Глава VII. Жертва — Удушливый запах вины —

      

****

       1        Кровавую поверхность бухты усыпало гнилостными пузырями, словно кожу больного оспой. Они поднимались, как вздувшиеся животы утопленников, лопались с тихими хлюпаньями, и тогда воздух наполнялся жженным зловонием.        С начала октября едва прошло полмесяца. Бухта неузнаваемо изменилась. Волны облизывали берег, оставляя ошметки неясной субстанции. Холодные и скользкие, они мертвой кожей прилипали к камням и песочной массе, напоминая внутренности выпотрошенной рыбы. Возможно, ей они и принадлежали. Капитан Палтус и местные рыбаки волновались: бухта истощилась — больше нечего ловить. Октябрьский улов закончился первого числа.        А теперь еще морской запах перемешался с гнилью. С каждым приливом приносило все больше субстанции, словно море в агонии пыталось избавиться от чего-то, что пожирало его изнутри.        Сначала спасатели решили: то гниет выброшенная волнами гадость, и принялись с трудом отдирать скользкую субстанцию с берегов, близко прилегающих к городу.        Однако запах не исчезал, становился только более обжигающим, отравляя все поблизости. Скоро не только работать, но и просто находиться рядом с бухтой стало невыносимым.        А стоило вывезти за город и сбросить собранную субстанцию в вырытую яму, она превращалась в серое гелеобразное желе, разламывалась на тонкие лоскуты и расслаивалась, и когда приходило время закапывать, почти ничего не оставалось, лишь горстка хрупких бесцветных пластин.        Но даже с чистым (временно) пляжем ситуация не менялась.        Измученные тревогой горожане небольшими группами собирались перед изолированной лентами бухтой и остекленевшими глазами прожигали воду.        — Богиня гневается! Овощи больше не годятся! Она требует чего-то другого! — завывало в толпе.        — Тише... Постыдитесь. Не злите ее еще больше... — испуганно лепетали рядом.        — Что мы можем ей дать? Что ей нужно? Наши молитвы больше не достигают нашей Богини!        — Проповедник! Где проповедник? Пусть он умолит Богиню!        Щенки лишь растерянно оглядывались, потеряв уже всякую уверенность. Удушливое облако вони пробивало на неконтролируемые слезы, но хуже всего приходилось Гончику. Пылающий перцовый запах преследовал его повсюду. Однако щенок настойчиво отказывался от респиратора и даже маски.        — Богиня борща, — пыталась рассмеяться Скай, но получалось слишком натянуто, неестественно. — Вот ведь глупость...! Скоро нам и Богиня пельменей мерещиться начнет.        Результаты из лаборатории приходить не спешили. Оставалось только ждать, делая все возможное, чтобы не допустить усугубления ситуации.        Но это оказалось сложнее, намного сложнее, чем казалось изначально.

Тринадцатое октября 20хх года. Слишком раннее утро.

