрет, — не отвечайте, я не вынуждаю, в вашем ответе нет почти никакой надобности, как и в моем вопросе, мы беседуем с вами по-свойски, мы ведь не на экзаменах в Оксфорде, поймите меня правильно, я поинтересовался просто так, спросил — чтобы спросить, так сказать, в порядке бреда, любой из нас вправе задать любой вопрос и любой вправе не отвечать на любой вопрос, но, к сожалению, здесь — здесь и там, повсюду, еще не многие усвоили эту истину…

Саша Соколов, Школа для дураков

Габи с кошачьим прищуром следила за каждым ходом на шахматной доске, и Фалько, прекрасно зная это выражение на ее лице, торопился и делал ошибку за ошибкой. Сандра недоуменно приподняла брови на его коня в опасной досягаемости сразу для двух ее фигур, и Фалько вздохнул. А ведь прошлую партию почти выиграл, только Габи этого наверняка не поняла. Она в целом не очень-то жаловала шахматы — игру обстоятельную и абстрактную, во многом умозрительную, часто долгую, в которой не всегда получается определить победителя и проигравшего. Игру, дававшуюся Фалько лучше всех кандидатов в воины, так что с ним снисходил пару раз до партии Зик. Тогда еще Фалько думал, что, одержав победу, заинтересует Габи. — Не хочешь потом доиграть? — сжалилась над ним Сандра. — Я оставлю фигуры, как остановились, будет время — продолжим. Даже не глядя на Габи, Фалько ощутил, как она быстро закивала. — Это только в следующие выходные получится, — все же нерешительно отозвался он. Зная, как поздно возвращаются Сандра с Леви с работы, рассчитывать на более раннее время глупо. Габи за спиной тихо угрожающе засопела. — Вот и прекрасно, — Сандра откинулась на стуле, обозревая доску. — Как раз письмо напишу. И вы собирались куда-то в город, Габи говорила. Письмо. Точно. С этого все и началось. В последние слякотные дни осени, когда заспанный Фалько поутру прочавкал по жирной черной грязи, необдуманно решив соступить с тропинки и срезать путь к почтовому ящику, подвешенному на заборе с краю участка. Письмо, пропитанное моросящим дождем, тяжелое и веское, вместо привычного родительского адреса или долгожданного — против всякого здравого смысла — имени Райнера, бисерными круглыми буквами сообщало, что прибыло из далекого Ютора и просило вручить его некой миссис С. Рамфорд. Немного проснувшийся после первого же неожиданного «чвак», засосавшего ботинки, Фалько с недоумением посмотрел на конверт, на дом за спиной, убеждаясь, что это точно их ящик, и в утреннем прозрении, полном больше интуиции, чем рассудка, повернулся к Черному дому. Конечно, в Ворне могут жить тысячи людей, которым захочет написать кто-то из Ютора. И даже почтальон — одышливый маленький дедок — мог напутать с ящиками. Но если принять как данность, что почтальон был прав, а у Черного дома нет своего ящика, добавить, что один из тысяч любителей Ютора жил по соседству, то сапогам Фалько еще рано было отправляться на помывку. Заросший бурьяном, похожим на замерших в грязи змей, участок вокруг Черного дома производил еще более унылое впечатление, чем их собственный, но дорожка от калитки была чисто выметена, и Фалько не решился наступить на нее вымаранными ногами. Он медленно раздумывал, как бы отдать письмо, не угваздав крыльцо, когда дверь дома открылась. — О, Фалько, как ты рано! — бирюзовое платье так и рябило в глазах, и парень невольно сощурился. — Заходи, холодно на улице. Грайс протянул руку с письмом, обозначая причину своего прихода. — Спасибо, не нужно, Сандра. Я только отдать. У вас нет своего ящика, вот в наш и положили. Соседка приподняла брови, глядя на конверт, и непонимающе посмотрела на парня. Тот так и стоял в полутора метрах, не поднимаясь на крыльцо. «Вроде бы мы не ссорились…» — недоуменно подумала она, и тут Фалько переступил с ноги на ногу, чавкнуло грязью, и она поняла. «Вот это Леви их воспитывает! Почти строит». — Как неудобно! Я как можно скорее это исправлю! Сандра выпорхнула за порог, взяла одной рукой письмо, а второй ухватила Фалько за протянутую руку и втянула недоумевающего мальчишку в дом. Тот резко выдохнул, оглянулся на оставленные им жирные черные следы и замер в коридоре. — Ты разувайся, разувайся — усмехнулась Сандра. — Не будем злить Леви. Сейчас принесу воду и тряпки, помоем и вернешься к себе чистым. По дороге в ванну Сандра положила сырой конверт на тумбочку, мазнула взглядом по знакомому убористому почерку. Письму Лизы и Антона придется подождать, пока она принимает гостя. В конце концов, они будут рады узнать, что гости у нее бывают. Лиза не признавала жизнь без гостей хоть сколько-нибудь нормальной. Особенно в холода, что в Юторе занимали три четверти года. Особенно осенью. «Осенью все мы становимся одинокими», — грустно улыбалась она, вешая кормушки для птиц на деревьях. Сандре казалось, что только оказавшись в Юторе она поняла смысл этих слов, прочувствовала власть осени над собой. Осень была временем честности. Болезненной, неловкой, страшной, когда вместе с опадающими листьями с тебя сходит все напускное. Все лишнее. Даже если любимое. Кем ты будешь, когда лишишься всего? Кем ты будешь, когда ничего не останется? Никого. Ни листика, ни зеленой веточки, ни тепла, ни улыбки, ни звездного неба, ни объятий, ни смеха. Гниль, мрак и смерть, дым костров, выедающий глаза — к счастью, потому что не на что здесь смотреть. Не на кого. И на тебя — если небо будет милостиво — не взглянут. К счастью, потому что это от дыма слезятся глаза — не от чего больше. Каким ты ступишь на снег декабря из темноты, грязи и разложения? Вовсе не той грязи, с которой так легко справиться водой и тряпкой. В доме пахло кофе и стариной, а еще внезапно тестом, кисловато-сытным предвестием хлеба. Не завтракавший Фалько потянул носом и вернулся к обуви. Отчаянно смущаясь, он смотрел, как Сандра стирала с порога черные следы, не прекращая улыбаться, будто в этом было что-то веселое. — Вы что-то готовите? — спросил он, когда женщина разогнулась. — Да тесто пока поставила. Разберу сейчас один ящик, как раз подойдет. Вы выпечку едите? Они едят все, собрался было сказать Фалько, мельком заглядывая в кухню, когда заметил на столе замершую на середине шахматную партию. Моргнул пару раз, но доска никуда не делась. — Ты играешь? — не укрылся от Сандры его интерес. Фалько машинально кивнул, потом, вспомнив, когда делал это в последний раз, покачал головой, но честность взяла свое, и он снова кивнул. Кирби рассмеялась, отжимая тряпку в последний раз и унося ведро. — Пока тут сохнет, будешь кофе? Как бы ни кощунственно было признаваться в таком человеку, живущему три года бок о бок с Леви, кофе Фалько любил больше чая. Любил его сильный запах, и горечь, растекающуюся на языке мягкостью, и тонкую пенку, поднимающуюся из снимаемого с огня кофейника. Дома наверняка проснулся один Леви, сидит читает на кухне газету, Габи, ушедшая из его комнаты под утро, отсыпалась в выходные до победного — или до предела терпения Аккермана. — Буду, — решился Фалько, глядя на шахматную доску. Сандра только улыбнулась, узнавая этот мечтательный взгляд.

