Раб или заложник? Часть 4. Дела принцессы

Чангэ неторопливо прохаживалась вдоль берега, время от времени искоса бросая взгляд на своего пленника, сидевшего без движения на невысоком валуне, с одной стороны омываемом водой, и с задумчивым взглядом провожавшего перекатывающийся по камням и бликующий на солнце поток. Его густые волосы цвета очень темной меди, — необычно для степного жителя, но он был приемным сыном хана, так что возможно и рожден был не в степи, — как она и хотела, сложно уложенные множеством кос, были отброшены за спину и удерживались вместе в свободной петле вплетенного в них кожаного шнурка. Даже на фоне простого темного кафтана они смотрелись великолепно, что говорить о белом волчьем плаще тегина. Который, кстати, как Чангэ заметила еще в крепости, служил теперь покрывалом для его раненого друга. Но, хотя одежда, подобранная для него Хао Ду, была слишком легкой, тегин, казалось, не замечал холода, или мирился с ним, как с неизбежностью. Вид его был полон достоинства, даже недавнее унижение (да, Чангэ понимала, что это было для него унизительно, и хотя тегин не показал эмоций, сузившиеся на мгновение глаза все же выдали его чувства) не оставило на невозмутимом лице никакого следа. Ашилэ Сун был для Чангэ загадкой. В Шочжоу, когда, вопреки шумно выраженным пожеланиям своих воинов, он не убил ее на месте и, пленив, не стал надевать на нее оковы, как на других пленных. Позже, когда, сбежав из лагеря Соколиного войска, она насколько дней бродила по незнакомой ей степи, каждое мгновение ожидая, что по его приказу ее найдут и вернут в стан, чего так и не произошло. Несколько дней назад, когда он вопреки всем ожиданиям согласился на ее смелое предложение. Она ненавидела тегина Соколиного войска, виня его за гибель Адо, хоть ее юный друг и пал от руки воина Медвежьего войска; за самопожертвование губернатора и смерть его жены, оставившие сиротой малышку Юань; за унижение, через которое он заставил ее пройти перед воротами Шочжоу; даже за нападение войск Ашилэ на Тан. Узнав о сработавшей ловушке генерала Ли, Чангэ под надуманным предлогом уговорила императора позволить ей отправиться к крепости Хунцин, по-детски мстительно желая злорадно посмотреть в лицо своего поверженного врага, прежде чем он умрет. Но со смертельной местью у нее опять, как и в случае с Ли Шимином, не задалось. Генерал Ли, которому она честно рассказала о своем желании, только покачал головой. — Воины степей считают бесчестьем сдаваться в плен, — сказал он ей. — Для Соколиного войска, на протяжении многих лет не знавшего поражений, это особенно неприемлемо; они не боятся смерти и будут сражаться до последнего. Что очень печально, потому что в этой безнадежной для них битве суждено погибнуть еще многим воинам Тан. На этих словах генерала в голове Чангэ сверкнула неожиданная, немного безумная мысль. — Я слышала, что тегин Соколиного войска отличается от других степных генералов честностью и верностью своему слову, — сказала она. — Если он так же ценит своих воинов, как генерал Ли, возможно, удастся убедить его прекратить сражение, пообещав им свободу. — Простых воинов мы еще могли бы отпустить, — немного подумав, с сомнением сказал генерал, — но не самого тегина. А он не согласится сдаться в плен. — Мы не узнаем этого, если не попробуем, — решительно заявила Чангэ. Сомнения не могли остановить ее, раз речь шла о человеческих жизнях. Прямо на ходу она набросала план действий, вплетя в него свою месть тегину. — Как тегин Соколиного войска, он может не сдаться генералу Ли, но может принять предложение принцессы Юннин остаться в Тан заложником мира, сохранив жизни и свободу своих воинов. У меня с собой, кстати, имеется соответствующий указ Его Величества. И я готова немедленно отправиться к сражающимся, чтобы лично представить тегину мое предложение. Конечно, при согласии генерала Ли. Чангэ не слишком рассчитывала на успех, но действительность превзошла все ее ожидания. А месть тегину оказалась не так сладка, как ей представлялось. Может, ее тронула