2. Пишущие машинки и джин-тоник.

Писать на самом деле очень просто. Ты просто садишься перед пишущей машинкой и начинаешь истекать кровью.

июль, 1965 С дивана раздаётся кашель. Завёрнутая в плед Полли убирает от лица очередной бумажный платочек и педантично кладёт в корзину к тысяче других использованных платочков. На столе шуршит радио, рядом ютится печатная машинка. Полли Монро, даже заработав простуду, не прекращает работать: у неё сенсация, подтасовка результатов на выборах мэра Нью-Йорка. Правда, сейчас Полли отстаёт от графика, и вид у неё не слишком довольный: главный редактор наотрез отказывается печатать её будущий провокационный опус на их первой полосе. Дзынь. Хлоп. — Джулс, это ты? — Я, крошка. Она появляется в квартире на Лэйн-стрит в мешковатых бриджах, линялой коричневой футболке и очках на носу — чересчур угловатых для человека её возраста в три десятка (ну, условного, конечно). На ногах — шлёпанцы; стоит лето, но в случае Джулс это не пляж и не бассейн, а долгоиграющая возня в саду — она уже второй год пытается посадить у них во дворе голубую ель, но в прошлом году та не прижилась. Переодевшись и смыв с себя землю и грунт вперемешку с песком, Джулс с уставшим видом плюхается на диван рядом с больной Полли, протягивая подруге массивную кружку с молоком трёхпроцентной жирности. — Как себя чувствуешь? — Не очень, — шмыг, — вот же меня угораздило заболеть в середине лета. Никак не могу… — ещё один шмыг, — допечатать свой материал по нашему дорогому мистеру Стивенсону. Вот же гад. Представляешь, Майкл Стивенсон проплатил избирателям все штрафы за парковку и оформил им всем годовую подписку на журнал «Моё здоровье» ради сотни голосов. Джулс делает глоток и ухмыляется в кружку. С годами, в принципе, система выборов не меняется, не так ли? — Кстати, слышала от Ингрид, что твой Стивенсон собирается лично посетить выставку печатных машинок в боро.  Шурх. Полли резко выпрямляется и прикладывает к носу салфетку. — Сегодня? Серьёзно? — Да, — Джулс складывает свои очки в футляр. Вот она, бомба замедленного действия. — Послушай, сама знаешь, он будет пудрить мозги избирателям. Стивенсон панически боится скорого появления компьютеров на рынке и активно собирает вокруг сторонников старых устоев. Джулс готова поклясться, что сейчас Полли её уже не слушает; мозг Полли обрабатывает эту информацию, пока Джулс шлёпает босыми ногами по полу и наливает вторую кружку с молоком. — Короче говоря, да, мы с тобой идём, Джулс, — звучит как гром среди ясного неба. — Кстати, а где мои сигареты? Интересно, приживётся ли ель в этот раз? Лет через пять Полли сможет повесить на рождественскую подругу праздничную гирлянду… или цветной шарик? Событие закрытое, но у Полли пропуск в журналистский мир, а у Джулс — её фотоаппарат и левое удостоверение. В огромном городе, кишащем богачами, она делает им фотокарточки на чёрно-белую и цветную плёнку, пользуется популярностью в кругах фотографов и умеет проявлять эти самые карточки в эмульсии. Затем она их отдаёт — всем клиентам или Полли (в зависимости от степени провокации на её снимках), а другие рвёт или оставляет на память. В зале устраивают фуршет: сэндвичи с ветчиной, салями, сыром с плесенью, льют шампанское и делают Маргариту в бокале на тонкой ножке. На часах — только четыре дня, но среди гостей в платьях и смокингах уже наблюдаются подвыпившие богатеи. Полли Монро — с платком в руках и в кепке — снуёт между галстуков и высоких причёсок. Низкорослый Майкл Стивенсон стоит у старенькой пишущей машины, бьющей молоточками по уже вставленному в каретку листу бумаги. В эту машинку капают чуть-чуть смазочного масла и делают тук-тук-тук — мол, смотрите, «Ремингтон» до сих пор работает как часы. В руках Джулс её «Лейка» тридцать седьмого года выпуска. Не то чтобы тут есть, кого заснять или отправить при помощи Поппи на полосу — до Стивенсона пока не добраться, а вот подвыпивший господин, прямо сейчас таращащийся на объектив камеры, как на чудо света, у Джулс энтузиазма не вызывает. — Мэм, это что… военная? — Купила три года назад на барахолке в Париже, — слабая, скромная улыбка, хлопнувшие ресницы, затем элегантно поправленные локоны, накрученные дома на бигуди, — вы интересуетесь фотографией? Она лжёт: камера была привезена в чемодане прямиком из сорок седьмого, но куплена да, правда на барахолке. Мужчина отрывает взгляд от «Лейки» и уже смотрит на неё — на Джулс. — Очень интересуюсь. Ей становится не по себе. Контингент тут сомнительный. Она извиняется и быстрым шагом цокает каблуками в уборную этажом ниже; внутри никого нет, пахнет мылом, на зеркале — след красной помады. Через мгновение раздаются шаги — в проходе она видит того же мужчину, на его лице широкая улыбка, он правда пьян, но идёт в её направлении