Глава 29. Снова один

Моему сыну сейчас девятнадцать лет. Он стоит, я прикасаюсь к его плечу.

Почему сильных так хочется пожалеть? Почему я отпускать его не хочу?

У него молодость — смотрит прямей на мир, у него мужество — руки на рукоять,

Я клонюсь в зиму — зачерпывать снег горстьми, он — горит, не собирается умирать.

Вот оно — то, для чего даже слова нет: жжёт, саднит, в старые кости мои вросло.

Он молчит и улыбается — так, что мне от любви больно, от радости тяжело.

Сохранить мелочи, бисером нанизать: вот он весь — темноволосый, родной, живой…

Анастасия Спивак

1 Покинув свои покои и пройдя бесчисленными дворцовыми коридорами, Лафей, тяжело ступая, поднялся по винтовой лестнице на вершину тонкой, словно игла, башни. На самом верхнем ярусе он остановился, едва переводя дух от усталости. Это было круглое помещение с мраморным полом, на котором, концентрически сходясь в центре, змеились древние руны языка, забытого много столетий назад. Пять больших арочных окон без стёкол впускали внутрь холодный северный ветер и снежные вихри, отчего кое-где у стен образовались небольшие сугробы, а в других местах снег слежался в синеватый лёд. Каменные стены были покрыты изящными белыми морозными вензелями. С верхнего края оконных проёмов свисали огромные, прозрачные сосульки, размер которых мог бы посрамить клыки самого Фафнира. Лафей невольно залюбовался открывшейся его взору картиной. Перед ним, как на ладони, лежал Утгард, окружённый, словно короной, высокими горными вершинами, покрытыми вековым ледяным убранством, отливающим золотом в лучах восходящего дневного Светила. Нижний ярус гор, укрытых белоснежным покрывалом, подчёркивал их блеск изысканными оттенками серебра. А тянущиеся у основания хвойные леса напоминали благородную патину, прибавляющую древности этой монументальной короне ледяного мира. Вокруг царила безраздельная тишина. В разлитом вокруг всепоглощающем безмолвии и величии не существовало ничего, кроме застывшего мгновения времени. Торжественность этого ледяного царства была настолько выше страстей, обуревающих мятущуюся душу Короля, а покой, исходивший от окружающего пейзажа, так не соответствовал его настроению, что Лафей поневоле закрыл глаза и медленно вдохнул обжигающе холодный воздух и подставил лицо острым снежинкам, стараясь побороть, охватившее его отчаяние. Это утро принесло ему самый большой страх и самое глубокое разочарование за последний миллениум. Вновь обретённый, любимый сын решил покинуть его и вернуться в Асгард – в эту проклятую обитель напыщенных, самовлюблённых льстецов и обманщиков. От этой мысли у старого Короля вновь перехватило дыхание, и тысячи мыслей, словно запертые в клетки птицы, хаотично захлопали своими незримыми крыльями. В Утгарде Локи находился в безопасности, хоть и достаточно хрупкой. А что ожидает его в Асгарде, Лафей даже боялся предположить. Вряд ли Один стал добрее за тысячелетие изгнания Йотунхейма, и с благосклонностью отнесётся к желанию приёмного сына вытащить их Царство из зияющей пропасти разрушения, куда он вверг его своей беспощадной дланью. Узнав, что его долгая интрига, начатая на ледяных пустошах Утгарда, неожиданно эпически провалилась, скорее всего Один просто закуёт принца в цепи и будет держать в клетке, подобно зверю, нежели позволит ему выбрать свой собственный путь. Король сжал кулаки. Тени страшных предчувствий вспыхивали и исчезали в красных глазах йотуна с пугающей быстротой. Грубое лицо его превратилось в каменную маску, в сердце плеснула ненависть, а глубокие шрамы-узоры засияли багровым светом. Он знал, что примет любую предложенную цену, если Один решит шантажировать его, предложив жизнь единственного наследника в обмен на вечную, горькую покорность и пожизненную дань – ведь ледяной мир был богат драгоценностями, металлами и другими редкостями, до которых алчный Всеотец был весьма охоч. Перед мысленным взором Лафея возник образ ехидно скалящегося Одина, обливающего его презрением и невыразимым злорадством. Его давний враг. Холодный и бездушный правитель, построивший свою Империю войнами, хитростью и обманом. Легенды рассказывали, что три брата-Титана – Один, Вилли и Вё, чьими предками были инеистые великаны, построили Девять миров из костей, плоти и крови убитого ими, злого и жестокого Первоотца Имира. Лафей хорошо знал, что это всего лишь высокопарная чушь, призванная оправдать преступления братьев, вобравших всю грязь и пыль покорённых миров, пропитавшихся кровью всех тех, кого они убивали и мучили, жестоко ломая их жизни и судьбы с единственной целью – удовлетворить свое раздутое эго и утвердить свою власть на Иггдрасиле. Правда была гораздо прозаичнее. Имир обладал неограниченными знаниями, в его крови пела первозданная магия, ему подчинялись стихии, он мог изменять мир вокруг себя одной силой своей воли. И это стало причиной его гибели. Один, обучавшийся волшбе у своей матери-йотунки Бестлы, знал, как приносить жертвы, и Великий Титан стал первой вехой на этом пути. Его плоть, кровь и магия стали тем краеугольным камнем, который позволил намертво закрепить, находящиеся в неустойчивом равновесии, огнём и мечом завоёванные владения. Окончательно утвердив Асгард над всеми мирами, Один отлил огромный трон из золота, украденного у покорённых народов, и с удовольствием уселся на нём, всеми силами демонстрируя остальным мирам, что он, Один Борсон, есть нечто более великое, чем просто зарвавшийся мелкий тиран. Лафей вновь закрыл глаза и медленно выдохнул, страстно мечтая сломать хребет великого Аса. И плевать на бойню, которая потом придет в Йтунхейм, плевать на то, что его Королевство обратится в прах. Лучше сражаться и умереть, чем видеть, как Йотунхейм и его дети становятся рабами Асгарда. Словно нехотя, йотун вынырнул из своих тяжких дум. Узоры на его коже светились еле видимым, постепенно затухающим светом. Внезапно тишину рассветного утра нарушил шум раздуваемых мехов и ритмичный звон металла о металл, доносившийся снизу из кузниц ремесленников. Город медленно просыпался, чтобы встретить новый день. Король открыл глаза и устремил свой взор на площадь внизу. Его внимание привлекли две фигуры, завёрнутые в плотные плащи, направляющиеся к главным воротам Утгарда. Их единственными спутниками были длинные, острые тени, что стелились перед ними по белому покрывалу чистого, ничем не запятнанного снега. Йотун замер. Дыхание в его груди перехватило. С высоты башни было трудно определить, кто это, но Лафею и без этого было понятно, что ранние путники - Локи и Ангрбода. С каждым шагом его сын удалялся от обители своих предков, оставляя на сердце старого Короля ядовитые раны, откуда вылетали частички души, словно бабочки с порванными, грязными крыльями, собравшими на себе его вековую боль. Надежды на то, что удастся любовью, словами, обещаниями предотвратить тот день, когда Локи покинет его, не оправдались. И теперь, стоя в своей, устремлённой ввысь, башне, Лафей с мучительным, ослепляющим ужасом следил за медленно удаляющейся, тающей на глазах, фигурой сына. Он снова остался один, обречённый в одиночестве бродить по нескончаемым залам своего дворца. Локи обещал вернуться. Король же будет держать свои сомнения при себе.