его готовность пожертвовать своей свободой ради жизней простых воинов. Или нерушимая клятва, о весомости которой ей рассказал позже генерал Ли, хорошо знакомый с обычаями воинов степи. Или все дело было в невозмутимой сдержанности тегина, без показной бравады и враждебности, знакомым ей по поведению воинов Ашилэ в Шочжоу? Или в вопросах тегина, будто призывающих ее не забывать об осторожности в отношении него? Чангэ опасалась доверять его кажущейся искренности, но не могла не ощущать ее влияния. И потому она потратила две недели, чтобы съездить в Шочжоу, поклониться на могилах губернатора и Адо, повидаться с малышкой Юань, радушно принятой в семью тетушки Юй, отдаленной родственницы господина Цинь, и чтобы поговорить с самим господином Цинь. Старый управляющий, почти двадцать лет служивший Гунсун Хэну, обладал превосходной памятью, хорошо разбирался в людях и много чего знал. Он рассказал Чангэ все то, что слышал о тегине за прошедшие годы. В общем, сводилось это к тому, что Ашилэ Сун один из лучших воинов каганата, бескомпромиссно предан роду Ашилэ (хотя ходили слухи, что хан Яньли склонен был в этом сомневаться), умен, честен и уважаем своими воинами. От господина Цинь Чангэ узнала и то, почему три месяца назад губернатор так спешил закончить дела и сдать город Ашилэ Суну. Тогда оставались считанные дни до подхода войск хана. Губернатор понимал, что если Шочжоу не сдастся до этого момента, никто в городе не выживет. Но он не сомневался в честности тегина Соколиного войска и был уверен, что тот сдержит свое обещание не трогать жителей города. Поведение тегина до сих пор лишь подтверждало то, что рассказал ей господин Цинь. Он отказался предавать свой род, но принес ей клятву верности, чтобы спасти своих людей, несмотря на то, что и у него были сомнения в отношении ее честности. Хотя Чангэ это задело, она могла его понять, ведь и сама сомневалась в нем. Даже сейчас, когда вокруг больше никого не было, и он вполне мог что-то предпринять — против нее или чтобы получить свободу. Но ее сомнения и опасения просто разбивались о неподвижную фигуру степного бога с устремленным вдаль взглядом, затерявшегося в неведомых ей размышлениях. Чангэ постепенно начала жалеть, что, вопреки предупреждениям Хао Ду, устроила эти скачки. Повозки тихоходны, даже если Хао Ду поторопится, ждать придется еще довольно долго. Холодный ветер проникал и под теплую мантию, а зимнее солнце почти не грело. И как только тегин это выдерживал? Чангэ подошла к кромке воды и встала так, чтобы он ее увидел. Тегин медленно перевел на нее взгляд. — Что надумал? — спросила Чангэ, не особо задумываясь о смысле вопроса. — Принцесса, должно быть, замерзла, — оглядев ее с ног до головы, проницательно заметил тегин. — Мы могли бы выехать навстречу Хао Ду? — А ты? Степные жители не чувствуют холод? — полюбопытствовала она, не отвечая на его высказанное вопросительным тоном предложение. — Холод — не худшее, что можно себе представить, — спокойно ответил он. — К нему можно привыкнуть. — Хмм, — с сомнением протянула Чангэ. — Давай подеремся, чтобы согреться? — Как ты себе это представляешь? — одним плавным движением, будто не просидел пару кэ без движения, поднимаясь на ноги, спросил тегин. — Срежем по ветке и представим, что это мечи, — предложила Чангэ, вытаскивая из-за пояса нож. Взгляд тегина на несколько мгновений задержался на ноже. Он спрыгнул с валуна, подошел к ней и протянул руку. — Как пожелает принцесса. Давай, сделаю нам «мечи». Оставив все на милость богов (и благоразумие тегина, конечно), почти не колеблясь, Чангэ положила нож ему на ладонь. … Когда ведомый Хао Ду отряд и караван из двух повозок вывернули к обозначенному принцессой для встречи месту, Чангэ и ее пленник увлеченно вели ожесточенный поединок на двух коротких палках из обструганных веток толщиной примерно в палец. Нож принцессы торчал за поясом тегина. От наметанного взгляда Хао Ду совершенно не укрылось, что тегин в нападении сдерживает руку, предоставляя принцессе вкладывать в удары всю силу.