***

Зябкая влажная весна усеяла кусты, лавку, крыши школы-пансиона имени святой Кьяры, скрепленные гребнем светлые волосы, подол платья, блестящую лысинку, дорогой шерстяной костюм и — главное — шахматную доску мелкими капельками дождя, в которых, как в зеркалах комнаты смеха, отражались невзрачная тощая девочка и немолодой грузный мужчина. Воспитанницы кружили по парку парами и группками, бледные, неуловимо похожие друг на друга, какие-то безликие в своих бело-голубых накидках, они погладывали на незнакомца с легким интересом, гадая, чей он родственник или, не дай Бог, жених. Рауль Вилмор, первый советник и друг министра юстиции, не был ни тем, ни другим. Он был здравомыслящим человеком, верным, спокойным и разумным. Скучным. Даже его женитьба на шестом десятке лет на безродной, но удивительной красоты женщине, не всколыхнула общество. Понятно, чем зацепила, и не такие романы случались. Свою Элеонору Рауль привез в столицу, приодел, вывел в свет — и снова утонул в делах. Когда жена поехала повидать матушку, не увидел в том ничего плохого, и даже когда попросила денег на пристройство какой-то девочки в лучший пансион в стране — дал. Добрая душа Элеонора, светлая, в сиротах участие принимает. А вот когда ушла жена, сбежала, оставив и дорогую одежду, и драгоценности, как не было ее, тут Рауль, по общему признанию, начал чудить. Сначала, конечно, искал супругу, но ни полиция, ни самые дорогие детективы ничего сделать не смогли. От Элеоноры остались воспоминания — пронзительной яркости, ярче в его жизни до появления этой женщины и не сыскать — фотографии, вещи и выставленные счета, пачками. А среди них и очередной счет от школы-пансиона. — Даже ее с собой не забрала? — с сочувствием спросил министр юстиции, человек крепких семейных устоев, не одобривший в свое время скоропалительную страсть друга. Рауль скупо обозначил улыбку на все еще гладком безэмоциональном лице и поехал за город. Чудным поведение господина Вилмора показалось и директору школы. Коротко и сухо попросив аудиенции с воспитанницей, Рауль осмотрел кабинет, поморщился и сказал, что подождет на улице. Препровожденный в парк, он выбрал не ажурную беседку в глубине, а обыкновенную лавку на аллее в виду основного здания. Взволнованно пламенеющий лицом директор умчался прямо через газон искать мисс Вилмор, недоуменно оглядываясь на ходу. Все же чем выше человек взбирается, тем больше у него странностей. Кому сказать, не поверят — вместо того, чтобы разместиться в теплом и приятном кабинете директора, угоститься прекрасным коньяком, первый советник министра юстиции сидел в школьном парке на продуваемой всеми ветрами мокрой лавке и переставлял фигуры на маленькой дорожной шахматной доске. Так было лучше. Лучше дышать весенним свежим воздухом, чем мелом и пылью пансиона — запахи, ненавистные Раулю с давних времен собственной учебы. Раз уж отлучился на час с работы, лучше занять ум, чем бесконечно размышлять о том, что собирается сделать. Сам бездетный, Рауль Вилмор никогда не умел говорить с детьми. О чем вообще с ними говорят? Об игрушках? Нужно ли с ними играть, и если да, то во что? В карете ждала своего выхода дорогая фарфоровая кукла в сиреневом платье, но в последний момент Рауль застеснялся выходить с нею. И правильно сделал. Уткнувшись в игру, Рауль не сразу заметил, что на лавке больше был не один: на противоположном ее конце, почти вплотную к кустам, сидела девочка особенно неказистой внешности в тонких очках с книгой на коленях. За тридцать лет работы в правительстве Рауль научился чувствовать чужой взгляд, откуда бы он ни исходил, а девочка не стремилась его прятать, больше наблюдая за партией, чем за сюжетом своей книги, даже дыхание задерживала на сложных местах. Любопытства ради Вилмор наметил белой ладьей ход, подставляющий ее черному ферзю, и девочка возмущенно выдохнула. Рауль не умел разговаривать с детьми, но шахматы были тем и хороши, что позволяли общаться молча. Не говоря ни слова, мужчина положил доску на мокрую лавку между ними, белыми фигурами к девочке. На бледном лице появилась едва заметная улыбка, книга закрылась и, уже не таясь, девочка повернулась к доске. Они самозабвенно играли больше получаса, когда по дорожке простучали директорские сапоги, и заискивающий голос начал скороговоркой, со слезами на глазах глядя на гостя: — Господин Вилмор, — девочка вздрогнула и отдернула руку от фигуры, к которой тянулась. — Мне очень жаль вас задерживать, умоляю, пройдемте в мой кабинет, здесь так холодно… Прошу, дайте мне еще несколько минут, и я найду мисс… Мисс Вилмор! В голосе директора причудливо перемешались облегчение, раздражение и гнев, а еще замешательство, но все эти наполовину искусственные чувства уступали ошарашенным взглядам, которыми обменялись Рауль и Сандра.

