7. Призрак, который считал себя всемогущим

Švinta, švinta ir temsta, sensta.

Miršta, gimsta amžinai. Ar žinai

Kas tu, kas aš šiandien, šiandien,

Vakar, vakar, gal rytoj?

Алина Орлова, Švinta

Иногда Сандре казалось, что память, как недобросовестный должник, пытающийся сбежать от своего настойчивого кредитора, распадалась по десяткам мест, пряча воспоминания по домам и людям. Здесь, в Черном доме, их нашлось предостаточно — поджидающих ее в самых неожиданных местах. Тусклые зеркала и портреты, подвал с его неуместно ажурной дверью, виноград и детские вещи — казалось, если составить вместе все кусочки, получится вернуться на четверть века назад, почувствовать себя маленькой девочкой, которую ждет впереди вся жизнь. Но маленькие девочки многим не интересуются, а вот затеявшие уборку женщины готовы вникнуть в каждую встреченную вещь. Эти клинки Сандра не помнила — узкие, хищные, темной, какой-то мрачной стали — они были неприятны до того, что и прикасаться не хотелось. Даже на расстоянии они обжигали холодом. — Ничего себе, какие! — восхищенно ахнула Габи, беря в руки один, и Сандра поежилась. — Возьми себе. Мне без надобности, а тебе, может, и на работе сгодятся. Габи недоверчиво посмотрела на Сандру, потом на клинок в руках, и с сожалением вложила его обратно в ножны. — У нас есть служебное оружие. Лучше подари Леви. Новый год скоро. Сандра представила себе Аккермана, сидящего в кабинете или, того лучше, приемной с ножнами на бедрах или куда там их пристегивают, и потрясла головой. Не то чтобы она не ценила декоративные подарки, но коллега казался ей человеком сугубо практичным, не склонным к любованию сувенирами. — А ему зачем? Карандаши точить? Габи оскорбленно вскинулась и посмотрела на женщину в замешательстве. «Она не знает», — внезапно поняла она. — «Ничего не знает ни о нас с Фалько, ни о Леви. Может, слышала, но все равно не понимает. И, наверно, это… хорошо? Правильно?» Наверно, ради этого все было? Ради этого умерли Удо и Софи, ради этого она убила Сашу, ради этого Фалько стал титаном, ради этого она не может, не хочет жить дома, где мама каждый вечер за ужином самодовольно рассказывала, что это Райнер, Пик, Порко, Фалько и ее девочка победили проклятых парадизцев. Это ее доченька, ее гордость выстрелила в Эрена Йегера. И пусть парадизские дикари не примазываются к их победе, сами виноваты в том, что помешали Марлии вовремя забрать Прародителя и оградить мир от Гула. Ради этого каждый приезд домой одно и то же, сквозь зубы: «Мама, прекрати». И Фалько, догоняющий на улице, хватающий за горячечно пылающую руку, пусти, надоело, сколько можно, поехали уже домой, а? Домой? Ради этого у нее нет дома, у нее и Фалько, хотя при чем здесь Фалько, он как раз может устроиться везде, он подходит всему миру, и мир его любит. Фалько всегда был смелее ее, смелее и сильнее, только для этого нужно было пройти через ад, и после, уже намного позже, когда спала шальная радость победы, просыпаться по ночам от собственного крика и чувствовать на предплечье его пальцы. Немедленно, не глядя в бессонные глубокие глаза напротив, приходить в себя, ворчать, отшучиваться, врать, что все хорошо. Не хорошо, и они оба это понимали. Нехорошо смотреть в зеркало и видеть свои дрожащие от воспоминаний, от нежелания видеть себя зрачки. Нехорошо временами бояться выйти из дома, просто переступить через порог, нехорошо не хотеть дышать и делать хоть что-то. Понимали, и потому Габи ночами приходила к нему, едва слышала скрип кровати в соседней комнате. Фалько мучался тихо, так тихо, что наверняка раскрошил бы зубы, стискивая их во сне. Но, стоило ее руке откинуть потемневшие влажные волосы со лба, как страдальческая морщина между бровей разглаживалась, и лицо становилось привычно спокойным. Спи, Фалько, ты заслужил мирный сон. — Может, и карандаши, — натянуто улыбнулась Габи. — Но все же подари, ему понравятся. Точно понравятся, она был в этом уверена. «Леви, могла ли я подумать четыре года назад, глядя, как ты играючи «прикончил» Зика Йегера в Ребелио у нас на глазах, что однажды я переступлю порог твоего дома как гостья и останусь в нем на долгие мирные годы, почти на четверть моей жизни?» Часы снова утробно пробили совсем рядом, и Габи дернулась, посмотрела сначала на довольно задрожавший маятник, потом — укоризненно — на Сандру. Они дошли до разбора вещей на втором этаже, и не всегда находки были интересными, как эти клинки, или хотя бы приятными. Чего стоил выдвижной ящик, доверху заполненный свежими, будто только что срезанными широкими листьями, неприятно похожими на окровавленные человеческие ладони, в ворох которых Сандра запустила руки и долго стояла, будто прислушивалась к чему-то. Или облезлые детские игрушки, над которыми Сандра дрогнула и поспешно задвинула ящик обратно. Или эти проклятые часы, идущие невпопад и хрипло натужно отбивающие любой час, кроме правильного. — Дала бы посмотреть часы Оньянкопону. Или часовщика пригласила. Ходят как хотят. Сейчас точно не шесть часов. Сандра тоже посмотрела на часы, но с куда большей приязнью. — Мне нравится думать, что они считают время какого-то другого места. В детстве себя этим успокаивала. Какого-то места, судя по стрелке, где сейчас время ужина… или еще не проснулись. Места, где она сейчас открывает глаза и обнаруживает, что опять уснула в детской, неудобно притулившись на краешке кроватки. И Роб морщится слегка от звука часов, но не просыпается, соня, только прижимается еще сильнее к мишке, зажатому между ними, и Сандра улыбается, осторожно целует сына в лоб и тихо-тихо поднимается, подтыкая вместо себя одеялко под Роба, идет к окну. За стеклом парит влажная беспокойная весна, уже занимается рассвет, и стоит распахнуть окно — распахнуть решительно, не боясь промозглости и шаловливого пропахшего утренней выпечкой ветра — как… За окном кружились похожие на толстых шмелей снежинки, и Габи скептично смотрела на Сандру, не понимая ее. Встряхнула головой и потянулась к сложенным отдельной кучкой вещам, пригодным для носки. Любовь Сандры к ярким цветам была заразной, и на радость Леви Габи тоже теперь щеголяла дома в щедро розданных соседкой вещах. Сандра отдала бы ей и свои старые, дорогие платья, жакеты, пелерины, украшения, не раздай она все после Гула. Иногда, видимо, считая ее сумасшедшей, юторцы отдаривались в ответ самым ярким и странным, что было в их гардеробе, и удивленно качали головами в ответ на ее благодарность. — Примерь, — заметив внимание девушки к желтой летней шляпке с лентами, посоветовала Сандра. Габи не нужно было просить дважды: вскочив на ноги, она подошла к большому, в ее рост, старому зеркалу и надела пахнущую лавандой шляпку, покрутилась немного. Выразительные карие глаза вспыхнули на краткое мгновение радостью и снова погасли, носик досадливо сморщился. — Я не очень во всем этом разбираюсь… — В чем? Шляпках? — не поняла Сандра. — Да в одежде этой. С формой все просто — бери да носи, а тут начинается: подходит-не подходит, модно-не модно. Пока в лагере беженцев жили, все это было не важно, а в Ворне… В Ворне стало болезненно ясным, что она больше не лучшая. И пусть нормативы в полицейской академии Габи по-прежнему сдавала на высочайшую оценку, на этом жизнь не заканчивалась. По сравнению с благополучными ворнскими юношами и девушками она не так много знала, не так красиво одевалась, не умела так смешно шутить и не знала, куда пойти после пар. В растерянности и бесконечной борьбе за прежнее, привычное, положение лидера первые полгода для Габи прошли в бесконечных ссорах с однокурсниками, в то время как Фалько влился в новую жизнь так естественно и обзавелся знакомствами так быстро, будто всегда принадлежал этому миру. Всегда ходил по мощеным улицам в костюме и водолазке, окруженный уважительно глядящими на него сверстниками, кокетничающими девушками и серьезными умными парнями, всегда сидел на парах, отвечал одним из первых и помогал отстающим, писал нежные, насквозь пропитанные тоской по дому письма родителям. И зачем-то оставался с Габи здесь вместо того, чтобы вернуться домой. Зачем-то — Габи до сих пор не понимала, как он это сделал — упросил Леви принять их к себе, когда после очередного семейного ужина поймал ее, взбешенную и несчастную, на улице. Габи небрежно отбросила шляпку, и Сандра ободряюще улыбнулась. — Я тоже не понимала и не умела. Какое-то время меня одевала подруга, прямо выбирала из моего шкафа вещи и говорила, что надеть. Свои одалживала. А потом я и сама как-то научилась. Габи ушла, заслышав с улицы голос Фалько, сбежала по ступеням вниз, звонко крикнула Сандре, что забежит вечером, и умчалась в метель. Легкая, быстрая, поверхностная — такая, какой и должна быть в ее возрасте. Сандра поднялась, подходя к отброшенной шляпке, погладила ленту. Мелани бы сказала, что такое убожество можно только выбросить. Мелани не узнала, что после Гула особенно выбирать стало не из чего, и мода застыла в прошлом на несколько лет. Мелани единственная попрощалась с ней, думали — что на несколько лет. Оказалось — навсегда.

