Вместо предисловия

Король тогда вызвал меня к себе в кабинет и предложил стать учителем фехтования, дальнего боя и тактики в новой школе для молодых дворян. Мы когда-то обсуждали это с ним, лежа у костра в походе и размышляя, как гарантировать верность людей, занимающих ключевые должности. Школа, где бы талантливая молодежь из высшего общества с детства привыкала бы к мысли о том, что нет ничего важнее безопасности государства, казалась нам блестящей идеей. Собрать знатных отпрысков. Добрую половину из них сейчас отправляли учиться за границу, где младшие сыновья без наследных земель нередко и оставались — кто в наемных войсках, кто в университетах. Другую половину предпочитали образовывать по-старинке, дома, нанимая учителей и мастеров. Вариант хороший, но будем честны: сколько настоящих мастеров меча будут изо дня в день на протяжении нескольких лет тренировать одного-единственного ребенка? Сколько понадобится первоклассных учителей, чтобы отрядить в каждое такое поместье, где в богами забытой глуши подрастает наследник какой-нибудь благородной фамилии? Конечно, в тот момент я и думать забыл об этом разговоре — но оказалось, что Его Величество всерьез обдумывал этот замысел и решил воплотить его при первой возможности, как только мы вернулись к мирной жизни. Когда я впервые услышал его предложение, я засмеялся. Я действительно подумал, что это просто шутка, с которой король решил начать разговор. Оказалось, Франхольд был вполне серьезен. Он сказал, что я работаю мечом лучше доброй половины его самых опытных воинов и мог бы, пожалуй, выстоять даже против пары человек из его личной охраны. И что на этой должности ему нужен человек, которому он готов в достаточной мере доверять, а таких можно пересчитать по пальцам. Конечно, я категорически отказался. Меня можно было легко понять: мне было двадцать пять лет, один из самых молодых офицеров командования, только что фактически принесший победу в войне. Мне уважительно улыбались сослуживцы, меня любили мои люди. Я был готов на все свершения, готов был отправляться в походы на долгие годы и мчаться сражаться хоть на край света. Дома меня ждала молодая красивая жена и две маленькие дочки — причем младшая родилась всего три месяца тому назад, и я с радостью проводил с ними время, когда мог отлучиться со службы. Наконец, после моей блестящей операции, передо мной были открыты все двери. Я мечтал через несколько лет стать во главе службы безопасности — или, быть может, отправиться под прикрытием в качестве шпиона в другие страны, пытаясь выведать чужие тайны. И тут мой высочайший друг настойчиво предлагал — сиречь, приказывал мне стать каким-то рядовым учителем и возиться с сопливыми избалованными детишками, исправляя по десять раз одни и те же ошибки и считая темп отжиманий. Эта идея тогда ничуть меня не привлекала. Не знаю, кому бы она вообще могла понравиться в моей ситуации. Франхольд говорил, что не знает никого другого, кто так же хорошо умел бы объяснять. Почему-то он вспоминал тот случай, когда я в десять минут обучил свой отряд делать перекат, подсекая ноги противника. Тренированные ребята были, их и обучать не нужно было — сразу же поняли принцип. Затем нахваливал мои таланты. "Способность решать конфликты" (интересно, это он имел в виду тот случай, когда я вылил ведро воды на парней, которые ругались каждый день из-за очереди к умывальнику?). "Лидерские качества" (наверное, это о моем сорванном до сипения горле, когда вместо стратегических учений отряд ушел на праздник в деревню. Голос пострадал зря, отряд в ту ночь я так и не собрал). "Глубокие знания и мудрость" (ага, это он точно вспомнил, как я бегал по лагерю, пытаясь найти книгу и доказать, что в Восточной Аралии говорят на аралийском языке. Атлас нашелся в штабе, и из него я вычитал, что Восточной Аралией назывались земли близ нашей столицы). И даже загадочное "умение себя подать" (ладно, этим я и сам гордился, не каждому удается пригласить на ночь двух леди одновременно, так чтобы обе были счастливы прийти). Любой на моем месте отказался бы, а я и подавно не был намерен хоронить себя среди подростков. Франхольд долго расписывал свои планы: мол, через десять лет и три-четыре готовых выпуска у нас будет нехилый отряд готовых специалистов, не только искусных в военном деле и в бою, но и способных занимать, в силу образования и положения в обществе, высшие государственные должности. Я, всячески расхваливая его замысел, продолжал отказываться от своего в нем участия. Наконец король помолчал немного и сказал голосом, не терпящим никаких возражений: — Ты продолжаешь считаться офицером третьего ранга. Но я перевожу тебя во внутреннее управление. Прямое подчинение начальнику тайной службы. От неожиданности я поперхнулся. — Я… — Ага, ты. Кажется, ты говорил, что эта должность тебя вполне устраивает. Подходит ли юному герою войны место во внутреннем управлении? — Ваше величество, — официально обратился я, как и приличествовало моменту, — я почту за честь оправдать ваши ожидания. — Не сомневаюсь, — кивнул Фальхард. — С этого дня ты переходишь под командование тайной службы с пометкой "допуск к полевой работе". Не нужно было быть внимательным, чтобы заметить, как мои глаза радостно заблестели. — Правда, жалование на первое время будет лишь немногим выше прежнего. — Приданое жены довольно удачно вложили в дело, — улыбнулся я. — Хорошо. Тогда вот твой первый приказ. Ты станешь учителем боевых искусств и тактики в моей новой школе. Под руководством директора Орсона напишешь программу и приступишь к подготовке. Проект уже запущен, перестройка здания завершится к концу октября. Готовься выйти на занятия к зиме. В таких случаях принято писать, "у меня не было слов". Но это было бы ложью, ведь слова у меня были, и я с большим трудом сдерживал себя, чтобы не рявкнуть их все в лицо королю. Ножка стола для документов тоже манила: так легко было хорошенько пнуть её, чтобы она подломилась и уронила за собой весь стол с аккуратно уложенными стопками. Если бы меня спросили раньше, я был бы не настолько самоуверен, чтобы сказать, что моей выдержки хватит. Но я, видимо, справился, потому что стол остался цел, а друг не упек меня в камеру за оскорбление достоинства. Тогда я воспользовался единственным оставшимся у меня шансом. Я ответил, что, как верный подчиненный, не могу противиться прямому приказу. Но, сделав упор на мою некомпетентность как преподавателя, я заявил, что мне необходимо длительное время, чтобы подготовиться к новым должностным обязанностям. Любое дело я привык совершать качественно, говорил я, и когда я чувствую неуверенность, то должен как можно скорее восполнить пробелы в знаниях. Фальхард, должно быть, увидел, что я серьёзен и не уступлю этого последнего шага ни за что. Поэтому, поразмыслив для видимости, он дал мне два года на то, чтобы освоить педагогическое искусство. Король был вполне доволен нашей сделкой — наверняка он так и планировал с самого начала. Было мало ситуаций, которых мой друг не планировал заранее.