       2        Только сумасшедшие могут счастливыми мчаться под осенним дождем в четвертом часу утра. Когда предрассветное покрывало тумана лениво окутывает улицы, серебряные нити сплетаются в сумрачном мерцании фонарных столбов, и в холодных порывах вечный странник-ветер приносит грустное послание осени. Только безумцы способны отбросить теплое одеяло и сорвать в неизвестность. И он — один из них.        3        Холодная пелена дождя окутывала Интерлагос, стирая границы между трассой и трибунами, между кошмаром и реальностью. Асфальт черным зеркалом отражал огни фар и вспышки камер, превращая гоночный трек в хаотичный лабиринт скольжения и риска. Рев моторов, заглушая восторженные крики, рождал первобытную симфонию скорости и адреналина. И в этом оглушительном хаосе, словно удары сердца, отдавался ритм дождя, барабанившего по капюшонам и зонтам зрителей.        Непогода не погасила огонь человеческого сердца — трибуны до отказа переполнены. Каждый пришедший — словно часть единого пульсирующего организма, живущего и дышащего вместе с гонкой.        Интерлагос — не просто трасса, это святилище скорости, место, где рождаются легенды и разбиваются мечты.        Гран-при Бразилии — не просто гонка, это национальный праздник, символ гордости и надежды для всей страны.        И еще это восьмая попытка Айртона Сенны исполнить мечту — победить под знаменами родины.        За штурвалом McLaren-Honda он был не просто пилотом, а продолжение машины, подчиненным лишь скорости и инстинктам. Его взгляд сосредоточен, каждое движение отточено, каждое решение выверено до миллиметра.        Но вдруг коробка передач заклинила, оставив его наедине с шестой скоростью. Теперь повороты давались с невероятным трудом, мышцы горели от напряжения, пот заливал глаза. Малейшая оплошность стоила огромной ошибки.        «Да, у него явно проблемы с коробкой передач, — сообщил спортивный комментатор. — Он не может переключить на пониженную передачу. Но Патрезе все время его нагоняет. Представьте, какое напряжение испытывает Айртон Сенна в своей кабине!»        Но он чувствовал поддержку тысяч соотечественников, собравшихся под дождем и безоговорочно верящих в его победу. И это наполняло новыми силами продолжать борьбу.        «Это оно! Он на последнем круге Гран-при Бразилии. На последнем круге Сенна едет медленнее... У него действительно проблемы. Двигатель работает все хуже и хуже. Он не работает чисто.        Сейчас начало последнего круга. Айртон Сенна получил сигнал, что остался один круг».        Каждый метр дистанции казался вечностью, каждая секунда — ударом молота по измученному телу. Машина дрожала и вибрировала, словно живое существо, из последних сил стремящееся к финишу.        Впереди показался флаг, словно маяк надежды в бушующем море. Рев мотора достиг оглушительной громкости, сливаясь с ликующими криками толпы в единый хор победы.        «Зрители, конечно, в полном восторге. Сейчас идет сильный дождь. А Сенна едет на высокой передаче почти на пределе».        Он чувствовал, как боль уступает место волне эйфории и облегчения. Он пересек финишную черту, как будто переступил порог новой жизни.        «И вот Айртон Сенна выходит победителем! Да, Айртон Сенна добился своей цели и выиграл Гран-при Бразилии!        Интересно, что кричат болельщики? Потому что он, должно быть, очень рад. Он работал ради этого всю свою карьеру и теперь добился своего.        Вы видите, как счастливы бразильцы? Сегодня вечером в Сан-Паулу будет большая вечеринка».        Сенна не мог пошевелиться, словно парализованный. Тело напоминало лимон, выжатый до последней капли. Мышцы полыхали болью, прерывистое дыхание вырывалось из груди.        «Сенна закончил гонку морально и физически истощенным».        Эта победа стала символом национального единства, моментом, когда вся Бразилия забыла о своих проблемах и разногласиях, объединившись в едином порыве восторга.        «Да, это великий день для меня, — сказал Айртон Сенна после гонки. — Я думаю, что по сравнению с этим днем только победа в Японии в семьдесят восьмом году была для меня важнее. Я много раз был близок к победе на Гран-при Бразилии, но по разным причинам у нас это не получалось. Сегодня памятный день в карьере, в моей жизни, и это супер-день. Я на седьмом небе от счастья».        4        Он проснулся с бешено колотящимся сердцем. Приоткрывшиеся глаза бездумно уставились в потолок, вместо которого проплывали картинки развевающегося бразильского флага, скользящих колес и громогласной трибуны. Словно он сам рассекал трассу на огромной скорости — таким реалистичным был сон.        «И вот Айртон Сенна выходит победителем! — беззвучно прошептали губы, тело наполнилось благоговейной радостью. — Да! Это было чертовски круто, друг! Фух...».        Пытаясь перевести дыхание, он глубоко вдохнул и прислушался к окружающей обстановке.        Шшш-шшш-шшш-шшшшшш-шшшшшш       Шшш-шшш-шшш-шшшшшш        Шшш-шшш-шшшш        Шшшш-шшш-шшшшш        Шшш-шшш-шш        Прислушался, чтобы взволнованно вскочить и оглядеться. Нет, ему показалось. Это быстрыми каплями барабанил дождь, не десятки машин пересекали трассу, как он подумал изначально.        Дождь... Однако совсем как во сне.        «Мокрый асфальт... — щенок приподнялся, скатилось со спины одеяло. — Интересно, насколько он похож на тот гоночный трек?».        Единственный способ отыскать ответ — выскочить на улицу и проверить. Именно так Зума оказался тем самым безумцем, бегущим под холодным утренним дождем.        Действовать, конечно, пришлось осторожно, дабы не потревожить чуткий сон овчара. К счастью, выскользнуть удалось незамеченным. Время стояло раннее, ни души на поглощенных темным туманом улицах. Зума не удивился бы, если сейчас только четвертый час. Если не третий.        — Дождик! Прекрасный дождик, ты принадлежишь только мне! — рассмеялся щенок, сердце которого наполнялось счастьем с каждой упавшей каплей.        Перед глазами появилась мэрия. Она казалась призрачной станцией в пелене осенней слякоти, словно из фильма ужасов. Зума остановился перед клумбой, огляделся. Куда бы теперь отправиться? Хотя имеет ли это значение? Дождь, он везде одинаковый. Важно немного другое — вернуться прежде, чем Гончик проснется.        Предрассветная завеса клубилась в воздухе вместе с дождем, прозрачная и лишь слегка красноватая. Ей никак не сравнится с туманом, что окутал город в начале октября. Капли пробивали асфальт сотнями брызг, и желтоватый фонарный свет казался головами одуванчиков в поле.        — А там...?        Спасатель прищурился. Пожалуй, единственный недостаток дождя — плохая видимость.        — Что там...?        Возможно, ему только мерещилось, но... Кажется, человеческий силуэт стоял на берегу бухты, повернувшись спиной к мэрии. Наверно, он еще совсем не проснулся. Зума повторно огляделся — улица оставалась мертва — и подбежал поближе к морю.        Сердце похолодело вместе с застывшей высоко над головой луной. Не померещилось. Там действительно оказался человек, точнее женская фигура в широко распахнутой куртке, держащая на руках... что такое на них находилось? Какой-то сверток.        — Простите, вам нельзя здесь находиться, — пробравшись через ленты, крикнул он. — Что вы де...?        Сверток оказался младенцем, заботливо обнятым материнскими руками. И хотя собачье зрение намного хуже человеческого и он находился довольно далеко, Зума мог поклясться, что отчетливо увидел болезненно скорчившееся личико малыша. Словно ему хотелось закричать, заплакать, но в животике все сжалось, не позволяя издать и звука.        Женщина укачивала ребенка, напевая незнакомую колыбельную песенку. По крайней мере, она звучала как колыбельная.