***

Правильная шляпка никак не находилась. Мелани сняла очередной неудачный вариант — нет-нет, Сэнди, не спорь, я в ней выгляжу совсем старой — и огорченно закусила губку. Очаровательно пухленькая приятной мужскому глазу округлостью, хорошенькая, она досадливо посмотрела на модистку, и та подавила вздох. Нет, больше она с собой ничего сегодня не принесла, но если миссис Гессен соблаговолит прийти в ателье… Мелани утомленно прикрыла глаза, а, когда открыла, модистка со своей помощницей уже понятливо собирались. — А! — внезапно на ум подруге пришла мысль, и модистка встрепенулась. — Сэнди, может, ты что-нибудь присмотришь себе? Кажется, ты покупала шляпку еще в прошлом сезоне. Сандра вздрогнула, отворачиваясь от окна, и блекло улыбнулась трем женщинам. — Нет, Мел, спасибо. Я так… к тебе зашла. Дом Мелани был под стать хозяйке — весь округлый, мягкий, обволакивающий теплом, и Сандра невольно грелась в нем в конце страшной недели. А следующая должна быть еще хуже, на пятницу спешно созвали Квалификационную комиссию, и Сандра знала, что никакая красивая шляпка не спасет ее. Крохкое пирожное распалось на тарелке на тысячу крупинок — теперь только ложкой подбирай. Сандра замерла, глядя на рассыпавшееся крошево, и подняла глаза на подругу. Мелани привычно сделала вид, что не заметила: в ее руках пирожные такого себе не позволяли. Над всеми вещами в своем окружении Мелани была полновластной хозяйкой, строгой и милостивой. — Не понимаю я тебя: ну, ошиблась, с кем не бывает? Так извинись. Ты еще молода, неопытна, все поймут. Извиниться за то, что права? — Ты правда не понимаешь? — тихо спросила Сандра. Мелани никогда не была глупой, пусть ей и нравилось такой казаться. Особенно в глазах мужчин. Это был какой-то своеобразный дар — или проклятие — казаться не тем, кто ты есть, миленькой глупенькой женщиной в кружевном платьице. Казаться даже родному брату, даже самой Сандре порой, как сейчас. То напускное, легкое и мягкое слетело с Мелани быстрее, чем пирожное обратилось в сладкую пыль. Пухлые губки приоткрылись в улыбке-оскале, обнажая острые мелкие зубы. — Я-то может и нет, но люди умнее нас с тобой сказали, что ты ошиблась, так признай свою ошибку. Ты всегда была слишком принципиальна, но мы уже не дети. Сейчас это вопрос приоритетов. Подумай о семье. У тебя есть муж и сын, разве это не важнее? Сандра вздохнула, отводя глаза. Квалификационная комиссия… разве у других решения не отменяли? Случается, и нет в том ничего постыдного. Что они ей сделают? Ну, уволят максимум. Сделали. Потому что она не просто ошиблась. Пренебрегла советами старших коллег, допустила вопиющую безграмотность — так скажут. Но подумают другое. Разозлила. Заставила готовить в апелляцию новые доказательства, которые, как странно, приняли, рассмотрели. Приняли к сведению и развернули решение. А она снова заупрямилась. Все припомнили. И страх перед прошлым министром юстиции, и его всемогущим советником, и ее скороспелое назначение — неспроста ведь, вы знали, какая неприлично тесная дружба была между ними? Кем? Да между лордом Вилмором и его падчерицей. Господи, какая мерзость! Конечно, о покойных нельзя плохо, но все же… Не зря он забрал ее в свой дом… И двери Гессенов закроются перед Сандрой, как и многих других семейств, ранее с восторгом принимавших что ее, что мужа. И Джулиан будет кричать, срываясь на визг, что из-за нее имя Рамфордов смешали с грязью. И Мелани тайком позвонит ей из телефонной будки — Сандра впервые услышит, как подруга рыдает, зло и безысходно — и пообещает, что спустя пару лет эту историю забудут, и Сандре разрешат вернуться. Пообещает, что присмотрит за Робертом. Мелани всегда знала, что делает. Мелани лучше ее знала, как устроен этот мир. Мелани больше не было, как не было ее детей, мужа и кукольного округлого дома. Отражение в зеркале грустно улыбнулось и ушло в тусклую туманную глубину, оставляя Сандру одну в опустевшей комнате.

***

Леви хмуро смотрел на договор перед ним, неуловимо быстро крутя левой рукой карандаш, когда на стол перед ним приземлилась маленькая записка: «Не мучайся, положи мне на стол, посмотрю, когда вернусь». Аккерман вскинул голову, но Сандра была уже в дверях, только мелькнул зеленый подол платья. Еще чего, станет он отдавать ей сложные задачи. Вернется — выскажет ей, что он думает о такой жертвенности. Как и о любви задерживаться в приемной до последнего посетителя. Разбалует их, потом как должное будут воспринимать. Сандра любила это: любила чувствовать себя нужной, любила благодарность в глазах людей, уже ждавших ее «На сегодня прием окончен» и готовящихся возвращаться в холод и мрак, наступавший теперь совсем рано. Он пришел перед самым окончанием приемного времени, ничуть не сомневаясь, что Сандра не будет против задержаться. Вошел последним в очереди, тихо притворил за собой дверь. Новый необмятый портфельчик в руке, светлые прилизанные, но все равно упорно топорщащиеся волосы. В той, прошлой жизни, так выглядели помощники дорогих юристов, отправляемые на не самые важные заседания: так же тщились выглядеть взрослее, солиднее, богаче, быть похожими на своих начальников, будто это гарантировало, что однажды они займут их место. Сандра поздоровалась, не глядя на часы, отсчитывающие последние пять минут приемного времени, и выжидательно посмотрела на папку в руках посетителя. Но тот не торопился с ней расставаться. — Вы Сандра Кирби? — подозрительно осведомился обладатель портфельчика, будто никому другому не готов доверить честь открыть папку. Сандра кивнула, и мужчина широко профессионально улыбнулся, буквально расцвел и деловито присел на стул перед ней. — Я Данте Яжич, помощник мэра города. Позвольте засвидетельствовать вам глубочайшее уважение и признательность господина Бида за то, как вы энергично и смело взялись за работу на благо нашего… Улыбка Сандры ни на секунду не поблекла, но в глазах появилась напряженность. Будь ей столько же лет, как этому парню, она бы не удивилась, что мэр вот так снизошел до простого исполнителя, даже не через Фила, а отправил своего посланца, легконогого и сладкоречивого. Воспользовавшись тем, что Данте остановился вдохнуть воздух, Сандра ответила: — Приятно знать, что господин мэр так заботится о нововведениях и своих горожанах. Значит, проект одобрен? На краткое мгновение посетитель пристальнее всмотрелся в лицо женщины, чуть повел кончиком носа и ответил: — Конечно, остались формальности. Изыскиваем возможность финансирования из бюджета города. «Нет, рано тебе, мальчик, подниматься выше. Вот когда научишься врать, глядя в глаза, тогда пора будет переодеться в другой костюм». — Ну что ж, прекрасно, — улыбнулась Сандра. — В таком случае была рада вас видеть, передам коллегам прекрасную новость. Помощник хлопнул пушистыми ресницами, привстал слегка со стула и снова опустился. — Но… — немного смешался он, выкладывая наконец на стол свою папку. — Я здесь еще по одному делу. Папка была совсем худенькой, и Сандра послушно подтянула ее к себе, открыла. — Рассказывайте. Что оформляете? Но и без пояснений Данте она уже увидела, что: несколько гектаров земли за городом, предоставленные до Гула в долгосрочную аренду с правом застройки компании, которая реорганизовалась, прилепилась к другой компании, побольше, после Гула решила начать строительство и вдруг, совершенно случайно, выяснила, что земли относятся к категории природоохранных земель без права строительства. Пометка вычурным женским почерком Линды, печать департамента. — Ничем не сможем помочь, — пожала плечами Сандра. — Статус земель остался, строительство запрещено, оно вообще здесь невозможно. Странно, что город раньше заключил подобный договор на этот участок, должно быть, какая-то ошибка. «Или не ошибка, но в любом случае теперь это не важно». Данте посмотрел на Сандру утомленным взглядом, стараясь казаться старше и значительнее. — Миз Кирби, — вздохнул он, наклоняясь над столом, — в жизни так много невозможного, которому способна противостоять только человеческая воля. Невозможно построить дом, красивый и просторный, на тысячу человек, в городе, где так мало осталось свободной недвижимости, невозможно выделить запрошенную вами сумму на регистрационную систему, которая совершенно невыгодна юридическому сообществу Ворна, невозможно идти наперекор указаниям начальникам департамента управления имущества и всего управления. Посетитель прервался, поправил запонку нервным жестом и оглянулся, посмотрел на дверь. В приемной, небольшой и раньше уютной, резко похолодало, будто распахнулась дверь на улицу, но нет, все было по-прежнему. Только запахло землей, остро и гнилостно, стекла стремительно неровно запотевали, и даже плющ, смирно дремавший на окне, показалось, стал выше, словно вытянулся по раме вверх, к потолку. Странно одетая женщина перед Данте смотрела на него спокойно и неподвижно, пристально, ожидая, когда он договорит, но слова больше не шли, только хотелось дышать, и не этим землистым воздухом, а свежим, зимним, снежным, пусть и морозным, хотелось вырваться из той влажной духоты помещения, от которой рубашка прилипла к спине и кровь застучала в висках. — Подумайте, — тихо, задыхаясь, сказал напоследок Данте, поднимаясь и ощущая, как закружилась голова. — Ваше решение поможет тысячам людей, разве не этого вы желали? Господин Бид знает, что это главный приоритет мистера Аккермана и мистера Борка, а, значит, и ваш. — Вашу доверенность, — холодно отчеканила Сандра, и посетитель поежился, протягивая листок. — Вы получите ответ на обращение в установленный срок. Глаза миз Кирби полыхнули напоследок лиственной зеленью, и Данте Яжич, больше не оглядываясь, выскочил за дверь. Сандра невидяще смотрела на закрывшуюся дверь, сидя в потемневшей приемной. Окно медленно затягивалось путиной испарины, пряча от взглядов зиму за стеклами. Сандра ненавидела паутину. Второй раз уже не больно, только вяжет сердце осознание повторной ошибки. Только разочаровавшись, ощущаешь, как сильно было очарование. Настолько, что почти держала его за руку, настолько, что ходила к нему в гости, кормила пирогом, улыбалась ему, что сопровождала его, как компаньонка, а на работе превратилась в напарника, по одному выражению лица понимающего сложность решаемой им задачи. «Земля — это всегда политика», — осторожно предупредил Рауль Вилмор, когда светящаяся Сандра сказала, что выбрала тему диссертации. Земля — что они о ней знают? Что знают о том, что скрывается в глубине? Тяжело поднявшись, Сандра забрала документы и вышла в коридор. Злая улыбка невольно сорвалась с губ, стоило взглянуть на верхнюю папку с заявлением в руках. В этот раз ее даже шантажировать нечем. К счастью.

***

Руку оттягивает вниз, мышцы напрягаются до боли, до судороги — это все тяжелая сумка с офисными мелочами, кружка, рамка с фотографией, бумаги, документы об отставке — мало ли за годы службы накопилось? Ручка со впадинками узоров вдавливается в кожу намертво, следы останутся, пропечатаются древней острой вязью. Рукоять должна быть удобной, разве забыл об этом мастер? Она удобная, самая удобная и правильная, что можно придумать. Что можно выковать. Сумку Сандра перекладывает в левую руку, тяжела больно, надо дать отдых. Рано — отдых, ибо не выполнено еще предназначение. И меч в правой руке наливается тяжестью, почти зримый, почти настоящий. Горячий, непобедимый — куда такую игрушку ребенку. Горячий, потому что соткан из солнца, которого там нет, будто все в клинок ушло. Оставь, дитя, прямо здесь, в камне, оставь тому, для кого он — судьба. «Только у вещей есть судьба, не у людей». Так тебе говорили, так писали в древности элдийцы, и подхватили марлийцы, но это ложь, дитя. Потому что меч в моей руке — судьба, и я для него — судья, и каждый из нас вовеки следует судьбе другого. Но упрямо стискивает, но поднимает, потому что горячий, как правда, и такой же безжалостный, потому что ей по наследству достался кусочек этой судьбы. Кусочек древнего пророчества, шепчущего летней листвой, что это в ее руках остановить лживый суд, ибо с каждым несправедливым законом, с каждым предательством приближаются времена, когда на земле не останется больше ни чести, ни добродетели. Все равно, слишком тяжелый для слабой женской руки, клинок самым острием, легонько, еле слышно касается гранитных плит пола, и легкий этот звон гремит на весь мир, что она в своем праве, и право это древнее всех законов, а клинок, выкованный на Другой стороне, требует справедливости, кровавой жатвы, и поет от восторга, от счастья служить своей судьбе. И гневается, и грозит, и глухо рокочет на ту, что не желает совершить возмездие, ту, что хрупкой своей рукой удерживает его от его предназначения. Коридоры суда стремительно пустеют, в неясной, безотчетной тревоге убираются с ее пути даже те, кто хотел бы поговорить напоследок, изжалить притворным сочувствием, жадным любопытством. — П-простите, — пробормотал охранник у самых дверей, выступая на шаг. — Что-то у вас гремит так… Сияющая зелень глаз на нечеловеческом лице обращается к побледневшему мужчине, но тот упорно держится, не обращая внимания на пустоту вокруг. — Это рамка, должно быть, — доносится до него ответ, и охранник робко кивает, соглашаясь, что больше ничего в сумочке бывшей судьи греметь не может. Пусть марлийцы верят, что судьбы нет, что она не коснется их. Не придет ни за ними, ни за их детьми, не потребует ответа. Кто ты, помнишь ли? Не забыл ли, что это за счастье — исполнять предначертанное? У самого выхода взгляд выцепляет казенную табличку: «Находиться в здании с холодным оружием запрещено», — и пальцы перебирают по рукояти. Какое же оно холодное? Оно обжигающее, прожигающее до сердца, кричащее о своем праве, о своей ненависти и значит — о своей любви. Любви к искренним, любви к преданным, любви к тем, кто не боится сталью и огнем защищать то, что дорого. Любви к тем, кто не забыл старый Закон. Последние, самые тяжелые шаги, и порог суда перейден. Вздыхая, меч возвращается к своему хозяину, сетуя на то, что разбавленная человеческой кровь слишком жидка, чтобы откликнуться. Пока.