***

Немногих моих познаний хватило, чтобы понять, что, хоть преподавание и навык, оно требует совсем иного подхода, нежели рутинная многочасовая работа с мечом или зубрежка иностранных слов. И в течение данных мне двух лет я путешествовал: смотрел на образовательный процесс в хороших и плохих школах королевства и за границей. Сам в детстве я не слишком много времени проводил за партой: я воспользовался возможностью сбежать со скучных уроков слишком рано, когда родители подыскали мне наставника из числа бывших военных. Теперь я внимательно наблюдал за учителями и учениками, в тех случаях, когда мне позволяли присутствовать на уроке. Постепенно, мне казалось, я стал понимать, от чего детей клонит в сон, а что заставляет их с жадностью поглощать знания. Последнее, правда, я видел редко. Четыре месяца я провел в академии. Книжники сначала не хотели допускать чиновника до своих сокровищ, но я предложил оплачивать свое проживание и содержание в стенах университета, а также помог уладить несколько проблем с местными жителями. Тогда профессора проявили немалый интерес к моим научным изысканиям. Отродясь я не штудировал столько литературы, как в то время. Я читал древних авторов — знакомые по школе сюжеты. Но только там, в академии, меня научили правильно читать их: не столько следить за философской мыслью автора, сколько разглядывать за фразами отношения и мысли людей, вычитывать негласные законы, по которым существовало общество, и — что больше всего могло быть мне полезно — узнавать, что способствовало формированию той или иной исторической личности. Раз за разом в биографиях тиранов и безуспешных завоевателей я видел жестокость, с которой им пришлось столкнуться в детстве, безразличие родителей, потакание окружающих. Встречал я и книги, полные рассуждений о правильном воспитании. Некоторые из них казались мне совершенно абсурдными. Другие были настолько оторваны от реальной жизни, словно авторы рассуждали о воспитании ангелов в условиях облаков, и даже я с моим скудным опытом не мог этого не понимать. О третьих я вел долгие беседы и споры с академиками. Почерпнув из стен научного учреждения все, что оно могло мне дать, я направился в путь по монастырям и пансионам, домам терпимости и исправительным учреждениям. За несколько лет войны и работы в охране короля я видел грязь, кровь, смерть, жестокость, лицемерие, трусость и подлость. Но пожалуй, ничто не дало мне столько жизненного опыта, как это путешествие, где я изучал жизни людей, наблюдал за детьми, знакомился с миром, мне доселе неведомым. Моего скромного жалования и содержания из поместья хватало на безбедную жизнь моей небольшой семьи и поддержку фермеров, однако этого едва ли могло хватить на долгие разъезды. Поэтому я был рад, когда, нанеся визит в прославленную на все королевство школу при Храме Земли, я получил от настоятеля предложение поработать. К моему удивлению, в этой школе, по предложению настоятеля, и мальчики, и девочки посещали одни и те же уроки. Меня попросили следить, чтобы трижды в неделю дети выходили на пробежку, научились защитить свою жизнь в случае необходимости и смогли заступиться за беззащитного в подворотне. Я усмехнулся, представив, насколько не место девочкам на подобных занятиях, однако с удивлением наблюдал, как девочки с восторгом носятся, обгоняя некоторых мальчишек, а потом ловко сваливают их на землю в шутливой потасовке, в которую перерастали наши занятия самообороной. Это были поистине счастливые месяцы. Конечно, я скучал по семье, но служба давно научила меня долгим разлукам, а тогда я, к тому же, так планировал свои маршруты, чтобы каждые 3-4 месяца приезжать повидаться. Мысль о преподавании больше не казалась мне столь отвратительной, как вначале. Конечно, я все еще до боли жалел, как бездарно король хочет потратить мои навыки. Мне казалось, что я растрачу свою судьбу на бесполезные тягостные дни. Однако после моих наблюдений я стал чувствовать некий вызов. Учитель, рассуждал я, в отличие от воина, имеет шанс спасти не несколько жизней, а все и навсегда — если научит новые поколения не развязывать войны. Таким, повзрослевшим, намного более образованным, полным жажды действий и смирившимся со своей участью я вернулся в столицу.