***

Габи с благодарностью посмотрела на Сандру, провожающую их до дверей. — Мы хотели в кино сходить, погода сегодня так себе, а к Леви Оньянкопон пришел, не хотим мешать, — приободрившись, болтала она. — Оньянкопон? — рассеянно спросила Сандра больше для поддержания беседы. Очень славно, она так и не поблагодарила его за помощь с домом две недели назад. — Да, он часто по выходным к Леви заходит. Фалько бросил на подругу предупреждающий взгляд, но когда Габи это останавливало. — Так странно, представляешь? — она запросто перешла с соседкой на «ты», нимало не смущаясь разницей в возрасте. — Иногда просто молча чай пьют, и чего для этого в гости идти? Сандра улыбнулась непосредственности девушки. Порой для того, чтобы просто молча пить с кем-то чай, требуется куда больше искренности и откровенности, чем в самой разудалой гулянке. Тихий стук в дверь, вечерние сумерки за окном, застенчивый шепот Лизы: — Сандра, пойдемте чай пить на кухню. Если хотите, конечно… Если не очень устали с работы… Сандра хмуро посмотрела на дверь, как смотрела и в прошлые месяцы. — Нет, спасибо, я не голодна. Добрая хозяйка забормотала что-то за дверью, уходя, скрипнули половицы в коридоре. С кухни донесся возмущенный голос Антона: — Что, опять столичный гонор показывает? Говорил тебе, проблем с ней не оберешься. Подумаешь, деньги… Фалько заторопился, протягивая Габи куртку, пока девушка еще что-то не выболтала. Пусть рассказывает что угодно о себе или о них, но не о Леви. — Вернетесь из кино — как раз пирог готов будет, — на прощание пообещала Сандра, закрывая за ними дверь. «Если, конечно, я не разучилась напрочь его готовить». — Да что там уметь, — отмахнулась в первый раз белой от муки рукой Лиза. — Приловчиться к посуде, и все само выйдет. Руки вспомнят. Зимой, в самый разгар полярной ночи, Сандра все же начала выходить в кухню, к свету маленькой керосинки и вечерним беспечным разговорам Лизы и Антона, их сына с женой, соседей, близких и далеких. Натужно гудела колонка, разогревая воду, басовито ворчал чайник, морошковое варенье — бледное костистое подобие малины-переростка — блестело сладким янтарем в блюдце, и юторская метель казалась далекой и нестрашной, преодолимой, если двигаться от бусины к бусине драгоценного ожерелья утопленных в снегу домиков. Посуда в Черном доме, конечно, была совсем не такой, как у Лизы, и теста вышло несуразно много, хоть ты всю улицу корми. Распределив подготовленную вишневую начинку по одному пирогу — не скупясь, щедро, чтобы не один запах остался — Сандра задумчиво посмотрела на остатки теста. Нет, сносной хозяйки из нее все же не выйдет. А вот пирог вышел, и вышел превосходным, несмотря на подозрительный взгляд Леви. — Признайся уже, ты ведь купила его? Сандра широко улыбнулась от самой искренней похвалы. Что там «очень вкусно», «превосходная начинка» от Оньянкопона и детей! — Не признаюсь, потому что это не так. — Сандра сама готовила, я сам видел, — вступился за нее Фалько, подкладывая Габи и себе по второму куску. — Надеюсь, не из тех закаток в подвале? Кирби подмывало ответить, что именно из тех, тем более что Леви все равно уже съел половину своего куска. — Если бы ты попробовал, каким выходил вишневый пирог из варенья бабушки, тебя бы расстроил мой ответ. В день, когда вернулась мама, бабушка тоже приготовила его, будто ждала гостей. Хотя, если ждала, не разрешила бы Сандре съесть половину. Душистая начинка так и таяла на языке, растекаясь по небу терпкой кислинкой, оттеняемой мягкой сладостью молока, и жизнь казалась прекрасной и легкой, не тяжелее виноградного усика, приветливо заглядывающего в окно. Вкуснее того пирога Сандра ничего в своей жизни не ела. И, как знать, может, сегодняшняя ее попытка была всего лишь желанием вернуться в тот день, в тот час, когда она была безоблачно, откровенно счастлива, еще не зная, что скоро в конце улицы покажется дорогая карета. Скоро она попрощается с бабушкой и Черным домом, как тогда думала, навсегда. Скоро — как знать, в чем исчислять время человеческое? — она будет в горячке метаться по лазаретной койке пансиона, и все цветы в здании завянут в ту ночь. Скоро она будет стоять под проливным дождем на кладбище, прощаясь с отчимом, и дрожащими руками пытаться раскрыть зонт. Скоро в последний раз пройдет по коридорам суда и покинет столицу. Скоро она узнает, почему не приехал на юторский вокзал поезд. Скоро — для Дома и вовсе миг спустя — виноградный усик, засохший и безжизненный, набрякший от дождя, тяжелый, снова ткнется в хозяйскую ладонь. — Ты купил новый чай, Леви? — задумчиво спросил Оньянкопон, глядя в чашку. — Запах какой-то странный… Габи с Фалько переглянулись, молчаливо соглашаясь с соседом, но и признавая, что только ему Леви спустит с рук критику любимого чая. — Чай всё тот же, — нахмурившись, ответил Аккерман, тоже принюхивающийся последние минут десять. — Это с улицы чем-то несет. «Несет» было очень емкой характеристикой для того запаха, что доносился из окна. В пансионе такой запах деликатно именовали клозетным, в Юторе откровенно говорили, что дерьмо оттаяло. Окна закрыли, чай допили, но стоило выйти на улицу, как стало ясно — запах никуда не исчез. Оньянкопон принюхался уже нарочно и профессионально изрек: — Надо проверить канализацию. Сандра, у тебя недавно только смотрели водопроводчики, так что начнем с твоего дома, Леви. Все с канализацией и системами отведения в доме было в порядке, а вот дойдя до сливной ямы, общей на два дома, Оньянкопон только удивленно приподнял брови и риторически спросил: — Господи, что вы сюда слили?! — обращаясь к четверым зажимающим носы спутникам. Оньянкопон ушел вызывать систему очистки вычерпать содержимое, Фалько и Габи увязались за ним, а Леви обернулся к Сандре и молча посмотрел в ее честное незамутненное угрызениями совести лицо. — Ну, и что это было? — после минуты молчания спросил он, скрещивая на груди руки. — Э-э-э, я не знаю, но думаю, нам лучше тоже отойти, кхе-кхе, от этого… Смрада? Вони? Сандра прикрыла шарфом нос, но запах безжалостно проникал сквозь любые преграды. — Отойдем, когда скажешь. — Мне перечислить все, что я сюда сливаю?! — оскорбительно вскинулась Сандра. Что за предубеждения на ее счет? — Нет, только то, что могло вызвать такую реакцию брожения. Ты что, дрожжи сюда кинула? Сандра уже открыла рот, чтобы возмущенно ответить, как тут же закрыла его и прикусила губу. — Нет, — тихо сказала она. — Только дрожжевое тесто. И восхитилась выдержке Леви: она бы в жизни не стала так глубоко вдыхать настолько вонючий воздух. Сандра медленно отступила подальше от ямы и Леви, потому что взгляд бывшего военного ей совсем не понравился. — Но ведь это не чистые дрожжи были… — отступая, неуверенно оправдывалась Сандра. Обманчиво мягкий шаг Аккермана в ее сторону и упорное молчание в ответ убеждали ее шаг за шагом пятиться к дороге, будто мужчина мог выкинуть и ее в яму следом за злосчастными остатками теста. — Они уже съели сахар, ничего ведь не должно было… — Угу. Леви приближался, и Сандра как-то резко забыла о том, что вообще-то они оба взрослые люди, муниципальные служащие и серьезные специалисты. — Ладно-ладно, я поняла, — женщина развернулась и перешла на бег, не обращая внимание на грязь, холод и вонь. Леви смотрел, как улепетывает от него коллега, и чувствовал, что заморозившее мышцы лица возмущение вытесняется неуместным весельем. Сносной хозяйки из нее точно не выйдет, даром что сегодняшний пирог едва не поколебал его убежденность. Бегала Сандра легко, едва касаясь ступнями земли, светлые волосы растрепались на ветру, и даже бледные щеки порозовели. Вот же… Не думает же всерьез, что он будет ее догонять? Прикусив губу, она неловко переминалась на дороге с ноги на ногу, дожидаясь его, глаза за стеклами очков ярко блестели смущением и виной. И улыбкой, конечно же, куда она без улыбки.

***

На ночь пришлось закрыть окна, и сны всю ночь снились муторные и душные, как сам воздух. Снилась какая-то лунная река, из которой он хотел и никак не мог напиться, снился пресловутый подвал Черного дома, только на этот раз дверь его не открывалась, а это было отчего-то важно, и сон, следуя своей странной логике, предлагал ему войти в другой подвал, открытый, в Сигансине, и на этот раз вместе с Эрвином Смитом. Раздраженный и не выспавшийся, Леви распахнул поутру окно и с первым порывом морозного колючего воздуха понял — наконец пришла зима. Грязь застыла, замерла в инее, колеса прокатывались по льду впустую на одном месте, что не улучшило настроение Аккермана, пусть Сандра и сразу взялась за ручки. Помощь Кирби всегда предлагала так естественно, спокойно, как передают соль — невозможно отказаться без того, чтобы не показаться взбалмошным брюзгой. К тому же, когда женщина была за спиной, глаза не обжигал ультрамарин ее зимнего пуховика с белоснежным росчерком шарфа и нежно-розовой шапкой. Чувствуя плохое настроение Леви, Сандра не мешала ему вливаться в рабочую неделю, тем более что своей работы хватало, и только когда он окликнул ее, подошла к его столу. — Ну и что ты понаписала? Недовольный тон Леви подсказывал, что ничего хорошего или хотя бы правильного. — Что? — удивилась Сандра, узнавая текст своего заключения перед Аккерманом. — Что за «Следует судьбе участка»? Кирби перевела непонимающий взгляд с заключения на мужчину. — Как и следует из принципа единства судьбы земельного участка и здания, стоящего на нем. Вот это строение посреди участка… — Смысл я понял. Формулировка плохая. Какая-то беллетристика. Сандра недоуменно поправила очки и, прислонившись бедром к своему столу, осторожно спросила: — А чем, по-твоему, «судьба» не юридическое слово? Здание следует судьбе участка, акцессорное обязательство всегда следует судьбе основного, судья определяет судьбу доказательств, а собственник — судьбу вещи. Это самое что ни на есть юридическое определение. Аккерман внимательно посмотрел на нее, все еще не веря. — Знаешь, у кого юриспруденция не признает судьбы? — тихо и задумчиво спросила Сандра. — У человека.