***

Коридоры Управления перекликались голосами служащих, шептали, смеялись, жили и не переставали жить от того, что Сандра Кирби замерла у входа в кабинет и не знала, как ей быть дальше. На что надеялась? Чего ждала? За дверью Майя шутливо спорила о чем-то с Люком, собираясь домой, прощались с коллегами Кристина и Линда, всегда уходящие домой вовремя. Леви немедленно поднял голову, стоило войти в кабинет, будто слышал ее шаги в коридоре, и вот теперь стало по-настоящему больно. Тогда, пять лет назад, председатель судебного состава, глава суда, другие судьи, ее помощники и секретари, — все они были близки, как могут быть близки люди, которых годами видишь рядом изо дня в день, с которыми обедаешь и отмечаешь праздники, поздравляешь их детей и принимаешь поздравления. Но все же тогда у нее были Джулиан и Роб, Мелани и другие подружки, и когда коллеги стали обходить ее стороной, она даже шутила об этом с Мелани. Здесь же… Всего несколько месяцев, но как больно. Нельзя было так сближаться, нельзя было позволять… Не глядя на Аккермана, Сандра сгрузила на стол документы и вытащила папку с низу стопки. Наверно, с какой-то человеческой стороны Леви с Филиппом правы: такое нарушение закона — маленькая жертва во имя людей. Уступка здесь, послабление там. Они даже не для себя стараются. Наверняка там, у берега реки, ничего ценного не растет. Мог ли Данте, прилизанный помощник мэра Ворна, соврать? Тоже бессмысленно, такую ложь легко проверить, да и она уже поняла, что люди для Филиппа и Леви и вправду важнее правил. Сандра зажмурилась и, вдохнув, принялась за работу, отсекая все лишнее.

***

Леви видел, что Сандра изменилась после последнего приемного дня, но не придал этому значения. Работала она по-прежнему четко, хорошо, а что настроение скачет, так для женщин это вполне обычное явление. Даже Ханджи иногда была ему подвержена, пусть и не признавалась, но с годами Леви сам научился связывать дни ее плохого настроения с нападавшим жором. Но состояние Сандры затянулось, и Леви с неприязнью осознавал, что его это… задевает? Тревожит? Лицо женщины медленно выцветало, бледнело, истончалось, в то время как одежда стала еще более кричащей, а на столе однажды появился огромный букет цветов, восхитивший Майю. На стол девушки Сандра его и переставила, глядя на ни в чем не повинные цветы с несвойственной ей холодностью. На вопросы Аккермана Сандра отвечала теперь односложно, подчеркнуто вежливо, а на обеде заказывала только кофе, и Чак послушно его делал к недовольству Леви. «Она могла заболеть, влюбиться, найти новую задачу, новую… работу», — механически перебирал он причины в голове и буквально чувствовал на себе укоризненный взгляд Эрвина. Эрвин Смит никогда в жизни не пускал на самотек изменения в подчиненных и потому был лучшим из возможных руководителей. Леви не претендовал на его славу, он знал, что не рожден для управления гражданскими, но все же… Все же в его силах сделать хоть что-то. Например, сказать на обеде, едва усевшись за стол и глядя на отвернувшуюся к окну Сандру: — Ну, говори уже. — Что? — прошелестело в ответ. — То, отчего у тебя третий день такое кислое лицо. Это оказалось трудно. Труднее, чем он думал — встретить ее лицо строгим и бесстрастным, таким, каким он хотел видеть его в первые дни. Таким, какое оно было на фотокарточке из разбившейся рамки на каминной полке. — Ты знаешь, — спокойно обронила она. Леви сделал заказ Чаку и стиснул зубы на очередное «Кофе» от Сандры. — Будешь говорить загадками? — Я не буду об этом говорить. В этом нет смысла. Я все равно сделаю то, что должна. Аккерман раздраженно цыкнул, но предпринял еще одну попытку. Насколько все-таки проще было с военными. — Я не умею слушать мысли, Сандра. — Это и не нужно, я уже все сказала. — Значит, скажи еще раз так, чтобы я понял. Зеленые, будто посветлевшие за последние дни глаза отчаянно блеснули. — Я не буду выводить участок на берегу Кеи из-под охранного режима. Леви нахмурился, сбитый с толку контрастом между невменяемой чушью, которую она говорила, и серьезным выражением ее лица. — Кто тебе поставил такую задачу? — Ты знаешь. — И почему ты так решила? — Мне сказали, что вы с Филиппом не будете вмешиваться. — Возвращаюсь к прошлому вопросу: кто? Во взгляде Аккермана появилась отчетливо считываемая злость, и Сандра нахмурилась. — Лукас Бид. «Идиот. Конечно, она не влюбилась и не нашла новую работу». — Пошли его на хер, — не задумываясь, ответил Леви и увидел снова зажегшийся огонек в зеленых глазах, пока что слабый, недоверчивый. Никогда мужчины при Сандре не выражались: ни отчим, ни муж. У коллег могло вырваться крепкое словцо, но за ним немедленно следовала лавина извинений, едва они понимали, что выразились при женщине. — Что? Сандра хотела еще раз услышать эти едва ли не самые прекрасные слова в ее жизни. Неужели так бывает? Так просто, и безыскусно, и — в самое сердце. — На хер, — кратко повторил Леви и слегка отодвинулся от стола, чтобы подошедший Чак поставил на стол тарелки. Очень вовремя, потому что теперь смотреть на лицо Сандры ему было неловко. Недоверчивая радость, восхищение, даже нежность ударили по нему так сильно, что болезненно пролезли куда-то глубже, чем он позволял проникать чужим взглядам. — Извините, можно мне заказать то же, что Леви? И молоко, — дрогнувшим голосом спросила она у Чака, и Леви пораженно отложил вилку. «Как ты выжил в этом мире, Леви Аккерман? Вы все там такие, на этом вашем Парадизе?» Сандра не отрывала от него сияющих глаз, и Аккерман предпочел смотреть в окно, на заснеженную мостовую с редкими в этом переулке следами ног. — Он предлагает это уже с полгода. И мне, и Филу. Теперь решил за тебя взяться. Не он первый, если будешь устраивать голодовку из-за каждого такого предложения, долго не протянешь. Сандра продолжала молча смотреть на него, очень по-женски, непривычно мягко. — Леви. Нельзя так произносить его имя. Нельзя, невозможно, недопустимо. Его, который не по локти — по макушку в крови, его, который тоже виноват в том, что случилось с миром, его, кто почти своими руками убил своего командира и отпустил на смерть лучшего друга. Удивленным признанием, робкой надеждой, невыносимой, невыразимой нежностью его имя замерло в напитанном запахами еды воздухе. — Чего? — буркнул он хрипло. Когда уже ей принесут ее обед, и она заткнется? — Я испеку понравившийся тебе вишневый пирог. — С тем же ароматным сопровождением? Лучше калитку смажь. «Далась ему эта калитка. Все с ней в порядке, не раз проверяла». Леви все же посмотрел на Сандру в ответ и замер, парализованный снова зажегшейся на ее лице улыбкой. Это было похоже на выглянувшее впервые после недельного снегопада солнце, на свежий воздух, бьющий в лицо, еще когда медленно трясешься на подъемнике вверх из Подземного города. Шрамы на лице внезапно зачесались, зазудели, напоминая о себе, и Леви уткнулся в свою тарелку, искоса с непонятным самому удовлетворением наблюдая, как Сандра пьет принесенное молоко.