«Алый цветок над бездной летит, Что в глубинах море таит? Шепчет ветер, горький и странный, О любви ушедшей, желанной»

       «Просто утренняя прогулка с ребенком, — облегченно выдохнул Зума, замедлив шаг. — Наверно, малыш не мог уснуть, и его мама решила прогуляться на свежем воздухе. Ничего страшного, только им лучше покинуть пляж. Этот запах... Ночью он намного слабее, но... Неужели она ничего не чувствует?»

«Море шепчет, море ждет, Что судьба ему принесет»

       Умиротворяющая песенка продолжилась. Продолжилась и в мгновение, когда женщина подняла руки, протянула младенца вперед, выставив перед бездной кровавой воды... Продолжилась, и когда руки ослабли, и закуток стремительно полетел вниз.

«Ветер нежно колыхает, В бесконечность зазывает»

       — НЕЕЕЕТ! О, Господи, НЕТ! — отчаянно закричал Зума, сорвавшись вперед. Только... слишком поздно. Слишком далеко. И так же слишком бессмысленно.        Он не успел. Не мог успеть. Ребенок наконец пронзительно закричал, и этот звук поразил утреннюю тишину громом. Пусть малыш был слишком маленьким, чтобы понять смысл происходящего, но он мог чувствовать, мог бояться, он мог... Пока мог.        Теперь Зуме отчетливо вспомнилось, насколько страдальчески выглядело его личико. Словно он это предчувствовал. Пытался позвать на помощь... А Зума оставался слеп на беззвучные мольбы.        Закуток коснулся волны и растворился в пропасти.        Место его исчезновения было неглубоким. Зума понял это, оказавшись в мареве бухты — он без раздумий бросился следом. Вода не доходила до плеч, и море выглядело спокойным. Но малыша нигде не оказалось. Словно в бездну провалился.        Бездна... Какое мягкое описание по сравнению с реальностью.        Лапы обволакивало ледяной консистенцией, парализующей каждое движение. Дно — ковер гниющих останков — чавкало и расплывалось, вызывая неконтролируемые спазмы отвращения. Мертвыми змеями обвивали водоросли. Слякоть, как объятия утопленника, тянула вниз. Чувство, словно стоишь в вывернутых наизнанку внутренностях чудовища... и понимаешь, что вместе с таящей надеждой одновременно умирает что-то внутри тебя. Что-то важное, чего уже не вернуть.        — Малыш! Г-г-гд-де ты, друг...?        Зума бросился вперед, в безумной спешке принялся нырять, шаря лапами в склизкой субстанции бухты, но младенец бесследно растворился. Ничего. Абсолютно. Крупная дрожь пробирало тело, зловонная вода пропитала шерсть насквозь, но он не собирался сдаваться. Ни за что. Он должен его найти!        — Под-д-дожди, малыш...! Маленький мой, я с-с-сейчас! Я близко, я спасу тебя! Я не брошу т-тебя!        Спасателя парализовало, когда за спиной раздался отрывистый смех. Щенок медленно повернулся. Женщина упала на колени и принялась безостановочно хохотать.        — Прими мой дар, о Великая Богиня! Смилостивься и спаси наши грешные души!        — Что вы... Да что вы творите!? — внутри внезапно закипело. Это была чистая ненависть. — К-к-как вы можете! Своего ребенка и...        Бессмысленно. Поглощенная безумием женщина раскинула руки, не видя ничего, кроме лика своего божества.        Он принялся снова и снова искать, до безумия долго ныряя и шаря закоченевшими лапами в ледяной консистенции, пока легкие не начинали полыхать огнем, а сознание не готово было покинуть его. Тогда выныривал, жадно глотая воздух, чтобы снова броситься в кровавую утробу. Но море отвечало лишь безразличным молчанием.        Он заставил себя выбраться на берег, лишь когда первые бледные лучи рассвета озарили это проклятое место. Дрожащий, вымотанный, обезумевший от отчаяния, он смотрел на кровавую бездну, сожравшую его надежды вместе с ребенком.        — Черт... П-п-проклятье! Нет, это так нечестно! Так н-н-нельзя! Он не заслужил такого конца! — поморщился Зума. Сердце обливалось чем-то паршиво горячим и острым. Словно проглоченная во время поисков вода зажала внутренности тесками. Да, это хорошее оправдание. Только в действительности имя той боли — непростительная вина.        Женщина к тому времени бесследно исчезла.        5        С лап медленными, тягучими струйками стекала вода, оставляя на поверхности пола багровые следы. С ней сползали мелкие куски чего-то красного и скользкого, напоминающего даже не водоросли, скорее фрагменты плоти. Коричневая шерсть, слипшаяся от крови, выглядела совсем темной, почти черной и неприятно липла к коже. Конечности не переставали непроизвольно вздрагивать, вот только не от холода.        Волны отвращения прокатывались по телу, заставляя желудок сжиматься. Ему не хотелось думать, чему на самом деле принадлежали эти ошметки. Или точнее кому.        Но, несмотря на омерзительный вид передних лап, Зума не поднимал взгляда. С того самого момента, как вернулся на базу.        Он просто не мог заставить себя посмотреть в чьи-либо глаза.        — Что случилось? — который раз спрашивал Гончик? Кажется, двадцатый?        Больше молчать нельзя.        Ему придется рассказать... Да, рассказать. О том, что случилось. И он расскажет. Ведь расскажет, правда?        Внезапно Зума поднял голову и... рассмеялся. Прикрыл глаза, чтобы не видеть взволнованных мордочек, и беззаботно, как Маршалл, сказал:        — Прикиньте, сегодня утром решил прогуляться под дождиком, и что вы думаете? Подскользнулся на мосту и бултых в бухту! Еле выкарабкался! Так сказать, утро начинается не с кофе.        Голос его предательски дрогнул, но он мгновенно скрыл это за натянутой улыбкой.        «Получилось? Они поверили?» — лихорадочно пронеслось в голове.        Зума продолжил смеяться, мрачно, почти безумно, словно пытаясь заглушить что-то внутри себя самого.        Конечно, никто не поверил. Но и расспрашивать спасатели не решились, хотя каждый понимал: что-то случилось.        Такое случалось и прежде. Это его проклятье — неспособность выразить свои настоящие чувства. Но сейчас... нет, дело не только в этом.        Просто ему внезапно кое-что вспомнилось.        Совсем маленькими щенками они собрались кружочком под деревом. Мелкие капли окропляли опущенные травинки. Небо переплеталось ватными тучами и озарялось солнечными лучами — над городом зажглась радуга. Ему особенно хорошо запомнилось, с какой радостью они выскочили на площадку и заоглядывались по сторонам. Именно тогда Скай и предложила принести клятву спасателей.        — Повторяйте за мной, — рассмеялась она, когда они протянули вперед лапки. — Мы торжественно клянемся, что спасем всех, кто в нас нуждается! Мы несем бремя спасения мира на своих плечах, и мы не подведем! Мы будем достойны этого звания! Мы спасем всех! Это наш долг!        Мы спасем всех...        «Клятва... Наша святая клятва. Как же так получилось? Теперь... Какой теперь из меня спасатель? Они... что они подумают, если узнают? Возненавидят меня? Ведь так? Никогда этого не скажут, но им больше не захочется даже смотреть в мою сторону. И это... будет справедливо».        Именно поэтому Зума продолжал натянуто улыбаться, противореча всем своим настоящим чувствам. А внутри чудовищно хотелось разрыдаться.        «Что бы ни случилось, я никому не расскажу. Никогда. Пусть это будет моим новым проклятьем. Пусть сожрет меня изнутри. Это все равно намного лучше, чем увидеть презрение в их глазах...»