***

Ту партию они все же доиграли неделю спустя на той же лавочке. Сандра молча кивнула своему поражению, Рауль с уважением кивнул противнику, и они начали новую, на этот раз медленную, на несколько встреч. Кукла, принятая Сандрой равнодушно и вежливо, пылилась в спальне, вызывая зависть соседок, и так и осталась памятником ошибочных представлений Рауля о своей падчерице. Узнав, кто она, мужчина запоздало обнаружил в Сандре черты ее матери, порой гротескные, порой щемящие сердце воспоминаниями. Волосы не то такие же, не то еще светлее, холоднее, тонкокостность — смягченная у матери прекрасно подобранной одеждой и выверенными жестами — делала ее похожей на неоперившегося птенца. Но в целом неудивительно, что он не узнал: найти в этом тихом внимательном существе взбалмошную эмоциональную Элеонору было трудно. Где она научилась играть в шахматы? Бесстрастным, немного рассеянным взглядом она каждый раз смотрела на него, как и на весь мир вокруг, но за доску садилась собранной и играла уверенно. Директор не раз и не два порывался принести Раулю ведомости по успеваемости, но тот только отмахивался, и так понимая, что там увидит. Человек, так играющий в шахматы, не будет отстающим по дельным предметам. Куда больше его пугало слабое здоровье девочки, Элеонора никогда не болела на его памяти. Первые встречи Рауль собирался с духом, чтобы сказать, объяснить, что произошло с ее матерью, но, стоило выдавить: «Сандра… твоя мама… Элеонора… понимаешь…» — как девочка всплеснула на него ясные грустные глаза и чуть заметно ободряюще улыбнулась, как бы говоря: «Да пустяки это все, лорд Вилмор. Даже не рассказывайте, не дергайте себе душу». Так наступило лето, каждый выходной — школа, шахматы, скамейка. Близилось время экзаменов, когда каждая минута была драгоценной, и Сандра стала выходить на лавку с конспектами и книгами, а Рауль — с рабочими бумагами. До экзамена по истории оставалось два дня, когда девочка внимательно посмотрела на исчерканный проект закона в руках отчима и любопытно спросила: — Что вы делаете? Рауль посмотрел в бледное серьезное лицо и ответил предельно честно: — Пишу заклинание. Сандра недоверчиво улыбнулась, как бы говоря, что уже не маленькая, чтобы верить в сказки. — Заклинаний не существует. Рауль Вилмор улыбнулся в ответ, вокруг глаз разбежались добрые морщинки. — Правда? Вот я сейчас напишу маленький указ, и все сделают так, как в нем написано. Что же это, если не заклинание? Было в девочке что-то такое, что не позволяло не дать ответ на ее вопросы. Как было и в ее матери. — Покажите, — требовательно протянула руку Сандра, и Рауль протянул черновик, зная, что она мало что там разберет. Пока что. До того, как она прочтет Свод марлийских законов, пылящийся в библиотеке, как доведет до белого каления учителя правоведения, до того, как директор школы в день выпуска льстиво скажет Раулю: «Сандра вся в вас пошла, очень талантливая девушка». А когда разбирать проекты министерства юстиции ей не составит труда, Сандра скажет, что все же шахматы предпочитает заклинаниям. И судить поединки ей нравится ничуть не меньше, чем в них участвовать.