***

Фил не удивился, когда Леви рассказал ему об очередной выходке Бида, только усмехнулся в усы и сказал: — Понятно. Скоро истекут пять лет его полномочий, и на случай, если его не выберут еще раз, он хочет подстраховаться хорошей инвестицией. Вполне ожидаемо. За окном стояла непроглядная тьма, и не скажешь, что рабочий день только закончился. — Зачем он полез напрямую к Сандре? Фил пожал плечами и насмешливо посмотрел на подчиненного. — Переживаешь? Напрасно, она в жизни не пойдет ему навстречу. Не тот характер. — Не сомневаюсь, — недовольно ответил Леви. И понял, что и вправду не сомневается, что Сандра Кирби никогда не влезет ни в какую коррупционную историю, не примет взятку, не испугается угроз. Совершенно иррациональная уверенность для того, кто знает ее несколько месяцев. Будто поняв, о чем думает Аккерман, Фил одобрительно сказал: — И правильно делаешь. Она не рассказывала тебе о своем прошлом? Нет. И Леви совершенно не хотелось его знать. Почти. Фил неожиданно поднялся из-за стола, подошел к окну, глядя на фонарь, в круге света которого слабо желтел снег. Внизу выходили из здания сплошным потоком служащие, в воздух тут и там взметывались клубы сигаретного дыма. — Был когда-нибудь в «Дубовой арфе»? Аккерман потерял ход мысли Борка и хмуро покачал головой. Он даже не знал, что это за место. «Дубовая арфа» оказалась рестораном из тех, в которых Леви и до Гула не бывал и не стремился попасть. Никакой арфы, тем более дубовой, в нем не было, было только обилие света, зеркал, изысканно одетых гостей, были приборы столь многочисленные, что половину хотелось метнуть в стену. Только веники какой-то лианы на потолке и над столиками смотрелись странно. А вечером следующего дня была и Сандра, в красном изящном платье смотревшаяся рядом с Филом как пара заправских посетителей подобных мест. На Леви только ленивый не посмотрел, когда они втроем подошли к столику, но и внимание здесь было ленивым и пресыщенным. Кирби с Борком нырнули в меню отточенным движением опытного пловца, оставив Аккермана на берегу недовольно трогать ногой воду и подозрительно вглядываться: что там, по курсу, плавник акулы, едва выступающий риф или остов затонувшего корабля. Название, произнесенное Филом официанту, показалось Леви менее съедобным, чем то, с которым вынырнула Сандра, и он повторил заказ коллеги. Кирби немного удивленно посмотрела на мужчину, но промолчала, с энтузиазмом отвечая на вопросы Фила о работе в отделе. Разговор за столом ненадолго замер, когда принесли блюда, и Леви понял удивление Сандры: заказанный ею салат напоминал высокую зеленую башню малосъедобного вида. Мясо в тарелке Фила источало умопомрачительный аромат, и Аккерман молча запомнил урок. Жуя что-то свежее и кислое одновременно, равно напоминающее яблоко и кабачок, Леви лениво слушал Фила, иногда поднося к губам бокал вина. Вино было без сюрпризов, сухое и вкусное, пусть и растекавшееся по небу железным привкусом крови. Но от этого он, видимо, не избавится до конца жизни. Слегка раскрасневшаяся от вина и тепла, с блестящими глазами, Сандра с легкостью смеялась над рассказами Фила, вспоминала столицу с азартом и ностальгией, будто они соревновались в том, кто лучше ее запомнил. «Вот так надо допрашивать женщин, Леви», — рассеянно думал Аккерман, глядя на женщину. — «Вывести в свет, накормить, выгулять, дать покрасоваться в нарядном платье, заказать пару бокальчиков хорошего вина, а потом и расспрашивать. Не то что ты, деревенщина, дешевое кафе, разговоры о работе, молоко это ее…» Улицы, парки, дома, машины, голосистые разносчики газет по утрам, театры, музеи, снова дома. Фил вел дружественный допрос искусно, все сужая круги, захватывая женщину врасплох своей откровенностью. Вспоминал парки, где он гулял с женой, каток, куда ходил с детьми, и исподволь интересовался — а что она? Как она? И Сандра, все еще улыбаясь, но все суше, ускользала, принимая правила игры, восхищалась историями Фила, но не торопилась делиться своими. Леви буквально чувствовал желание Сандры сцепить руки, но манеры не позволяли ей это сделать. Вместо этого незаметно для Фила она закинула под столом ногу на ногу, в скромном до того момента разрезе показалась тонкая линия голени, почти обнажилось колено, и Леви отвернулся. На память пришло воспоминание о Сандре в пеньюаре, усаживающейся в кресло с книгой, обнаженных ногах в рассеянном свете лампы. Глупости какие. Будто раньше не понимал, что Сандра женщина. Женщина с жестким колючим характером, но и длинными красивыми ногами. Зеленая башня на широкой тарелке — из чего бы она ни состояла — потеряла вкус, но Леви упрямо воткнул в нее вилку. В башне что-то хрустнуло, Фил с Сандрой обеспокоенно покосились на него, но тут же вернулись к разговору. Как назло, над столешницей тоже было, на что посмотреть. За сияющим рядом перстней было не разобрать, но сейчас, когда Сандра их сняла, стали видны хрупкие очертания запястий, тонкие фаланги и легкость, с которой они управлялись с вилкой и ножом. Отведи взгляд от кистей рук — и он неминуемо попадет на обтянутые горловиной платья ключицы, склоненную шею, улыбку на полных губах. Улыбка вместе с лучащимся взглядом обратилась к нему, и Леви снова уткнулся в тарелку. Проклятье. Сандра была дорогой женщиной — так бы он ее описал лет десять назад. Из тех, что иногда посматривали на него с определенным интересом в Митре, когда Эрвин притаскивал его на прием, смотрели как на диковинку, но Леви не обольщался. Короткая интрижка — из любопытства, желания посмотреть, каким же будет «сильнейший солдат» в постели — его не интересовала. Не с этими пустыми разряженными манекенами, чьи мужья год за годом урезали бюджет Разведкорпусу. — Леви, невкусно? — обеспокоенно спросила Сандра. — Что? Она не должна быть такой внимательной. Такой отзывчивой, трудолюбивой, тактичной. Такие, как она, должны быть другими. Ее голосом бы игриво спрашивать, сколько титанов он убил, ее губам бы презрительно поджиматься при виде его манер, ее глазам бы рассматривать его фигуру в странной смеси интереса, удивления и пренебрежения. Зеленые глаза за стеклами очков насмешливо моргнули. — Не отвечай, и так вижу. Не мучайся, давай закажем какой-нибудь стейк. Уважаю твою страсть к экспериментам, но это слишком. Даже в лучшие времена — а были ли они, чтобы прям лучшие? — не поверил бы в эту участливость, скрытую под насмешкой. Не поверил бы в чужое внимание, ее внимание, настолько доброжелательное. Где-то метод Фила дал сбой: Сандра не спешила раскрываться, напротив, все чаще смотрела по сторонам и на самого Леви, без аппетита ковыряла вилкой в тарелке и отвечала сухо, без желания. Общительная, смешливая и легкая в кафе, сейчас женщина прорастала вязким холодным молчанием, только Фил, казалось, этого не замечал. Официант с готовностью подлил третий бокал вина, когда Борк, устав вытаскивать из Сандры хоть какие-то подробности, повернулся к Леви. — Миссис Рамфорд… простите, Сандра не рассказывала тебе, кем она работала раньше? Голос его был возбужден и весел, но глаза смотрели холодно, расчетливо, несмотря на выпитое вино. — Филипп, не думаю, что это увлекательная история, — попробовала остановить его Сандра, всплеснув тревожный взгляд на Леви, но как, по ее мнению, он должен был заткнуть Фила? — Это потрясающая история! — воодушевленно сказал тот. — Одна из моих любимых. Видишь ли, Леви, впервые я познакомился с миссис Рамфорд в суде. Подскажите, Сандра, у вас ведь была специализация, если не ошибаюсь… Сандра все еще улыбалась, но руки под столом уже за неимением перстней потянулись к ногтям. Леви остро захотелось отвлечь ее, хоть взять за руку, но здесь, на глазах у Фила, стольких людей за столиками вокруг, это делать было, конечно, нельзя. Неподалеку ужинало целое семейство, женщина держала на руках младенца, не обращавшего никакого внимания на шум голосов вокруг. — Земельные споры, — с напускной легкостью ответила она, и под столом первым пошел под снос ноготь мизинца. — Точно! Судебный состав по спорам с недвижимостью. Представляешь, Леви, мое удивление: молодая, красивая судья, я с первого заседания оторопел. Стал наводить справки, думал, ну, как обычно, что чья-то ставленница. И вроде бы да, уж простите, Сандра, но вас связывали одновременно и с Вилмором, и с Рамфордами. Имена, затертые Гулом, но, поверь, Леви, тогда они гремели на всю страну! Фила было не остановить, а Сандра закаменела, будто стала тусклее, руки уже сковыривали ноготь на среднем пальце. Леви плюнул на Фила, на сидящих за столиками вокруг незнакомцев и взял женщину за руку, сцепил пальцы на запястье, как наручник. Сандра вздрогнула, но не сделала попытки вырваться, только кожа стала еще бледнее. Под пальцами суматошно бился пульс. — И все же известна она была не этим. Неподкупна, честна, справедлива… Я даже воспрял. После стольких неудач, и неужели повезло… — Это сложно назвать везением, Филипп, — уже не таким веселым голосом сказала Сандра, и Леви отчетливо мог представить, что она таким тоном укрощала разошедшихся адвокатов. — Леви, чтобы ты понял, с кем работаешь: у миссис Рамфорд я выиграл иск против правительства Марлии. Рука Сандры безуспешно дернулась из хватки, бессильно сжалась в кулак, впиваясь неровными ногтями в ладонь, и Леви перехватил ее в рукопожатии. Пусть лучше стискивает его ладонь, да хоть исцарапает всю. — В этом было немного смысла для вас, Филипп. Борк сделал глоток из бокала и искренне рассмеялся. — Я и не ожидал, что будет просто. Правительство, конечно, подало апелляцию, и дело немедленно вернули на пересмотр миссис Рамфорд. И угадай, что, Леви? Глаза начальника восторженно блестели, но Аккерман отчего-то не разделял его восторг. В его руке билась, выворачиваясь, дрожала ледяная ладонь женщины с неподвижным лицом, а все, что он мог делать, это не выпускать ее и смотреть, как она мучается. — Перестань, Фил, это старая история, — попытался он. — Все это было давно. Борк довольно закивал головой и, наклонившись к нему, будто по секрету прошептал: — Она выносит то же решение второй раз! Это самый смелый поступок, что я видел в жизни. Рука Сандры, кажется, зашлась в судороге, а на второй, сжатой в кулак, из-под ногтей показались капли крови. На лице же не дрогнул ни один мускул, только взгляд скользнул куда-то к соседнему столику, где сидела женщина с младенцем. Ручка младенца обхватила пустоту, кулачок сосредоточенно стиснул какую-то невидимую нить бытия, потянул к себе, и Сандра перестала дышать, будто тоже болела за то, чтобы он притянул себе счастливую