Тринадцатое октября 20хх года. Полдень.

Несколько часов спустя.

       6        — Какой костюм на Хеллоуин думаешь сделать в этом году? — Гончик повернул мордочку к спаниельке и нежно улыбнулся. Невозможно сдержать улыбку, любуясь этими розовыми глазками. Проще выучить китайский или гимн Казахстана.        — Так, посмотрим... — задумчивый взгляд Скай устремился к облакам. — Я уже была ведьмочкой, пугалом и привидением... Весь стандартный набор. Может, придумаем что-нибудь более оригинальное?        — Например?        Спасатели вновь отправились на патрулирование, хотя сейчас в этом не было особого смысла. Только если позволяло немного заглушить чувство беспомощности, которое теперь преследовало повсюду.        — Может, парные костюмы? Типа... ты будешь огромным тыквенным пирогом, а я — голодным зомби, который пытается его съесть!        Гончик невольно представил эту картину и содрогнулся. Перспектива быть съеденным, даже любимой, ему не понравилась.        — Или костюмы молекул ДНК? — бесконечный генератор идей Скай останавливаться явно не собирался.        — Это... как?        — Ну, ты будешь аденином, а я тимином! Или наоборот! Это так романтично! Хотя, конечно, можно что-нибудь и попроще. Если я сделаю костюм принцессы, будешь моим рыцарем?        — Я и так твой рыцарь, — улыбнулся Гончик. — Но звучит неплохо. Только если доспехи не из фольги. Помнишь, прошлый костюм Райдера был из нее. Его чуть не похитили пришельцы.        — А Кейти бросилась за ними и отмутузила летающую тарелку метлой!        Спасатели встретились взглядами и дружно рассмеялись.        — Маршалл наверняка снова придумает что-то необычное. Может, как в прошлом году — дорожный знак? Интересно, откуда он все-таки его достал?        – А Рокки соорудит костюм шурупа. Или паяльника. Или... Как там его? Перфоратора! А Крепыш...        — Супергероя! — одновременно воскликнули щенки и снова рассмеялись.        — А ты, Зума?        — А?        Позади, повесив голову и сосредоточенно рассматривая асфальт, плелся лабрадор. Он первым вызвался на патрулирование и нетерпеливо дожидался, пока спаниелька отыщет кошелек — Райдер попросил на обратном пути заскочить в магазин. Все переминался с лапы на лапу, оглядывался, прожигая стеклянные двери. Словно оставаться в помещении было для него страшнейшей пыткой.        — А ты сегодня удивительно бодрый, — заметила Скай, когда они только-только отправились по дорожке в город.        — Так дождик прошелся! — реакция Зумы казалась слишком резкой, непривычно энергичной. — Знаешь, я его просто обожаю!        — Может, тебе стоило остаться? — обеспокоенно спросил Гончик. — Не хотелось бы в такое время простудиться.        — Нет, я в полном порядке! — поспешил заверить лабрадор, широко улыбнувшись. — Таким меня не сломать! Точно, не сломать!        А теперь задумчивый плелся позади.        — А, костюм на Хеллоуин! — опомнился он, точно вырвавшись из оков собственных мыслей, собственной памяти. — Буду коралловым рифом! Точнее только одним кораллом. Они чертовски красивые! Особенно актиния. Она так смешно двигается! Помните тот документальный фильм?        — Д-да, — немного неловко улыбнулась спаниелька, переглянувшись с Гончиком. — Кажется...        В больших компаниях часто каждому отводится определенная роль. Их команда — не исключение.        Если Гончик руководил процессом, Крепыш напоминал о необходимом отдыхе, то Зума помогал понять обстановку. Словно своеобразный центр эмоций. Случись что, щенки зачастую ориентировались на его реакцию. Но теперь... Как теперь вообще реагировать? Они словно оказались в темноте, когда резко погас фонарик.        Единственное, что оставалось понятным — случилось что-то нехорошее. Очень сильно нехорошее.        — Актиния... А разве она к коралловому рифу относится? — задумчиво прошептал Гончик.        Впереди открылась полоса пляжа. Если правильно называть пляжем песок, пропитанный кромешной кровавой слякотью, и багровые волны, истерично перекатывающиеся густым маревом до самого горизонта. Лишь ограждающие ленты, знатно потрепанные осенним ветром, отдаленно напоминали, чем являлось это место в прежние времена.        Прежние времена... По-другому теперь и не скажешь...        Несколько безумцев столпилось перед выцветшими лентами. Спасатели потеряли уже всякий смысл их разгонять — вместо двух ушедших придет десять других. Одним словом, бессмысленно. Потому они давно перестали обращать на них внимание. Сектанты стали частью этого кошмарного пейзажа, таким же привычным симптомом болезни, как вечный туман и призрачные очертания зданий.        Не обратили бы внимание и теперь. Впереди дожидались покупки и другие более приятные занятия. Только один зловещий шепот заставил спаниельку вздрогнуть и невольно остановиться:        — Марта все-таки сделала это.        — Сделала что? — Скай посмотрела в сторону безумцев.        — Может, пойдем? — на мордочке лабрадора расплылась кривоватая улыбка. Возникло чувство, точно провалиться сквозь землю, даже в самые чертоги ада, казалось ему намного лучше, чем хоть на секунду еще задержать здесь.        Зума старательно прожигал кровавые разводы асфальта — субстанция добралась и сюда. Но от этого только больше тошнило.        Безумцы в свою очередь разом уставились на щенков.        — Новая жертва принесена Богине, — полоумным шепотом ответил один из них.        — Жертва, жертва! Богиня приняла ее! — принялся вопить второй, почти пританцовывая ногами.        — Богиня гневалась. Борщ из одних овощей не годится. Борщу-у нужно мя-ясо, — безумно хихикнул третий. — Понюхайте! Гниль исчезла!        Действительно. Они заметили это еще некоторое время назад. Теперь воздух точно очистился и наполнился новым ароматом. Ароматом бурлящего борща.        — Мне казалось, это просто дождь размыл запахи, — мрачно заметил Гончик. Оставаться около ленточек больше не имело смысла — спасатели отправились дальше. Но голоса безумцев продолжали отдаленно раздаваться из глубины сердца.        — Мясо? Совсем сбрендили, — тяжело выдохнула Скай, стараясь не опускать глаз, чтобы не лицезреть кровавую бездну. — Одних овощей им показалось мало. Теперь побросали в воду фарша. И потом удивляются: почему это бухта тухнет?        — Фарш! Точно, это был именно фарш! — внезапно воскликнул Зума, вырвавшись вперед. Встретившись с недоуменными взглядами друзей, он неловко рассмеялся. — Нет, ничего-ничего. Просто подумал, вдруг они... ну, эм... точно! Котлет кинули или... вроде того.        — Кажется, ты сегодня не выспался, — осторожно заметила Скай.        — Конечно. Я же первым проснулся! Давай быстрее все закончим!        Тогда спасатели и не подозревали: это только начало.