***

— Когда ты ешь? Голос Аккермана оторвал Сандру от работы, когда в кабинете кроме них никого не было — все ушли на обед. Еще чихая и покашливая, коллеги были так рады вернуться к работе, что пришли точь-в-точь в девять, и ворчливое настроение начальника их ничуть не смущало. — Что, прости? Вопрос был таким далеким от работы, что Сандре показалось, она ослышалась. Леви неохотно пояснил: — Дома ты не завтракаешь, не ужинаешь. На обед не ходишь. Так когда? «Не в одни же выходные ты убиваешь дом своими кулинарными экспериментами». Сандра замешкалась с ответом, вспомнилось услышанное четыре года назад: «Сколько дней она уже не ест? Это третий, четвертый? Лиза, это ненормально!» «Дай ей время, сам понимаешь, вся семья вот так разом…» Голода она никогда не чувствовала: ни в пансионе, где учителя считали, что периодическое оставление без ужина пойдет на пользу и фигурам, и характерам воспитанниц, ни позже, уже в суде, когда заседания шли плотной чередой, не вырвешься. Ни тем более сейчас, когда ей вполне хватало кофе. — Позже. Я поем позже, — небрежно ответила Сандра, снова склоняясь над бумагой. Ей не нравилось, что здесь прерывалась цепочка собственников, будто кого-то потеряли, и обременение участка… — Обеденное время идет сейчас, — не дал ей додумать Леви. — Тогда что вы здесь делаете, мистер Аккерман? — Сандра поняла, что от нее не отстанут, и внимательно посмотрела на Леви, не понимая, что он от нее хочет. Она уже подметила, что он никогда не ходит со всеми, к огорчению Майи. Линда с Кристиной обедают вместе у кого-нибудь из них дома, Майя с подружками из другого отдела ходит в кафе, Люк совмещает с перекуром и ходит домой, где ему готовит мама. Чего Сандра не знала, так это где проводит обед сам Леви, неизменно отказывающийся от предложений Майи пойти с ними. — Не хочу оставлять кабинет пустым, — проворчал он. «Ну, конечно: как меня отвлекать, так пожалуйста, а вот самому отвечать на вопросы не хочется». На этом, она надеялась, их разговор завершится, но Аккерман не любил оставлять вопросы нерешенными. — Ладно, — неожиданно он поднялся из-за стола, — идем. — Куда? — Сандра оторопело смотрела, как он одевается. — Туда, куда ты никак не можешь дойти сама. По кабинету Аккерман передвигался очень экономно, быстрыми легкими шагами, и только к вечеру начинал хромать сильнее. Сандра раздраженно посмотрела на него, замершего у дверей, на неоконченную запись и шумно выдохнула. «Это шантаж». Она быстро закрыла папку, отложив ручку, сердито посмотрела в окно. Сердце билось часто и болезненно, напоминая, чем все это заканчивается. Чем занимаетесь в свободное время ах я тоже люблю читать книги а еще у меня собака сын пошел в школу посмотрите какой красавец сегодня же зарплата умоляю, только не в ту столовую я не выдержу еще день на их пересоленных супах вот только пятница была и снова понедельник вы не видели еще новую коллекцию на днях подвезли я вам возьму если хотите какой цвет да сейчас покажу спасибо что подождала я думала эта планерка до вечера затянется не хочешь с нами в кино мы с мужем идем нет спасибо я бы в театр сходила слышала там постановка а впрочем давай почем брала не может быть так дешево приходи с семьей это ведь семейный праздник у нас такая елка… Сандра знает, чем все заканчивается. Когда заканчивается. «Он пользуется тем, что мне неудобно заставлять стоять на ногах инвалида». Синяя куртка легла на плечи, когда в кабинете уже не было Аккермана — он вышел в коридор, едва Сандра начала одеваться. Солнце театральным софитом выстреливало из-за облаков, заботливо подсвечивая здания. Тонкая изморозь держалась на земле, крышах, фонарях, как обещание скорого снега. Аккерман, не дожидаясь ее, уже был на середине дороги, ведшей к центру города, и Сандра поспешила за креслом. По натуре отходчивая, она не могла долго дуться на мужчину, особенно посреди пятнистого, солнечно-тенистого города, хруста льда под ногами. По этой улице она, должно быть, ходила последний раз двадцать пять лет назад, целую вечность. Но, в отличие от Черного дома, город остался большим, широким и приветливым, радушным даже в ту пору, когда погода никак не могла определиться между осенью и зимой. — Леви! Аккерман недовольно остановился, глядя на замершую посреди тротуара женщину. — Кажется, я видела план этого здания в поземельной книге. Правда, не думала, что эти эркеры так украшены… Леви равнодушно посмотрел окруженные бесчисленными завитушками инициалы какой-то давно позабытой семьи на фасаде дома. — Половина дома сдается в аренду муниципалитетом, другая половина — выкуплена, — ответил он, продолжая движение. — Ты так и не получила разрешение на аренду участка? Сандра только виновато вздохнула. Если сапожник должен оставаться без приличных сапог, то она, видимо, не дойдет до отдела аренды муниципального имущества никогда. — А это, Леви? С драконами на крыше. Очень старое? Мужчина прищурился на очередной выплеск безумной фантазии архитектора. — Дому лет двести, после Гула реставрировали больше года. И зачем-то выкрасили в голубой. Сандра любопытно оглядывалась, рассматривая дома, магазины, афиши, прохожих. В детстве ее больше интересовали поля и речка за городом, лес и вишневая роща — странно, что она не видела их на плане, но теперь ее захлестывали удивление и восторг при виде таких разноцветных, принадлежащих разным временам, стилям и хозяевам, домов. Ошеломительное открытие огромного мира, которое она испытала, когда мистер Вилмор впервые вывез ее на каникулах в столичный дом, не оставило ее спустя много лет. Столичные портики и галереи, колонны и грустные каменные девы, держащие на своих мраморных плечах балконы, дома яркие, отмытые до блеска, и покинутые, оставленные жильцами на медленное разрушение и смерть — им Сандра сочувствовала особенно, их умирающая красота и хрупкость заставляли вглядываться в оплывшие окна и внимательные глаза статуй еще пристальнее в надежде сохранить хотя бы в своей памяти то, что готово исчезнуть навсегда. То, что и вправду теперь осталось только в памяти людей, картинах и черно-белых фотографиях. — Какие же они яркие, разноцветные! Вот бы и остальные раскрасили! Бледно-зеленые и розовые, голубые и лиловые, дома плотно примыкали друг к другу, стояли стена к стене, пылая красками среди голых черных деревьев. — И так перебор, — недовольно ответил Леви. — Сейчас налево. Сандра только фыркнула, осторожно поворачивая на боковую улицу. Цвета здесь были поскромнее, а домики ниже, уютнее. Над ними возвышался шпиль башни на центральной площади с остановившимися часами. Слева показался еще один полуразрушенный дом, а следом небольшое скучного вида здание с непритязательной вывеской «Кафе». — Нам сюда? — на всякий случай уточнила Сандра, и Леви утвердительно кивнул. Низкие потолки, характерные для старых зданий, деревянные панели, приглушенный свет, грубовато сколоченные квадратные столики числом четыре — будь Сандра одна, она бы не задумываясь развернулась и вышла. За дальним столом сидели какие-то мрачного вида мужчины, от стойки на нее лениво посмотрел огромный татуированный бородач, даже не пытаясь улыбнуться посетителям. — Леви, тебе как обычно? — пробасил он, и Сандра вздрогнула, глядя, как Аккерман спокойно оставляет свое кресло рядом с вешалкой для одежды. Помешкав, Сандра размотала шарф, повесила куртку рядом с пальто коллеги. Складывалось впечатление, что прочие посетители не утруждали себя тем, чтобы раздеться у дверей, и проходили прямо в уличной одежде. Леви спокойно сел за столик у окна и уставился на улицу, будто забыл о присутствии Сандры. Ни меню, ни какой-либо подсказки, что готовят в этом странном месте, не предлагалось, и женщина не сводила удивленного взгляда с коллеги. Стол, впрочем, был чистым, как и полы, и в целом место. Темным, но чистым. Чистым был и фартук все на том же татуированном бармене, который оказался и официантом, и Сандра бы не удивилась, если и поваром. Не говоря ни слова, он поставил перед Леви дымящуюся тарелку с гуляшом, окруженным пышным облаком пюре, салфетку, приборы и недружелюбно посмотрел на Сандру. — Д-добрый день, — осторожно поздоровалась она. — Что у вас есть? Бородач не отреагировал на ее приветствие и кивнул на тарелку Аккермана, по-прежнему не глядящего на Сандру. — И больше ничего? — робко спросила она. Бармен пристально посмотрел на Леви, уже погрузившего вилку в пюре, будто спрашивал, на кой он привел эту избалованную дамочку, но Аккерман не придал и этому взгляду ни малейшего значения. — Кофе? — еще тише спросила Сандра и наткнулась на предупреждающий взгляд коллеги. — Кофе тут нет, — вместо бармена ответил Леви, и Сандра с прищуром посмотрела в ответ. — Тогда мне пюре и… молоко, — застенчиво добавила она. — Молоко у вас есть? Здоровяк неожиданно хмыкнул, с непонятным весельем оглядывая ее. — Найдем. Ел Аккерман аккуратно и быстро, а, отложив вилку, с неразличимым выражением лица смотрел, как Сандра осторожно пробует принесенный обед. Это Конни нашел кафе три с половиной года назад, когда они перебрались в Ворн. Леви с Жаном и Армином точно так же, как только что Сандра, смотрели на Чака с подносом в огромных ручищах, на ложку в руке Спрингера, и Жан осторожно спросил: — Ты всерьез собрался это есть? — М-м-м, — невразумительно ответил ему друг и, прожевав, добавил: — И тебе советую. Тут вкусно, правда. И недорого. Чак недавно только раскручиваться начал, так-то он погорельцев и беженцев бесплатно после Гула кормил. — Это он называет «раскруткой»?! Жан посмотрел вслед молчаливому громиле с расплывшимися татуировками на предплечьях. Армин с Леви только молча взялись за ложки. Какой смысл перебирать столовые, кафе и рестораны, когда не чувствуешь вкуса еды? Когда неважно, где жить, что есть, на чем спать — когда все вокруг не имеет смысла и цели. Когда Леви понял, что Конни был прав? Чак действительно готовил хорошо, вкусно и просто, без изысков, а молчаливый сервис и вовсе был бесценен. Сандра осторожно прожевала первую ложку, все еще настороженно косясь на мужчину, вторую, третью, хмыкнула и уже задумчиво оглянулась на обстановку. Рассеянно потянулась за стаканом молока, сделала глоток и так счастливо по-детски зажмурилась, что Леви не мог отвести от нее глаз. И чего давилась своим кофе, спрашивается? Где-то внутри при виде того, с каким удовольствием она ест, таяла неуверенность — чего вмешался, зачем потащил за собой? Не хочет обедать — и не надо, будто он нанимался ей в няньки. Сейчас еще и болтать наверняка потянет. Молоко было сладким, свежайшим и холодным — забытый за годы жизни в Юторе, где молоко было редким и дорогим, вкус, пронзительный запах лета и солнца, травы, бескрайних полей. Пюре тоже было отличным, пышным и насквозь молочным, нежнейшим. «Нет, Сандра, вкусная еда — это не повод для разговоров». Сытая и довольная, женщина уже совершенно другими глазами смотрела и на скромную обстановку, и на бармена, запросившего за такую роскошную еду совершенно смешные деньги, и на Аккермана. Леви напротив пил чай, привычно держа чашку за края, и не смотрел на нее. «Вот, ему тоже не нужны разговоры, не мучай его и себя», — уговаривала себя Сандра, а язык так и чесался, будто молоко, которое сто лет не пила, ударило в голову почище алкоголя. И уговорила. Конечно. Она же взрослая серьезная женщина. — Представляешь, сегодня видела сервитут для ёжиков.* Чашка дрогнула в руке Аккермана, и Сандра торопливо прикусила язык. Надо же было все испортить. — Для кого? — Ёжиков. Они через участок бегают на водопой или там еще по каким-то своим делам годами. И для них специально зарегистрировали публичный сервитут. «Что я несу? Какое ему дело до ежей?» Сандра опустила глаза на руки, теребя кольца, и услышала тихий смешок. — Представляю такой подарочек… Как хозяева отнеслись? Женщина вскинула глаза и встретила мирный взгляд Аккермана. — Внезапно хорошо. Только купили участок, просили посмотреть обременения. Кажется, бегающие ёжики их обрадовали больше, чем какие-нибудь таскающиеся туда-сюда соседи. «Леви улыбнулся», — ошеломленно поняла Сандра. Он совершенно точно улыбался, едва приподняв уголки пересеченных шрамом губ. Улыбался глазами, смягчившимся лицом, улыбка была даже в том, как пальцы рассеянно погладили краешек чашки. «Так все и начинается», — обреченно подумала Сандра. — «Ничему меня жизнь не учит».