судьбу или хотя бы долгую жизнь. Мать наклонилась поправить пеленку, заворковала, и младенец отвлекся, разжал кулачок и недовольно закряхтел-заныл. Сандра сморгнула, судорожно втянула воздух, отворачиваясь, возвращаясь взглядом к Филиппу, который никак не мог заткнуться. Леви не хотел слушать окончание истории, он уже понял, как Сандра оказалась в Юторе. Смелость всегда обходится дорого. — Понятно, что второй раз апелляция уже не рисковала спустить решение и отказала мне сама. Так я, пусть и лишился дома, но переехал аккурат за год до Гула сюда, в Ворн, вместе со всей семьей. И да, вера в людей после этой истории меня не оставляет. Сандра, — с неуместной торжественностью окликнул Борк, и женщина приподняла брови. — Я счастлив, что могу дать вам место работы, достойное вас. — Что вы имеете в виду? — Да все я понимаю, почему вы уехали. Ютор… Я был там, когда-то давно. Заполярье, снег, темнота. Ворн тоже не курорт, конечно, но все же. И оттого ваш поступок настолько… — После заполярья Ворн — практически курорт, — перебила его Сандра, поднимаясь. — Прошу меня простить. Уже довольно поздно, и я… Салфеткой женщина незаметно промокнула ранки на ладони, и Леви поднялся вместе с ней, отодвинул ей стул, чтобы не испачкала кровью, конечно. — Действительно, Фил. Завтра рабочий день, который, в отличие от тебя, начинается у нас рано. Борк удивленно округлил глаза, но ни на секунду не убедил Леви своей пантомимой. Все он понимал, старый интриган, понимал и зачем-то все равно вывел сегодня из себя Сандру, да еще так грязно, прямолинейно. — Ну раз так. Это был чудесный, замечательный вечер! Благодарен вам, Сандра, за то, что вы… Не дослушав, она развернулась спиной и устремилась к выходу. Леви хотел сказать пару ласковых любимому начальнику, но тоже спешно последовал за женщиной. Одевалась Сандра быстро, четкими движениями, и на улицу вышла длинным плавным шагом, только красный подол мазнул по ступенькам. Замерла, глядя на снег и неслышно дыша, снова сцепила руки и даже не повернулась к Леви, когда он подъехал и грубо сунул свои перчатки. — Надевай, — бессмысленным приказом. Казалось, не слушает, не слышит, но взяла и натянула на окровавленные пальцы, прямо по содранному, мясному, не поморщившись, будто и не заметила. Шли в молчании настолько тягостном, неестественном для Сандры, что звуки на улице оглушали, звенели в морозном воздухе, разбиваясь, когда достигали ее. Снежный хруст шагов, веселые, торопливые от холода голоса прохожих, детский смех, шорох колес — все гасло, затихало, растворялось в упорном тяжелом молчании Сандры. Лицо, застывшее, ледяное, не растапливало даже падающие на него снежинки, где уж тут согреться чужим взглядам. Сандра не смотрела, куда идет, будто и не замечала людей вокруг, и, стоило потянуть за собой, свернула на боковую тропку легко, не сомневаясь. — Стой здесь, — отрезал Леви перед дверью маленькой аптеки. «Выйду — а ее не будет», — билось в голове, пока говорил, что нужно, расплачивался, не глядя отсыпав монеты. Спина заныла от того, как резко распахнул дверь — не до тебя сейчас, потом поноешь — а Сандры не было. Не было, как растворилась в усилившемся снеге, ушла в землю, проснется по весне, вернется в дом, со смехом, с шуточками дурацкими, снова будет поджигать кухню, в кресле своем сидеть по ночам со своими длинными ногами, снова будет бродить сточная яма — и пусть, и прекрасно, только бы была. Леви оглянулся, осматривая маленький переулок, домик и тихий сад за ним, сердце билось сильно, надрывно, будто готово было к бегу, долгому, затяжному, как в давние времена, будто напоминало, что оно-то еще может, способно и на бег, и на полет, и на… Маленькая лавочка под запорошенным кустом сирени плеснула сине-красным, и Леви выдохнул горячий, раскаленный, слишком густой воздух, направляясь к ней. Сандра сидела прямо, но как-то странно, немного боком, будто держала что-то тяжелое в руке знакомым хватом, и снег вокруг лавки был пористый, какой-то весенний, в отличие от того, в котором утопало кресло, продираясь к ней. Женщина подняла на него глаза, не видя, не замечая; забрал обе руки — не отняла, посмотрела равнодушно. Перчатки снимались тяжело, и Леви старался не представлять, как отлипает от изнанки кровь, только пытался тянуть осторожно, но Сандра не показала, что что-то чувствует, что ее как-то беспокоят эти раскроенные ногти, которыми она приучилась себя пытать. Леви бесстрастно взглянул на обнажившееся кровоточащее мясо, крохкие остатки ногтевых пластин и потянулся в карман за антисептиком. Рука рванулась из его хватки еще до того, как показался флакон, но Аккерман держал крепко. — Не дергайся. — Пусти, это мерзко выглядит, я знаю, — тихо попросила женщина, и Леви пораженно поднял глаза на ее лицо. Все еще сохранившее следы румянца, оно было смущенным едва не до слез, глаза впервые бегали, не глядя на него. Чувствуя, как сердце снова тяжело забухало в груди, Леви поднял свою правую руку и вытянул рядом с ее покалеченной. — А это не мерзко выглядит, по-твоему? Чего же тогда трогала? Второй раз решение было писать просто, и доказательства, нарисованные для апелляции, были совсем хилые, шаткие, парой абзацев можно отклонить. «Ну хватит, тошно смотреть, прекрати!», — капризно говорит Джулиан, сидящий с газетой в кресле. — «Мерзость какая!» И Сандра послушно уходит из кабинета к себе в комнату, пусть за туалетным столиком писать совершенно неудобно. — Это другое. Леви только хмыкнул, вынимая затычку из флакона. В морозном воздухе поплыл запах спирта. Аккерман примерился, как безболезненнее обработать повреждения — ведь не стала бы сама, вряд ли даже хранит аптечку дома — и осторожно капнул антисептиком на мизинец, смочил бинт. Даже не вздрогнула. Вообще не смотрела на него, только куда-то далеко, над его головой, и глаза ее, холодные, зеленовато-прозрачные, будто не до конца узнавали город. Когда капля упала на безымянный палец, она спокойно и веско уронила: — Это было глупо и эгоистично. И напрасно. Смотреть только на руку ее, на то, как расплывается прозрачная капля, смешивается с кровью, розовея и впитываясь в мякоть. — Джулиан… мой муж… Да не только он, все так говорили. Меня перевели в Ютор, там всегда дефицит кадров. Ссылка, конечно, но никто так не называл. Еще чего-то боялись. Семьи мужа, еще работавших коллег отчима. А уже в Юторе поняли, что ничего не будет, и уволили через месяц. На среднем осколок ногтя ушел глубоко, и его стоило вытащить, прежде чем бинтовать, но замерзшие пальцы едва гнулись и промахивались раз за разом. Леви только надеялся, что мороз и для Сандры работает как обезболивающее. Не для его рук эта работа, конечно, даже в лучшие времена. Слишком тонкая, требующая аккуратности, легкой руки. У Ханджи была легкая рука, настолько, что стежки не чувствовались, пока не хлопала болезненно по плечу, «Готово!». Легкая рука и болтливый смеющийся рот, говорящий-говорящий, заговаривающий до того, что сам не замечал, когда все заканчивалось. Леви выдавливает из себя: — И муж поехал с тобой? Спросил, только чтобы отвлечь, не сомневаясь, что должен был поехать, потому что как же иначе. Разве можно было ту Сандру с упавшей фотографии, в дорогом платье и с замерзшим лицом — даже сейчас, на настоящем морозе, оно было живее — отпускать одну в такое место, в холод и темноту? Ее, живую, горячую, со снежинками, сливающимися со светлыми волосами, с летними зелеными глазами — и одну? Сандра долго молчала, глядя вдаль. — Он не мог. Все-таки в столице была его работа, семья. Будто работа была оправданием для любой грязи. Будто она не была его семьей. — У сына только началась школа, друзья. Он не должен был страдать из-за меня. Не должен был жертвовать будущим… Джулиан остался с Робом в нашем доме. А потом… потом он должен был приехать. Подписать документы на развод. Подать там же, в Юторе, потому что в столице слухи быстро бы пошли. — Из-за ссылки? Сандра замялась, будто ей было стыдно, и Леви больше нужного вылил раствор на вторую ладонь, доверчиво раскрытую и безжизненную, с запекшимися лунками от ногтей. — Нет, конечно. Из-за меня. Я не должна была портить их жизнь, и сына, и его, и… Он предложил это в первом же письме, и я… я со временем согласилась. Она рвано выдохнула, но не от боли. — Поезд выехал за день до Гула и почти добрался, но… Тогда была паника, все торопились, и где-то произошел сбой, забыли развести пути. Перевозили военную технику, и грузовой столкнулся с пассажирским. У Леви все не получалось закрепить бинт, узел не завязывался, короткие концы не сходились, выскальзывали из пальцев. — Я никак не могу перестать думать, что их тела даже не отвезли в больницу, так и бросили в суматохе у путей. А если и отвезли… титаны все втоптали в землю. Мой дом, дом моего отчима, моей подруги… тела моего мужа и сына. Они все там, в земле, как и миллионы мертвых и дорогих им вещей — все в земле, все стали недвижимостью, застыли навсегда, и только закон позволяет нам делать вид, что это мы правим землей, а не она нами. Обе ладони были забинтованы, но Сандра будто не замечала, продолжая говорить, и Леви, все так же склонившись, держал их в своих руках, чувствуя неровности бинтов и разогнавшийся пульс. Казалось, что от жара, которым она полыхала, снег таял не только под ногами, но под всей скамьей, на свесившихся ветках сирени. — Так что это все случилось по моей вине. Если бы я тогда не пошла на принцип, моя семья была бы жива. А так… кому я помогла? Что я кому доказала? Зачем? Леви слушал с широко открытыми глазами и все не мог понять, всерьез она говорит или это плохая шутка. «Этот урод бросил тебя, разлучил с ребенком, а ты все думаешь, что виновата в чем-то?» — Затем, что так было правильно. Она медленно и веско покачала головой. — Нет, неправильно. Никакое правосудие не стоит жизни человека. «Ты же умная женщина. Как ты можешь не видеть очевидное даже спустя годы?» — Но ты не виновата в том, что случилось после твоего отъезда. В этом виноваты мы, а вовсе не… Сандра резко поднялась со скамейки, и Аккерман замолчал, глядя на нее. — Мне не нужна ничья жалость. Я не прошу ее. Ты хотел узнать, но не просил — я рассказала. И больше ничего. А сейчас я хочу… Сандра зажмурилась, а когда открыла глаза, впервые посмотрела на руки, будто не понимала, почему они в бинтах, мотнув головой, стряхнула снег с волос и быстро, слишком быстро для кресла Леви пошла по тропинке к оживленной дороге. «Домой. Я хочу домой, что бы это ни значило. Я снова хочу несбыточного, того, что потеряла и никогда больше не обрету».