***

Не прошло, однако, и месяца по возвращении, как все наши планы пришлось перечеркнуть на долгое время. Антания, расторгнув договор с Тайоратом, нанесла расчетливый удар по северной границе королевства. Начался новый виток войны — еще более кровопролитной, чем я прежде видел. Все части были немедленно мобилизованы. Конечно, я хотел вернуться к битвам и своему отряду. Вместо этого я под руководством своей новой команды разрабатывал планы диверсий и подкупа противника… Два года спустя в составе нового посольства на присоединенных землях я отправился в побежденную Антанию. Мы предполагали, что волнения улягутся еще не скоро, и стоило оставаться начеку. Так и оказалось: Антания, найдя союзников, восстала против захватчиков. Мы бежали ночью, с боем прорываясь через оцепление вокруг дома посольства. До гарнизона сумели добраться лишь семеро из одиннадцати членов посольства. Антанский вопрос потребовал еще много месяцев на окончательное решение… Мне было почти тридцать, когда я вернулся на родину. Жена умерла родами незадолго до моего отъезда в Антанию, поэтому домой меня тянули лишь мои девочки. Я очень ценил свою жену и искренне оплакивал ее кончину, но, положа руку на сердце, я никогда не знал ее по-настоящему. Она нежно и легко смеялась, с увлечением выслушивала мои самодовольные рассказы о приключениях. Она была прекрасна своими тонкими чертами лица и мягкими золотистыми волосами, с ней было сладко проводить ночи. Она прекрасно вела хозяйство, тогда как я имел слабое представление о расходах денег на поместье. И все же теперь я едва мог вспомнить звук ее голоса. Наладить отношения с дочерьми было трудной задачей — ведь они были слишком малы, чтобы запомнить меня, когда я последний раз был дома. Постепенно, день за днем няня помогала мне понять и узнать моих собственных детей. Оставив в поместье управляющего, я перевез девочек в столицу, чтобы иметь возможность видеться с ними каждый день. Я и думать забыл о давнем разговоре. Фальхард редко находил теперь время на разговоры по душам, а более серьезных проблем хватало, как никогда. Но в один прекрасный день он все же пригласил меня на аудиенцию и снова завел разговор о создании школы. Я только усмехнулся — давно ли я отправлялся в свое романтическое путешествие, ругая на чем свет стоит старого друга? Помолчав, я согласился. Мне казалось, что теперь я готов стать учителем. Самообразование и забота о собственных дочерях дали мне общее понимание детской психологии. Годы, проведенные на войне, смерть жены, постоянный страх за жизни друзей сильно изменили меня и, пожалуй, заставили повзрослеть. Я был уверен, что готов преподавать. Уверенно приходил к своему первому классу на первое в жизни занятие. Тогда-то я и понял, насколько ошибался.

***

Не знаю, кто, не имея подобного опыта, мог быть готов к двум десяткам мальчишек десяти-тринадцати лет, пышущим энергией, способным разнести, наверное, даже пустую площадку для тренировок, готовые сбежать в лес и облепить все окрестные деревья. Не знаю, что бы я делал с ними в классной комнате. Наверное, я бы просто запер их, сбежал к себе под одеяло и постарался бы не возвращаться. К слову, такая необходимость вскоре все же встала передо мной. Проводить классический урок за партами, я имею в виду, а не прятаться под одеялом. Кто бы мне позволил...