***

Зазеленевший за время болезни цветок Майя с удивлением переставила на общий стол в первый день после возвращения на работу, чтобы не пролить невзначай воду из вазочки на документы, и теперь каждый день с настойчивой заботой проверяла его. Будто боялась, что набирающая ход зима сломит его даже через окно. Будто не замечала, что цветок упорно рос в одну сторону — к Сандре Кирби. — И все-таки вы последовали моему совету, — в очередной раз разглядывая нежные проклюнувшиеся листочки, сказала как-то днем Майя. — М-м-м? — вынырнула из поземельной книги Сандра, приподнимая на переносице очки. — Ну, воспользовались той диссертацией. — А, да. Сандра не сочла нужным спорить с горделиво выпрямившейся девушкой. К тому же в чем-то Майя была права. Без этой диссертации не было бы ее проекта. И уже на обеде Кирби осторожно призналась Аккерману, уперев подбородок в сложенные на столе руки: — Проект почти готов. Я бы хотела, чтобы ты его посмотрел, прежде чем покажу его Филиппу. Аккерман прищурился в ответ, отворачиваясь от окна, на карнизе которого протоптали в тонком снегу тропинки птичьи следы. Сандра с радостью замечала, как с наступлением зимы Леви стал ходить дольше, легче, почти перестал хромать по вечерам, будто старые травмы беспокоили его меньше. — А в этом есть смысл? Фил просил его как можно скорее. Сандра чуть улыбнулась, следя взглядом за нахмуренными бровями мужчины. Ей нравилось подмечать реакции Леви, порой едва заметные, мимолетные. — Дело не в Филиппе. Ты лучше знаешь этот город и Управление. Я хочу увидеть твои замечания. И призналась немного неловко: — Я боюсь проглядеть что-то, а Филипп не станет даже анализировать мои предложения. Представляю, что об этом думают. Аккерман внимательно посмотрел на женщину. В других устах слова прозвучали бы хвастливо, но он уже понял, что Сандру и правда тяготила восторженность Фила. Она любила честность, ценила критику, пусть даже неприятную. Наверно, умей он лучше выражать свои мысли, он бы сказал это как-то иначе. Но вместо этого брякнул, не подумав: — Я думал, что ты его любовница. Сандра замерла и, кажется, даже перестала дышать. Озадаченно сморгнула. И расхохоталась так безудержно, что Чак недоуменно обернулся от бара. — Я? Любовница? — переспросила она, все еще смеясь. Подумать только: она и любовница! Да она и женой-то нормальной не смогла быть. Порой они с Джулианом месяцами не спали вместе. Точнее, только спали. Она допоздна работала, а когда заполночь шла в постель, сил и желания хватало только на то, чтобы прижаться к теплому боку мужа и уснуть. «Так продолжаться не может», — озлобленно шептал он со временем. — «Мы будто не муж и жена». И Сандра наступала на горло собственному нежеланию и уступала, еще больше презирая себя. Смотрела в потолок, не слыша шумное дыхание мужа, не находя в себе сил ответить, или пошевелиться, или даже поморщиться от болезненного проникновения. И иногда, если везло, потолок подергивался тонкой зыбью отсветов, будто отражением протекающей в никуда реки, и среди обрушивающейся, закладывающей уши тишины слышался тихий напевный свист ветра, колыбельная Предвечного Леса. А иногда, и это было еще страшнее, ей казалось, что никакого потолка нет, что она проваливается куда-то в разверстый зев земли, влажный и обволакивающий, и ее тело медленно обвивают корни, сначала ласково, почти любовно, но, стоило расслабиться, как ее сжимало, скручивало, выворачивало все густеющее месиво корней, спешащих прорасти, укрепиться в ее теле, пронзающих ребра, живот, бедра и пьющих кровь и силу. Сандра встряхнула головой, прогоняя неуместные воспоминания. — До тебя Фил не занимался отбором сотрудников в мой отдел. Леви очень хотелось знать, что ее так насмешило. — Значит, всех остальных нашел ты сам? — недоверчиво спросила Сандра. — Нет. Их прислала служба занятости. Если бы Леви нужно было самому собрать себе команду, он бы ни за что не выбрал этих людей, но неожиданно для него работа удавалась даже в таком составе. — Думаю, рано или поздно она прислала бы и меня. Так что Филипп просто приблизил неизбежное. Леви посмотрел на нее, ее очередной дикой расцветки свитер, и подумал, что нашел бы все возможные причины не брать ее к себе. Ее, их лучшего сотрудника. — Я уже сказал ему спасибо. Не то чтобы прямо сказал, но Фил, кажется, понял. Сандра тонко, одними кончиками губ, улыбнулась и спрятала улыбку в стакане молока.