***

Зачем она все рассказала? Кто сказал, что, выговорившись, можно получить облегчение? Слова, жгущие, страшные, разросшиеся внутри ядовитым терновником, выдернула наружу, разворотив шипами все нутро, и казалось, что кровь заполнила легкие так, что стало трудно дышать. Кости, оплетенные терновником, дернуло, сдвинуло как-то так неправильно, нескладно, что все тело стало чужим и нечеловечески легким. Почти таким же легким, как снег, что безжалостно опускался на кожу ледяным клеймом, пока Сандра вовсе не перестала чувствовать холод. Все это — белые нежные снежинки, светящиеся окна домов, прохожие — все слилось в молочном тумане, растворилось, исчезло, пропало вместе с ней, и только дом, старый вырубленный из вишняка дом был. Только его стены были еще теплы, выступая из белизны зеленью девичьего винограда и деревом крыльца. «Это ее имя, ее земля, ее дом». Кто это сказал? Не отчим и не муж, так кто? Еще раньше, кто-то в школе? Нет, в школе говорили другое, сухим учительским шепотком, будто по секрету, доносили маме в первые месяцы: — Разбрасывает семена. — Лжет в глаза учителям! — Бродит по ночам. — Рассказывает девочкам небылицы… И она, еще не зная правила игры, цеплялась за мамин подол и умоляла: — Мама, скажи им, что это правда! Вишни нельзя много есть, иначе забудешь себя! Мама! «Замолчи!» — жгучий злой шепот в ответ, гневное испуганное лицо. Чего она боялась, ее всегда уверенная мама? Неужели ее? «Это ее имя, ее земля, ее дом». С вершины холма, вроде бы негромко, но так, что слышно, куда бы ни убежала. Мамин крик, перерастающий в визг, на кухне: — Не зови ее так! Не смей, слышишь? Но это не ее имя. Не то, которым ее зовут наверху. — Почему? — спокойно спрашивает бабушка. — Это имя дал ей отец. И оно подходит ей намного больше. — Тогда почему он ее не забрал? — злобный шепот. «Почему не забрал меня», — хочет на самом деле спросить, и бабушка это понимает, как понимает и уже взрослая Сандра. — Может, потому что ты решила, что сможешь шантажировать его ребенком? Что он сразу заберет тебя в свой сидх? Они умеют ждать, разве ты еще не поняла? Бабушка посмеивается, и это еще сильнее задевает маму. Мама не любит, когда над ней смеются. И мстит. «Я же просила! Просила сделать из нее человека!» Сандра смеется, пряча лицо в забинтованных ладонях, смеется над маминой мечтой. Сделать из нее человека? Бесполезно. Она была отравлена чужими небесами, высокими травами, кроваво-красной вишней, за вкус которой не жалко отдать душу. Джулиан сказал ей в день свадьбы, что влюбился в ее неуловимо чужие глаза, всегда ясные и далекие от всего живого, всего земного. Дверь Черного дома отворяется, стоит коснуться ее, будто не запирала, и зеленый виноградный усик встревоженно касается бинта. Сердце забилось немым вопросом: а что, если и бабушка тоже… там? Если ждет, и сегодня вместе с памятью Сандра обретет и ее? Коридор, кухня, банка варенья на полке. Вишня-вишня, узловатые стволы, рубиновые капли среди зелени, кап-кап-кап Старшей кровью, жадный распахнутый рот, лакомящийся чужой памятью. За что, ба? За что она там? Бабушка пристально смотрит вниз, потому что тоже видит раскинутые волосы, столетиями затихающую и не способную затихнуть пульсацию сердца. Вот оно, наказание для преступивших Закон. Не живая и не мертвая, она пьет чужую память, потому что свою у нее забрали, а имя ее вымарали из истории. Вот они, эти вишни, спрятанные среди цветов и ветвей, вырезанные на двери подвала. И темноты за ней Сандра больше не боится. «И правильно, правильно, кто-то должен смотреть за вишневой рощей, следить за девой, заточенной под землей. Вот он, твой дом, твой настоящий дом. Зачем нужно солнце, если здесь никогда не холодно? Оставь только свои браслеты — металлу здесь не место. Как не место лжи и фальши, не место клятвопреступникам и предателям. Не место…» А как же люди? «Люди? Люди глупы и злы, люди ничего не понимают, не понимают тебя. Они не знают Закон, не чувствуют этот мир, их память мелка, как затхлая лесная лужа, а самомнение велико, как океан. Так стоит ли быть человеком?» Тоннель, в детстве казавшийся бесконечным, оборвался, выводя в холмистую долину, туманную и безрадостную. Ноги путаются в сине-зеленой траве, волнующейся под пасмурным небом, как поверхность моря. И вовсе они не такие высокие, как казалось в детстве, и радости от хождения между ними — тоже никакой. Сандра без удивления оглянулась, понимая, что знает эти места. Направо, от соседнего холма, начинается вишневая роща, за ней — речка, но главного здесь все равно нет, и Сандра смеется над своей глупой надеждой, что ее встретила бы здесь бабушка, что она не умерла в Гул, а ушла сюда, на другую Сторону, ведь фэйри не умирают. А тот вишневый пирог, последнее, что она съела до приезда матери, могла приготовить только фэйри. «Все так, так, и ты — не умрешь. Оглянись, посмотри, как прекрасна эта страна! Вот она, под ногами, рассыпавшаяся земляника, и нежные травы, и вишня вызрела, а яблони — помнишь наши яблоки? — никогда не прекращают плодоносить. У нас нет старости, нет смерти, нет забвения, посмотри на наши реки, наши дубовые рощи. Помнишь лебединых дев, за превращением которых наблюдала из камышей? А Песнь четырех углов, веселившую тебя на пиру? И пиры наши — их помнишь?» Помнит, все помнит, и все же ничего в душе не откликается. На что ей вечная жизнь здесь, одной? Она с одной человеческой управиться не может. «Твоя бабушка все же была слишком человеком», — не унимались Холмы. — «Только человек способен на такую подлость, как лишить памяти». — Она хотела как лучше, хотела, чтобы я меньше страдала среди людей, — отвечает в пустоту Сандра. Пусто, все еще пусто, и глаза жжет от подступающих слез, от несбывшегося. Сумрак вишневой рощи ничем не лучше, ветви цепляют волосы, жадно, зло, и корни хватают ноги, подставляют подножки, пока Сандра не падает прямо в жирную землю, полную червей и личинок, белесых пауков, и подставленные руки сжимает, давит прямо на свежие раны. Корни обхватывают талию, тащат в глубину, потому что она — ждет, так долго ждет ту, кто заменит ее, кто прорастет вместо нее вишней, чьи волосы станут корнями, ребра — стволами, руки — ветвями, а голос — шелестом листвы. И она смеется, смеется от радости, и смех ее страшен, а земля уже забивается в рот, залепляет глаза, уши, давит на грудь, и Сандра с последним вздохом вспоминает зимний Ворн, падающий снег и лицо Леви за секунду до того, как она покинула его, сбежала. Как он, добрался до дома? Снег так сильно засыпал дороги, как он выбрался из того садика? Зачем она его бросила, чего испугалась? Какой-то особенно настойчивый корень поддел плохо закрепленный бинт, скользнул под витки ткани, пальцы снова обожгло болью, и Сандра зажмурилась, не обращая внимания на засыпавшуюся в глаза землю. Кровь выступила через бинт, и все стихло. Воздух, свежий, напоенный запахами, проник в легкие, поддел короткие волосы, и Сандра вдохнула еще и еще, чтобы убедиться. Она сидела на самом краю вишневой рощи на камне, целая и невредимая, даже чистая, только надышаться никак не могла. За спиной торопливо зарастала земля, испуганно всхлипывала, осознав, кого пыталась поймать. Мудрено ли ошибиться, когда все в гостье — человеческое? Платье это, нелепые стекла на лице — Сандра запоздала осознала, что очков на ней нет, остались в земле, как и обувь, и сердито вздохнула, пошевелила влажными от росы пальцами ног в траве. Пальцы больше не болели, и она медленно стянула алые бинты. Ровные ногти выглянули из-под повязок, и старая вишня льстиво зашуршала за спиной — позволь хоть так откупиться от гнева. Сандра задумчиво встала на ноги, окровавленные бинты соскользнули на траву, и земля с жадностью заглотила их, сыто вздохнула, благодаря за подарок. «Хорошо, что ты вернулась домой. Хорошо, что ты наконец дома». У самых ее ног в траве лежал меч, и Сандра мигом узнала его. Одинокий, как и она, он обрадовался, слабо, глухо, зная, как мимолетна их встреча. Улыбнувшись, женщина взяла рукоять, и кровь с клинка медленно потекла к острию. Сандра пошла обратно к холму, тусклый меч в опущенной руке устало склонился к земле, вычертил длинную багровую полосу по траве, и кровь истаивала, пожираемая землей. Он ничего не говорит, потому что весь — ее, ее часть, ее наследство, ее право. А еще он все еще обижен, обижен спустя столько лет, пролетевших здесь в миг, что не дала ему напиться крови, когда была в своем праве, что допустила несправедливость, бездействуя, не отстояла свое имя и честь. В праве… Где ты был, когда шла страшная, неостановимая война, когда самые острые из человеческих мечей оказались бессильны, когда проламывали стены и пожирали слабых, когда стены эти восстали, и титаны выжигали землю под своими ногами? Где тогда была твоя жажда справедливости? Когда на чужих берегах маленькие люди научились летать, чтобы сражаться за свободу, чему учился ты? Сколько лет ты праздно болтался на поясе, пока твой хозяин пировал, окруженный соратниками, слушал Песнь четырех углов и тянул эль, самый крепкий и пьяный на обеих Сторонах? «Чужих..?» — только и ответил ей глумливым эхом, и Сандра замерла. Вот оно что. Конечно, что за дело было им здесь, не знающим нужды, болезней и смерти, до коротких и жутких трагедий людей. Пришла пора уходить, потому что эта Сторона жила по своим правилам и лукаво считала, что день да ночь — это уже вечность, а значит, день здесь — это половина вечности. И что, если там, наверху, уже прошли годы? Что подумает Леви, и Филипп, и Габи с Фалько, Антон и Лиза? Меч, выпущенный из руки, не долетев до земли, распался на туман, возвращаясь к своему более решительному хозяину. Сандра не хотела быть здесь, в этом лицемерном слепом раю, не хотела слушать его истории, и пищи его не желала, и развлечений. «Неужели ты хочешь вернуться туда, где зима, холод и смерть?» — не поверили Холмы. В этом мире нет снега и смерти только потому, что он уже мертв. «Ты все равно наша», — насмешливо прошептал ветер, и напев подхватили-зашуршали травы, обнимая босые ноги, зажурчал ручей, робко подтвердила вишня. «Наша, наша». — Нет. Слабый голос, человеческий. Только люди самозабвенно лгут себе, когда все очевидно. «Ты будешь счастлива». Что они знают о счастье! — Нет, — убежденно. — Я — человек. Получилось, будто это значит, что счастливой она быть никак не может, и они тоже поняли это, засмеялись на разные голоса. «И что же это значит — быть человеком?» Хотела бы Сандра сама знать это. Ветер усилился, предупреждая, что скоро к ней выйдут те, кто умеет звать гораздо убедительнее, и Сандра немедленно нырнула в знакомый с детства туннель, побежала босыми ногами по древним мхам, наконец превращающимся в камень, пригибаясь, вынырнула в подвале Черного дома и, взбежав по лестнице, толкнула дверь. Дверь не шелохнулась, только со спины снова налетели голоса: «Ты наша, наша!». Нет же, нет, не ваша… наверное… Взгляд упал на целые руки, толкающие дверь, и Сандра всхлипнула, понимая, что это означает. Возможно, действительно прошли годы, десятки лет, и Черный дом давно снесли, а на его месте поставили новый, и больше эта дверь никуда не ведет, а значит, ей некуда возвращаться. Не к кому.

***

Снег валил сплошной стеной, закоченевшие руки отваливались, а спина была насквозь мокрой, когда Леви добрался до Вишневой улицы и замер перед Черным домом. На дорожке едва просматривались полузаметенные следы, но в окнах было темно, и Леви перевел дух. «Наверно, нарыдалась и легла спать». До его дома оставалось совсем немного, и Леви втянул морозный воздух. Калитка Черного дома душераздирающе заскрипела и открылась, приглашая, но Леви не стал вставать, чтобы закрыть ее. Черт с ней, все равно дверь дома заперта. Была. Обвисший под снегом виноград, длинный и печальный, качнулся, и дверь распахнулась, в темный коридор порывом ветра швырнуло снег. Растяпа. Какая же криворукая растяпа! Ладно забыть закрыть калитку, но дверь, да еще зимой. На чистой злости Леви вернулся на метр назад и развернулся к заметенной тропинке. Спину дергало жаркой болью, отдающейся во всем теле, а руки окончательно забились, но коляска насмерть завязла посреди дорожки, и Леви все же поднялся, понимая, что если доберется до дома, то только чудом. Шаг, второй, падение в снег, снова шаг, но на первой ступеньке нога подкашивается, и лежать бы ему мордой в снег, но виноградная лоза — виноград должен вообще быть зимой таким живым? — зацепилась за руку. Схватившись за плеть и надеясь, что она не оборвется под его весом, Леви втянул тело на крыльцо. Еще несколько лоз метнулось к нему, будто решили ободряюще похлопать по спине, и Аккерман втащил тело внутрь, захлопывая за собой дверь так резко, что в глубине доме что-то упало. Ну все, пора обратно, миссия завершена? Только дверь нужно было закрыть с той стороны, а не с этой. Леви недовольно посмотрел на ссыпавшийся с него снег, медленно превращающийся в лужу, и только тогда понял, что ему не нравится в доме. Со дня вселения Кирби он не был таким пустым и мертвым, нежилым, таким, будто и не было в нем никогда никакой Сандры. Привиделся Леви что призрак-уборщик, что цветастая коллега, не было жильцов никогда в этом доме, не приходили они в гости и не звали к себе. Дом пах пустотой и смертью, забвением, и Леви почувствовал, как усталое тело наполняется тревожной силой, как дрожит внутри подозрение — что, если она… Он ведь видел такие случаи после Гула, и вешались, и резали вены, и глотали крысиный яд, и зачастую никто до последнего не знал, не догадывался, не представлял, не верил. Нельзя было ее отпускать в таком состоянии, что, думал, отделался бинтами и сраными перчатками? Да засунь ты их себе… Из кухни донесся слабый звук, будто что-то столкнулось, глухо и неуверенно. Еще один — на этот раз сильнее, и снова. В комнате было пусто, и Леви с ужасом уставился на дверь в подвал, вспоминая, как после приезда Сандры они выгоняли оттуда неудачливого самоубийцу. А веревку ведь Сандра оставила, неужели уже тогда собиралась… Спину раскроило болью от того, с какой силой он дернул на себя проклятую дверь, тяжелую до того, что он не мог себе представить, зачем вообще устанавливать такую в доме. Не поддалась. Стук за ней затих, послышался слабый шелест, как веревку проволокли по полу, и Леви, втянув воздух и до крови закусив губу, сделал еще один рывок и едва не провалился в открывшуюся темноту, прямо на голову Сандре, растрепанной, с безумными глазами, босой, с измазанными в красном и зеленом ногами, пахнущей летом, обвившей его и буквально вынесшей обоих к буфету. Стекла задрожали от столкновения, но ей было все равно: Леви стоял перед ней, в снегу, мокрый, с иззелена бледным лицом и тревожно нахмуренными бровями. Сандра торопливо обшаривала его взглядом, точно зная, что люди со временем меняются, в отличие от нелюдей. Нет, все тот же, все такой же, только уставший, измученный, и должен проклинать ее вместо того, чтобы смотреть так обеспокоенно, стискивая ее плечи. — Ты чего босиком? Пол ледяной. Очки опять потеряла? — тихо спросил Леви.

***

— …и посеред вишневых дерев встретилась ему дева, прекрасная, как солнце. Бабушка замолчала, глядя на догорающую свечу, и молчала так долго, что восьмилетняя Сандра нетерпеливо завозилась в кровати и, не дождавшись продолжения, спросила: — Это была фея? Она, конечно, уже взрослая и в сказки не верит, это все бабушка, укладывая ее спать, зачем-то по старой памяти рассказывает истории. Впрочем, эту Сандра слышала впервые. Бабушка перевела на нее взгляд зеленых прозрачных глаз и медленно продолжила: — Узнав о его печалях, дева сказала, что пойдет за ним, и сдержала слово. Она прожила с ним долгую земную жизнь, а, когда пришло время любимого уходить, забрала его в холмы, спрятав от смерти. Сандра нахмурилась. Она уже большая, ее не проведешь. С чего это фея, да еще прекрасная — что среди фей сплошь и рядом случается — пошла с каким-то неудачником? И где они жили? У него же дома не стало. — Зачем она пошла с ним? — подозрительно спросила она. — Он же просто смертный, да еще и трус. Бабушка улыбнулась своей особенной, так хорошо знакомой Сандре улыбкой, после которой неизменно следовало: «Вырастешь — узнаешь», — но на этот раз не стала увиливать от ответа. — Значит, не простой. — Принц? — деловито спросила Сандра. Бабушка покачала головой. — Нет. Он просто сказал ей кое-что. — Что? — не отступала внучка. Бабушка снова посмотрела на пламя свечи, и оно тревожно моргнуло. — Ему показалось, что дева заблудилась, и он спросил, не нужна ли ей помощь. — И все-е? — разочарованно протянула Сандра, откидываясь обратно на подушку. И не заметила, как вперед подалась в ожидании ответа. — И все, — непривычно малословно и грустно ответила бабушка. А потом повернулась и, глядя ей в глаза, продолжила: — У него вся жизнь рассыпалась, идет, не видя ни неба, ни солнца, ни сладкой пьянящей вишни, ни ее красоты, но, едва вообразив, что она — она-то, хозяйка этой земли! — могла потеряться на ней, он предложил помощь. И впервые за ее долгую бессмертную жизнь дева захотела узнать, что это значит — быть человеком.