***

Зима понемногу усыпала город снегом, и центральные улицы уже выглядели как украшенные белоснежной глазурью имбирные пряники, а Черный дом — как горелый последыш, тоже небрежно украшенный жадной хозяйкой и всунутый бездомному ребенку в приступе благотворительности. Теперь Фалько заводил будильник вместе с Леви, торопливо расчищал засыпанную за ночь дорожку перед домом до калитки и возвращался после ухода Аккермана к сонной Габи, ворчливо закидывающей на него теплую руку. Зимой становилось легче: позвоночник, осенью хрупкий и скрипучий, как сухая веточка, наконец засыпал до весны, прекращал мучить, и Леви даже — совершенно ненамеренно, конечно — добрался как-то до третьего этажа, в отдел аренды. И на обеде, в самом конце, положил перед Сандрой заветную бумажку с кривоватым оттиском печати. — Ну, и кто за тебя должен был получать разрешение? Фэйри? — недовольно спросил, отворачиваясь от засиявших глаз женщины. От фэйри в Леви была только магическая способность убедить необъятных размеров даму, служащую в отделе аренды, сделать разрешение за один день, а не за месяц. — Леви, спасибо! Ты тоже слышал эту забавную историю про предка из-под холмов? К его облегчению, Сандра стрекотала, не требуя от него ответов, всю обратную дорогу, под конец запыхавшись. Тротуар не успевали убирать от снега, и везти коляску становилось труднее. — Так что я думаю, что самое страшное в сказках о волшебных народах — это их бессмертие. Как назидание людям, что не стоит желать невозможного, — выдохшись, закончила Сандра, и Леви пристально посмотрел на нее. Раскрасневшаяся, белозубая, со влажными длинными ресницами и запотевшими очками, Сандра глубоко вдохнула, и до мужчины снова донесся запах цветущего луга. Посмотрела на него, вопросительно приподняв брови, и Леви отвернулся. — Потянешь во вторник еще один приемный день? — только и спросил он. Линда собиралась на недельку уехать ко внукам, а Кристина так и мучилась непроходящим с осени кашлем. — Конечно, — беспечно пожала плечами Сандра.

***

Проект был почти готов, Сандра обдумывала его всякую свободную минуту. А когда воскресным утром увидела, что Фалько забрел с лопатой и на ее участок убрать снег, с радостью выбежала к нему: во время физической работы думалось еще лучше. — Нет-нет, — упорно замотал головой Грайс, пряча лопату за спину, будто боялся, что женщина вырвет ее силой. Все-таки годы, проведенные с Габи, накладывали определенный отпечаток. — Я сам. — Я не могу видеть, как ты убираешь мой участок, — упорно нахмурилась Сандра. — Это нечестно. — Очень даже честно. Лучше отвлеките Леви, пока меня нет, мы с Габи вместе возьмемся за уборку, а то она потом злая ходить до вечера будет. Проект действительно отвлек Аккермана ненадолго, и не то, чтобы это было радостное отвлечение. Перевернув последнюю страницу, он посмотрел на напряженно ожидающую его вердикт Сандру и покачал головой. — Все еще очень дорого, — негромко сказал он, возвращая ей папку. — Либо пошлина, либо… Кирби потерянно кивнула. Либо финансирование, а дадут ли его — непонятно. Но хуже был разочарованный, какой-то тусклый взгляд Леви, направленный на нее, и Сандра тихо спросила: — Жалеешь, что я приехала в город? Аккерман удивленно приподнял бровь. Отпил остывший чай из знакомой чашки — тот самый старый фарфоровый сервиз. Сандра покрутила свою и нерешительно сказала: — Я бы все равно рано или поздно оказалась у вас. Это ведь ты пригласил меня в Управление. — Я?! Темно-зеленые глаза хитро блеснули за очками. — Ну да, Леви Аккерман, начальник Департамента по управлению недвижимостью. Уведомление о том, что принадлежащее мне здание находится в бесхозяйном содержании, портит вид и пугает горожан. — Что за чушь, я не рассылал такие уведомления. Вообще с тобой не был знаком до того дня, как ты заявилась к нам. Сандра сделала рукой знак подождать и зарылась в свою сумку. В отличие от большинства женщин ориентировалась она в ней прекрасно, и через пару секунд на стол лег открытый конверт со знакомой печатью. — Майя, — процедил Леви, разглядывая свою тщательно подделанную подпись. Видимо, любимые коллеги внесли посильный вклад в устранение его недовольства соседним домом. — Оу, так это не ты, — подчеркнуто расстроенно приподняла брови Сандра. — А я-то подумала, какой оригинальный способ пригласить меня на свидание. Леви закатил глаза. — Судя по городским слухам, хозяйке дома должно было быть лет под девяносто. — Да тебе не отказать в смелости! Аккермана отчего-то одновременно смешила и злила эта несуразная женщина. — Чего не сказать о тебе. Почему ты не явилась сообщить сразу, что ты — владелица этого дома? — И как это доказать? Никаких документов нет, свидетелей тоже, разве что поклясться могла. Да и стыдно как-то стало, ты так нелестно описал милый бабушкин домик, — посмеиваясь, заявила Сандра. — Вот и решила сначала привести его в порядок. К тому же сосед подал такой заразительный пример. А насчет смелости… Думаю сегодня решиться сходить на кинофильм. Ты давно ходил в кинотеатр? На лице Аккермана промелькнуло сомнение. В кинотеатр ходили несколько раз Габи с Фалько. — Он здесь открыт всего пару месяцев как. — Да, и крутят старые записи, — безмятежно добавила Сандра. Старое любопытство — казалось, что уже успокоившееся, улегшееся — снова подняло голову. «Откуда же ты приехала, Сандра Кирби? Ютор — та еще дыра, уже узнал, и кинотеатра там сроду не было». Зато он был в столице, где, как однажды обмолвилась Сандра, она училась в пансионе. Но зачем человеку с ее образованием уезжать из столицы в северную глушь, Леви понять не мог. — Думаешь? — небрежно спросил он, глядя на женщину, и Сандра убежденно ответила: — Ну, конечно! «Безопасную работу» я видела больше десяти лет назад. «Значит, тогда ты еще жила в столице». Еще один кусочек странной мозаики жизни Сандры встал на место. — Ладно, пойду собираться. Над сметой еще подумаю, прежде чем Филиппу звонить, спасибо. Сандра вспорхнула с кресла — платье только вихрем крутанулось вокруг длинных ног — и исчезла в коридоре, обогнув Габи. Леви невольно проследил за ней в окне взглядом: яркое пятно на белом в черных проплешинах дворе, тонкая папка в руках, светлые волосы заснеженной копной. Габи вошла в гостиную странно, бочком, будто прятала что-то от него, и Леви насторожился. — Уже убралась у себя? Девушка неопределенно кивнула и посмотрела искоса, внимательно и неуверенно одновременно, будто забыла, что хотела спросить. — Говори уже, — поторопил Леви, будто им было куда спешить. Габи шумно выдохнула, вдохнула, посмотрела на потолок, на столик, в окно — на идущего к дому заснеженного Фалько, и, будто зачерпнув у него уверенности, выпалила: — Она вам совсем не нравится, Леви? «Еще я перед вами, малышней, не отчитывался!» Но Габи и сама поняла неуместность своего вопроса и густо покраснела, приподняла брови страдальчески, будто это уберегло бы ее от распекания. — Сама поняла, что спросила? — вкрадчиво спросил Аккерман, и девушка потупилась в пол, но не отступила. — Она же хорошая. И одинокая. И… и она спросила, давно ли вы ходили в кино… — Подслушивала? Сильнее покраснеть было невозможно, но кандидатов в воины учили совершать невозможное. — Не специально. Последние несколько минут услышала. А вы… вы так и не пригласили ее. Габи неожиданно смело вскинула глаза и посмотрела прямо в лицо Леви. Было слышно, как Фалько вошел в дом, сбил с обуви снег, лязгнул по полу лопатой. — Вы ведь никогда не были в кино, — тихо закончила Габи и, не говоря больше слова, все с тем же красным лицом пошла к Фалько. И в этом одновременно виноватом и обиженном шаге, этих напряженных тонких лопатках и склоненной голове с заколотыми волосами было то, что неназванное и непроизнесенное висело в воздухе дома уже год. То, что шуршало по ночам в комнатах Габи и Фалько, что перешептывалось на кухне и полыхало смущением, отодвигалось торопливо, стоило зайти в комнату, где были они вдвоем. То, что надеялось: «Он не знает» — и торопливо разъединяло руки прямо на его глазах, отводило взгляд, что кралось по ночному дому почище призраков и сталкивалось лбами прямо напротив дверей его комнаты, радостно ругаясь гулким шепотом. «Дожились. Меня выживают из собственного дома», — отстраненно подумал Леви. Им давно нужно было поговорить, но о чем? Что он все знает? Что не представляет, куда ему деться, и тем более что не собирается выгонять из дома их? Что он прекрасно понимает, что их зарплат сейчас не хватит на съем приличного жилья, а себе он подходящий вариант так и не нашел? Что он не знает, почему они никак не скажут прямо, что живут отнюдь не как друзья, не съедутся в одну спальню, и что он точно не собирается выступать с обличающими речами (хотя раз сто на язык просились язвительные слова)? Вот и сейчас вместо того, чтобы прямо сказать, что она просто хочет побыть с Фалько наедине, Габи наговорила глупостей, выставила его виноватым и пошла за утешением к Фалько, который, конечно, тоже ничего не скажет ему, Леви, только покорно примется за уборку под перекрестным огнем взглядов своей девушки и Аккермана. А потом настанет ночь, и снова босоногие шаги, и эти выработанные месяцами повадки призраков, и обвиняюще-виноватый шепот за стеной. Как же это все надоело. — Леви! Сдвоенный окрик донесся уже в спину, коляска юзом проволочилась по подмерзшему крыльцу и спустилась на расчищенную дорожку. У забора Леви остановился, выдыхая вместе с облачками пара бессильную злость на себя, и ребят, и ситуацию в целом, открыл калитку, обжегшись ледяным металлом. Снег валил сплошной белой пеленой, даже Черный дом запорошившей до одного вида с добропорядочными домиками Вишневой улицы. — Леви… Ультрамарин Сандры поугас под этой белизной, а снежинки залепили очки так, что удивительно, как она вообще его разглядела. — Пойдем, что ли, — сухо сказал он. — Когда там начало? — Через полчаса. Как раз доберемся. И ни вопросов, ни восторгов. Блаженная снежная тишина, только затылок сверлят виноватые взгляды ночных призраков из собственного дома. Леви сидел с таким серьезным смурным лицом, будто смотрел выступление на симпозиуме, а не комедию. Вокруг смеялись, тапёр играл задорно и легко, главный герой петлял от полицейского по улицам стертого Гулом земли города, и Сандра грустно улыбалась. Ей шел двадцать первый год, когда фильм впервые вышел на экраны, и лорд Вилмор немедленно повел ее в кинотеатр. Он уже начал сдавать, ходил медленно и с одышкой, под глазами залегли темные круги, но руки все еще были крепки, а взгляд ясен. И в кино он заливисто смеялся, как самый простой человек, даже над теми шутками, на которые Сандре хотелось закатить глаза. — Какие-то сплошные глупые совпадения, — прошептала она непонимающе на очередной взрыв хохота среди зрителей. — Так не бывает. Отчим повернулся к ней, даже в полумраке усталое лицо сияло, и Сандра была рада, что он выбрался сюда, пусть и на дурацкую комедию. — Так ведь из них и состоит жизнь, разве нет? Сама подумай, не сглупи я с женитьбой на твоей маме, не встретил бы тебя. Не начни я ту партию в шахматы — мы бы так и остались чужими людьми. На экране черно-белый человечек повис на стрелке огромных часов**, строя уморительные гримасы, и зал снова засмеялся, а Сандра только положила голову на плечо Рауля и вздохнула. Хороший он, спокойный, немногословный — будто только к концу жизни научился говорить так, чтобы было интересно, но какой же иногда странный! Ему не понравился Джулиан — красивый элегантный брат Мелани, Рауль сказал, что он пустышка, хотя самой Сандре казалось, что Джулиан — копия отчима, такой молчаливый, значительный. И вовсе он не пустышка, и ее любит. Как он ухаживал, какие букеты дарил… Как признавался ей вдохновенно и смело. И даже, пусть неохотно, перед самой смертью господина Вилмора дал ему обещание, что свадьба не помешает Сандре закончить учебу и написать диссертацию. Что не помешает ей работать. И ведь не помешал — она сама все испортила. Но Рауль всего это не знал, простодушно смеясь в темном зале над проделками жуликоватого пройдохи и чувствуя на своем плече вес прелестной головки самого близкого в мире человека, вдыхал слабый, едва заметный летний запах и радовался, что его решения — по-человечески неразумные и нелепые — все же привели его сюда. Леви поморщился от очевидно неисполнимого прыжка человека на экране — уж он точно знал, что в действительности живой человек бы давно сорвался с крыши, и этот идиотский фильм закончился. Повернулся к Сандре и с удивлением заметил, что она улыбается вместе со всеми, только глаза подозрительно влажно блестели. Леви беспомощно застыл, не понимая, что с ней происходит, и совершенно потерял нить происходящего в фильме. Ну и черт с ним, логики там и так было немного. Актер на экране повис на стрелке часов — ну, что за дилетант это снимал! сам бы повисел так, проверил! — и Сандра, не переставая улыбаться, судорожно вздохнула и потянулась за платком в сумку, но случайно коснулась правой руки Леви и вздрогнула. Мужские пальцы дернулись, будто хотели сжаться в кулак, и расслабились, не разрывая контакт. Мизинец невзначай провел тонкую линию по тыльной стороне ладони Сандры, и она удивленно замерла, будто забыла, что собиралась заплакать. Нежная, почти шелковистая, прохладная кожа, тонкие выпирающие костяшки. Сандра глубоко вдохнула, выпрямилась и снова посмотрела на экран, рассеянно погладила замершие мужские пальцы, и целые, и те, от которых остались лишь обрубки. — Не больно? — не поворачиваясь к Леви, спросила-выдохнула. — Нет, — презрительно ответил Аккерман, делая вид, что ничего не происходит. Надо же, смутилась. И вырывать руку глупо — что они, подростки, что ли? И оставаться так — надумает еще что. Но вот тапёр последними аккордами поставил точку в фильме, и Сандра незамедлительно отняла руку, захлопала так уверенно, будто на сцене выступали живые люди. Не она одна — вокруг тоже послышались аплодисменты, кто-то даже свистнул, и Леви невольно усмехнулся. Когда включился свет, лицо Сандры было прежним, спокойным и светлым. Только у Леви кончики пальцев правой руки продолжало покалывать. Дома Аккермана встретила на крыльце Габи со все еще красным, только теперь и заплаканным лицом, шмыгнула носом и, отводя опухшие глаза, прошептала, сметая снег с его кресла: — Леви, простите меня, пожалуйста… Я… Мне… Я не должна была влезать. То, что мы живем с вами, это… Вы нас приняли, а я… Аккерман молчал, проходя в гостиную, где сидел Фалько со строгим лицом и, в отличие от Габи, смотрел на него уверенным взглядом, наконец решив признаться. Дольше тянуть не было смысла. Прогонит — так прогонит. — Так, — веско начал Леви, осматриваясь в гостиной, и подростки сжались. — Вы что, так и не начали уборку?! Габи, Фалько, забыли, где швабры, что ли? Вы что обещали, когда переезжали ко мне? Ребята переглянулись, и Фалько неловко начал: — Леви, мы хотели сказать… Но Габи уже схватила его за руку, обрывая и утаскивая за собой в сторону кладовки. — Простите, Леви, мы сейчас! Мы мигом! Леви только покачал головой, поднимая с дивана и складывая плед уголок к уголку. За окном медленно покрывал двор снег, напоминая, что он всегда готов обеспечить жителей города работой, чтобы отвлечь их от любых страданий.