***

Человек, искалеченный и слабый, замученный снегом, холодом и болью, стоял напротив, совсем близко, и хмуро, с тревогой смотрел в невыносимо прекрасное лицо фэйри, в волосах которой еще сохранился след ветра другой Стороны, а ноги вызеленила чужая трава, и спрашивал, почему она стоит босиком на ледяном полу. Сандра заглянула в сумрак глаз Леви и, с разбуженной чужой кровью, наконец поняла, чем он пахнет. Чистотой. Снегом. Выполненными клятвами. Исполненными обетами. Ни одного смердящего предательства, аж щекотно в носу от пронзительной холодной чистоты. Правильной, редкой и такой притягательной, что Сандра порывисто склонилась, замерла у самого лба мужчины в отчаянном желании надышаться, напиться этой снежной чистоты, пить ее жадно приоткрытым ртом, вычерпывать глазами, чтобы, зажмурив их, все еще видеть на изнанке век слепящее серебро. — Сандра, что ты..? — выдохнул в губы, и Сандра молча покачала головой. О таком не говорят, чтобы не показаться сумасшедшим. Не так, Сандра не боялась говорить Леви о чем бы то ни было, но… невозможно это сказать так, чтобы понял. Она и сама не могла понять, отчего так щемит сердце, невыносимо сладко и болезненно одновременно. «Ты все равно наша». Нет же, нет, и вот доказательство, вот оно, близко, только никак не понять, не уловить, не назвать его. Рукава платья насквозь промокли от рукавов куртки Леви, и Сандра потянулась к пуговицам, не отрывая взгляда от его лица. Первая, вторая… Он бы отшатнулся, но здесь некуда отступать, позади древняя мебель, готовая обрушиться им на голову от любого неосторожного движения. Отвернулся бы от зеленых затягивающих глаз, увернулся от неуверенных бережных рук, снимающих тяжелую, мокрую, заснеженную одежду. «Неправда, я человек». Человек, пахнущий летом, греющий так, что отпускала боль и возвращались силы, и Леви вдохнул свободнее, притянул к себе упрямую, глупую, но живую женщину за шею, поцеловал горячие губы, убеждаясь, что и правда жива, цела. Даже руки прохладные и почему-то без бинтов, целые, будто и не было того разговора на скамейке. Злость, и страх, и острое облегчение, растерянность и радость от того, что нашел, что жива, что стоит так близко, еще красивее, чем в проклятом ресторане, в этом красном платье — переплелись во что-то неразумное, бессмысленное, совершенно глупое. В потребность ощутить ее еще ближе, почувствовать всем телом, доказать себе и ей, что оба здесь, хотя бы сейчас, что Сандра Кирби точно вселилась осенью в проклятую развалюху, что она не плод его фантазии, способный развеяться от зимней вьюги. «…захотела узнать, что это значит — быть человеком». Сандра замерла на мгновение, чувствуя сухие чужие губы, нитку шрама, и выдохнула в них, понимая, что наконец полностью освободилась от морока другой Стороны. «Конечно, человек». Только человек, человеческая женщина может так целовать в ответ, разгораясь, без колебаний тянуть за руку в спальню, расстегивать рубашку, срывая ее, жадно, до боли целуя, вжимаясь в жар мужского тела, остро ощущать, как оно откликается, бесстыдно подставлять губы, шею под поцелуи и стонать, впиваться пальцами во влажную спину. Острое, горькое, пьянящее удовольствие, которое должно — просто обязано — неизбежно выжечь нечеловеческое, бессмертное. Бессмертное, потому что уже мертвое. «Я человек, человек, человек…» — билось в голове, почти высекая слезы, а руки торопливо раздевали мужчину, касались обнаженной кожи. Бесстыдно распахнулась рубашка, упало платье, губы опалили шею, ключицы. Руки Леви сжали ягодицы, придвинули ближе. Белая кожа матово светилась в темноте, слишком чужая, слишком идеальная напротив шрамов мужчины. Вот так, до стона, до боли, до мурашек удовольствия. Боль — это ведь человеческое, не так ли? По почти сухому, неготовому, обдираясь и мешая удовольствие и боль, извиваясь и снова глубоко, порочно целуя. Стонать, прикусывать мужские губы, вбирать его запах, опускаться снова и снова, сжимаясь от каждого проникновения. Требовательно, жадно, ищуще, будто намерена выпить этого напрочь раненного, принадлежащего больше мертвым, чем живым, человека. Его дыхание кружило голову, такое несовершенно-громкое, живое, такое непохожее на ее собственное. Тело насмехалось, оживая, стегало шумом крови в ушах, пульсирующим жаром по телу, наливающимся тяжестью пахом, в который Сандра гибко вжималась, так что бесполезно было уже лгать, что равнодушен. Земное, древнее, безразличное к тому, что было и что будет, к тому, что он ее почти не знает, что им еще работать вместе, что… Она была ровно такой, как надо, и слепой инстинкт смеялся над всеми его оправданиями. Взять, овладеть, сделать своей ту, которая так опрометчиво столкнулась с ним у подвала. Утвердить господство над этим телом, нечеловечески дурманящим, тонким, гибким, луноволосым, со сладкими пухлыми губами, низкими стонами, прокатывающимися по позвоночнику вниз, туда, где собрались сейчас и смысл, и цель, и оправдание. И забытье, от мягких женских рук, шепота, бессмысленно говорящего что-то на неизвестном певучем языке, от запаха, свежего, лугового, дождевого. В спальне, темной и тихой, замолкли даже часы, когда Леви опустился на кровать, потянул на себя обнаженную женщину, наконец-то черно-белую, но под закрытыми веками все равно расцветающую всеми цветами мира. Сандра так послушно, уверенно забралась на колени, притиснулась близко-близко, не играя ни в недоступность, ни в скромность, но все равно оставаясь неуловимой, непонятной, что от этой покорности член окончательно напрягся, отвердел и уперся в стройное женское бедро. Леви никогда не нравилась такая почти болезненная, чрезмерная худоба, позволяющая пересчитать ребра, но впервые она показалась до дрожи правильной в этой женщине с лунными волосами. Сандра не могла быть иной, только такой текучей, легкой, гибкой, чувствительной. Глаза плеснули прозрачной зеленью, язык скользнул по припухшим губам, она качнулась и опустилась на член слишком рано, так, что больно стало обоим, зажмурилась, тягуче застонала и жарко выдохнула в губы. Не давая ни себе, ни Леви времени привыкнуть, насадилась снова, требовательно забирая, отнимая, лишая воли. Леви не понимал, что с ней творится, но соврал бы себе, если бы сказал, что ему не нравится эта жадность, бескомпромиссность, постепенно влажнеющая теснота, скорость, не дающая времени обдумать, остановиться, остановить. Будто они посторонние, незнакомые, чужие. Будто эта ночь — не продолжение прежних встреч и прикосновений, страхов и надежд, а случайное столкновение, всего лишь физическое действие. Каким она и была, конечно. Случайная связь, лишняя, ненужная никому из них, корежащая что-то внутри, зло забивающая страхи и страдания еще глубже, еще сильнее и бессвязнее запутывающая их. С каждой болезненно-сладкой царапиной, с каждым жалящим влажным поцелуем, с биением вен на шее под губами. Сандра мотнула головой, отбрасывая волосы от влажной кожи, откинулась назад и рукой оперлась на левое колено. Острая боль прокатилась от сустава вниз, к ступне, скручивая судорогой пальцы, и вверх, до паха и выше. Леви зашипел, порываясь стряхнуть Сандру с себя, от злости и стыда не глядя на нее, зажмурившись. «Идиот! Знал же, что не стоит начинать, что это уже не для меня!» Сандра не стряхнулась, только стремительно убрала руку с больной ноги, привстала на коленях, утопая в кровати. — Прости, прости, — зашептала уже на понятном, человеческом языке. Леви открыл глаза и замер, погрузившись в распахнутые перед ним огромные глаза, уже привычно темные, осознанные. Столько в них было сочувствия, испуга и человеческой теплоты, нежности, что боль отступила, притупилась, стала неважной, утратила власть и над телом, и над душой. Тонкие пальцы вспорхнули, извинением скользнули по щекам, коснулись взмокших от приступа боли висков. Сандра неожиданно, как-то по-детски всхлипнула, словно ей тоже было больно, вздрогнула узкая спина, и она осторожно, почти невесомо прижалась щекой к щеке, застыла, гладя плечи, шею, лопатки, будто только что узнала Леви, будто до этого не впивалась ногтями в спину до боли, не прикусывала в забытье его губы. Замерла, переводя дыхание, и нерешительно прошептала на ухо, опалив дыханием: — Скажи, как тебе удобно… — рука робко коснулась челки, перебирая черные волосы. — Чтобы не потревожить колено, как ты обычно..? Аккерман хотел ответить, чтобы слезла уже с него, потому что все это была херовая идея с самого начала, но тепло от ее шепота распространилось по телу, как особый, очень дорогой, недоступно редкий чай. Странный, как она сама, волшебный эликсир, согревающий, расправляющий что-то внутри, какой-то скомканный бурями парус, который пора развернуть на попутном ветру. Белоснежная кожа, без родинок или веснушек, обволакивающие темные глаза, маленькая нежная грудь, удобно ложащаяся в левую ладонь. Длинные стройные ноги, твердые и гладкие под руками. Как пьяный, Леви ответил раньше, чем подумал: — Никак, — выдохнул он ей в висок, и Сандра только молча кивнула. Здесь они в одинаковом положении. После высылки из столицы Сандра так и не приблизилась ни к кому на расстояние, позволяющее хотя бы объятие, не то, что постель. Слегка отстранившись, Сандра рассматривала тело Леви расширенными глазами. Шрамы, шрамы, сколько же на нем шрамов! Боясь причинить новую боль, она нежно касалась мужчины, изучая, будто только сейчас увидела, узнала, и он не торопил, в ответ проводя руками по ее плечам, груди, шее. Непонятное наваждение, пелена перед глазами — проклятые Холмы, сколько еще мороков вы послали вдогонку! — исчезла, Сандра чувствовала болезненную пульсацию внутри и проснувшиеся страхи. Но и боль, и страхи были очень человеческими, были ее. И тело было ее, полностью вернувшееся оттуда, вместе со всеми недостатками и слабостями. «Пусть хотя бы на этот раз не будет больно, не будет страшно, не будет разочаровывающе…», — а глаза стыдятся заглянуть в лицо напротив. Худая спина задрожала под горячими руками, по телу пробежали мурашки. Мужских ног коснулись ледяные ступни, и Аккерман вздрогнул от неожиданности. — Прости, — прошелестела Сандра, и Леви молча вернул ее ноги на прежнее место. Пусть греется. После первой вспышки она вся сжалась и теперь разогревалась намного медленнее него, запоздало отзывалась на поцелуи, но, отозвавшись, в ответ целовала спокойно и ласково, льнула всем телом в неоправданной, незаслуженной доверчивости. Стремясь оградить Леви от боли, Сандра мягко надавила на его грудь, призывая лечь на спину, и уже гораздо осторожнее опустилась на член, внимательно глядя в глаза. Одержимость спала, оставив пугающую нежность и влажное, плавное, гостеприимное скольжение. Склонившись к лицу Леви, Сандра ласково прикоснулась к щеке, шрамам, не в силах оторваться от такого несовершенного, хрупкого, пугающе человечного лица. И в этот момент наконец осознала: вот оно, то, что отличает людей от детей иного мира — нежность. Быть человеком — значит ощущать безраздельную жгучую нежность к каждому мгновению жизни, которое неизбежно убегает, ускользает в Ничто, оставляя тебя с другими, ненужными и лишними, людьми и мгновениями, которые все бы отдал за то, драгоценное. И можно, конечно, можно вцепиться в ушедшее, погружаясь в Ничто вместе с ним, но другие мгновения, которые ты пропустишь в саможалении, в скорби и страдании, тоже никогда не вернутся, они тоже спешат в Ничто бесконечным конвейером, и ты… ты однажды присоединишься ко всем ним. Нежность, печаль, благодарность — вот они, три части смертной жизни. Сладкая горечь каждой секунды, каждого взгляда, каждого прощания. Хрупкость — и своя, и людей вокруг, хрупкость самой жизни, тонкий иней на поверхности неизбежности, способный растаять от неосторожного луча солнца, от оброненного равнодушного слова. Поэтому обогревать надо медленно, постепенно, плавно согревать в руках, гладить, целовать в обезоруживающей нежности и знать, что только это и способно срастить обломки души во что-то, что позволит хотя бы дышать — без боли. Что-то, что позволит погасить всепожирающее, отравляющее каждую секунду жизни чувство вины, вины за то, что они мертвы, их тела выжжены, втоптаны в землю, а ты здесь, с другим, другой, и — очередное предательство — его тело дает больше тепла и радости, больше нежности. Сандра не могла припомнить, чтобы ей было так хорошо с мужем даже в первый, почти счастливый, год после брака. Так свободно, и ласково, и возбуждающе, и… Как она могла отказывать Джулиану столько раз? Как, когда он умер вот так внезапно… Леви не мог припомнить, когда в его жизни ему хватало такой неспешной близости, крошащей выдержку тела, но отпускающей душу. Сандра вздрогнула под его руками, будто собралась заплакать, глупая, глупая женщина, так ничего и не понявшая в своей жизни. — Прости… — неожиданно горько шепнула она, замерев. — Я… Я отвратительная любовница, Леви, прости меня. Леви, забыв об отсутствующих пальцах, чего с ним не случалось годами, потянулся к закрывшим женское лицо волосам, и, уже увидев свои культи на фоне светлых прядей, отдернул руку. Почти успел. Сандра, из-под челки заметив неровное движение, схватилась за изувеченную правую ладонь, прижала ее к горячим губам, ко лбу, и Леви досадливо прошептал, пытаясь отобрать руку, которую жгло, как на огне: — Перестань. Сандра упрямо качнула головой, погладила обрубки пальцев, снова поцеловала в центр ладони, бестрепетно взглянула в лицо Леви, перечеркнутое шрамами, и снова начала движение, плавно качнула бедрами, и снова, снова, отвлекая, увлекая, заставляя забыть. Глупый, глупый мужчина, неужели думает, что ей еще неприятно видеть чужие зажившие шрамы, когда сама она варится четвертый год в гное собственного предательства? Возмущенные глаза напротив закрылись, беззвучно разомкнулись губы, и Сандра наклонилась, поцеловала закрытое веко с колкой ниткой шрама, такую же колючую обезображенную щеку и, наконец, губы, стирая смущение и недовольство Леви, обхватив лицо обеими ладонями, как драгоценный цветок. Леви тихо хрипло дышал в такт ее движениям, и Сандра довольно улыбнулась, замерла в паре сантиметров от его лица. Если во всем этом и был какой-то смысл, так это в том, чтобы увидеть его таким близким, таким расслабленным, таким своим. Сандра никогда не была чувственной или соблазнительной, она бы запросто прожила свою жизнь без всякой постели, но сейчас ее прошивало удовольствием от его вздохов, его касаний так неконтролируемо, сладко, что она удивлялась самой себе. Леви открыл глаза, с изумлением разглядывая блестящие от слез глаза напротив. Невозможная женщина, напридумывавшая себе всякое. Тесная, жаркая, откликающаяся на каждое движение — Сандра была прекрасной любовницей. Но даже не это главное, важнее то, что он не чувствовал себя с ней так, будто совершает ошибку, будто снова предает своих павших, что после их ухода ведет бессмысленную и бесполезную жизнь. Возможно, потому что они были давно мертвы, а она… она была ранена, так глубоко и непоправимо, потому что она истекала кровью и продолжала сражаться, потому что она с улыбкой встала на место тех, чья битва окончена. — Тебе… тебе не больно? — с беспокойством спросила Сандра, и Аккерман издал звук, напоминающий смешок. Леви не было больно, но лучше колено не держать в одном положении так долго, и говорить об этом Сандре он точно не собирался. И без того казалось, что, едва все закончится, он откроет глаза — а ее нет. Даже пахла Сандра не как живая женщина, а как тот самый пресловутый летний луг. Запах, вкус ее тела, нежность волос, стоны, обволакивающее тепло сводили с ума, и это хотелось продлить насколько возможно. И жалеть себя он ей не даст. Пусть какое-то время Леви позволил ей вести, дал столько свободы, сколько она могла взять, теперь, наскучив, сжал тонкую талию и встретил ее движения толчками снизу, насаживая на себя плотнее, до искр под веками, и Сандра застонала, отпустила его лицо, выпрямилась и выгнулась, подставляя взгляду ключицы и грудь. И пусть правой рукой хватка на ее бедрах получалась слабее, Сандра сама подстроилась, устроилась в его руках, ускорилась, растрепав волосы в пару движений. Мало, слишком мало, недостаточно, особенно когда она так осторожничает и держит большую часть веса на своих ногах. Леви приподнялся, подавшись к ней, сел, все еще цепко удерживая прогнувшееся в руках тело, пробуя на вкус кожу шеи, ключиц, тонкий всхлип в ответ, спустил больную ногу с кровати на пол и, поменяв их местами, уложил слишком тонкое, по-птичьи невесомое (чтобы он еще хоть раз позволил ей обедать одним кофе!) тело вниз лопатками, приподнял женские бедра. Так, как было удобнее обоим, чтобы раскрылась сильнее, впустила глубже и продолжала стонать так сладко, что низкие стоны прокатывались по позвоночнику и запечатлевались где-то очень глубоко в памяти, рядом с рисунком ее ключиц, распавшимися на пряди светлыми волосами и ослепительным оранжевым, носить который и не раздражать его во всем мире могла только она.

***

И это тоже — по-человечески. Смущаться, кусать губы, смотреть искоса, не зная — поблагодарить ли? Извиниться? Сделать вид, что ничего не было? Промолчать, потому что в действительности никому из них слова сейчас не нужны? Лучше заняться делом. Раньше него поднять с пола рубашку, чтобы не больно — ему — было наклоняться, распутать прядь светлых волос, от спешки намотавшихся на пуговицу платья, несильно шлепнуть по руке, потянувшейся бездумно рвануть волосы, искать очки, подслеповато щурясь и протягивая руки к нашедшему их раньше Леви, и после смотреть, как он уходит, не делать попытки остановить, задержать, потому что тоже не знаешь, что будет, если — останется. Или знаешь слишком хорошо. Хотела быть человеком? Получай страхи, брошенные в лицо полной горстью. Получай вопросы, ответы на которые не получишь никогда. Получай время, запущенное не часами — самой смертью, отбываемое внутри слабого тела, на подламывающихся ногах пытающегося выглядеть бесстрастно. Запахнувшись в цветастый халат, Сандра стояла на пороге, провожая Леви взглядом, и мужчина, бесшумно отворив калитку, замер, держась за перекладину рукой и глядя на падающий снег. Наполненному силой, недавней эйфорией телу были нипочем сугробы и холод, а кресло откопают как-нибудь завтра. «Феи, магия, призраки… Идиот». Взгляд Сандры жег спину, когда Леви поднялся на крыльцо своего дома и обернулся. Светловолосое растрепанное привидение в кровавых пятнах тихо улыбнулось ему, стряхнуло снежинки с волос и закрыло дверь. Леви прикрыл глаза, собираясь с силами, и вошел в дом. Когда Аккерман проходил по коридору, за дверью комнаты Габи стихла возня, и недоуменный голос девушки спросил: — Почему Леви вернулся? Значит, у них все же не срослось? С прямой спиной Аккерман дошел до своей комнаты и, закрыв дверь, не сдержал горькой кривой усмешки. «Взрослые не срастаются, дети. Мы слишком хорошо знаем, чем это заканчивается».