уверенно. На лацкане его пиджака значок с изображением красного слона — республиканец. Кто-то из свиты мэра. — Камера ведь прикрытие? Я слышал, что мэра сопровождают красавицы, но я не думал, что такие… Он тянет к ней руки. Запах алкоголя, табака и парфюма. Пока она стоит в оцепенении, он осторожно снимает ремень фотокамеры с её шеи, ставит «Лейку» на край раковины. И теперь ладонями берёт Джулс за плечи. — Не трогайте меня. — Почему, малышка? У меня много денег. Я, знаешь ли, богат. Я Джон. Джон Абернати. Предприниматель. — Отойдите. Я не понимаю, о чём вы говорите. — Да ладно тебе, — её лицо обдаёт неприятным запахом алкоголя. — Ну-ну, что такое? Расслабься. Сверху, из зала выставки, доносятся аплодисменты. — Я чуть-чуть. Ты можешь просто ко мне прижаться, я даже пальцем тебя не… — его дыхание сбивчиво, оно бьёт в лицо, пока он расстёгивает ремень. — Кстати, как тебя зовут, красо… Этот хрип Джулс много раз слышала тогда, в госпиталях, когда умирали её знакомые и незнакомцы — так хрипят обструктники, туберкулёзники — чьи лёгкие уже не справляются со вдохами и выдохами. И этот мужчина хрипит точно так же. Джулс уверена — он не болен, минуту назад тот выглядел, как человек, у которого, нет проблем ни с деньгами, ни со здоровьем. Неужели это приступ? Астма? — Что с вами? Вместо ответа мужчина давится вдохом — она видит, как белки глаз напротив становятся пугающе красными. Боже. Его что-то душит? Астма? Реакция? Но на что? На запах мыла? Нет, что за чушь. Когда тот хватается за край раковины и оседает на колени, Джулс делает шаг назад, и наконец её посещает главная логичная мысль: надо срочно позвать врача. Она должна бежать наверх и просить помощи.  — Держитесь, пожалуйста… я сейчас позову… Он кивает, как болванчик, и делает новую попытку вдохнуть, но лёгкие скрипят в ещё одном спазме. Значит, правда приступ. — Проклятье… Эй, кто-нибудь! Вдруг его глаза широко раскрываются, рот давится хрипом, глаза наливаются кровью. Джулс спотыкается о порог и замирает.  Всё случается так: галстук обвивается вокруг шеи богатого предпринимателя и с силой, неистово дёргает осевшее на кафель тело Джона Абернати; затылок бьётся о пол с такой мощью (бум!), что Джулс кажется, что она оглохнет. Затем тут же следует второй удар затылком — в то же место, и под кучерявой головой Джона Абернати расползается пятно крови. Господи. В убийственной тишине она забывает, как дышать. Тело бьёт мелкая дрожь. Через секунду вниз спускаются дамы в платьях — и в уборной раздаётся визг. Джулс не знает, кто кричит — она сама или эти дамы. Ей очень страшно. Она не может вдохнуть. — Я забыла там камеру… — Эй, всё, успокойся. Полли заботливо укрывает её пледом и даёт в руку бокал джин-тоника. Джулс видит, что под носом Полли салфетка. Да уж, нужно было им просто сидеть дома. — Всё в порядке. Полиция сказала, что он споткнулся и расшиб себе голову. Я не знаю, что это за фрукт, но девочки в той толпе сказали, что слава богу. Зажмурившись, Джулс кусает нижнюю губу. Упал? Споткнулся? Сам? Рука с бокалом дрожит. — Упал, — неуверенно мямлит она, — я не помню. Боже, прости, я правда не помню. — У тебя шок. Слушай, подруга, там ведь и правда неровно лежала плитка, козёл сам долбанулся об этот выступ. Я видела. Всё хорошо. — Спасибо, — выдох. — Я в порядке. Просто день не задался, да? — Чтоб его, — Полли кисло улыбается, отворачивается и что есть силы чихает в салфетку. — Кошмар. Пойду промою нос, проклятущие вирусы. Я, кстати, слышала, что от простуды на самом деле нет лекарства. Ты знала, крошка? Надо просто сидеть в тепле, впускать в дом свежий воздух и пить чай. Пока из ванной слышится шум воды и звучные апчихи, а Джулс дотягивает через трубочку остатки своего джин-тоника, в дверь звонят. Дзы-ы-ынь. На веснушчатой коже Джулс проступают мурашки. Полиция? О, они снова хотят поговорить? Сжав спасительный джин-тоник покрепче, она, пошатываясь, босоногая шлёпает к двери. И, открыв, охает: на пороге стоит мальчишка лет семи и держит в руках её «Лейку». — Здравствуйте, мисс. Я Питер. Волосы топорщатся в разные стороны, из переднего кармана его цветастой гавайки призывно торчит стодолларовая купюра. — Здравствуй, Питер. А это… — Это ведь ваше? — Спасибо, — она с растерянным видом берёт в руки камеру. — Я не видела тебя на встрече. — Меня попросили передать, — лучезарная улыбка. — Хорошего вам дня, мисс Джейн. У мальчишки кроссовки с огоньками сзади, чуть выше пятки. Это сейчас модно. Когда тот бежит и садится на свой велосипед, они переливаются жёлтым, синим и красным. Катушки в фотоаппарате нет. Щёлкнув, Джулс открывает крышку и смотрит на пустоту. — Почему мальчик назвал тебя Джейн? Полли стоит в розовом полотенце на голове и белом халате с цветочками; отсморкавшись, она кидает ещё одну салфетку в корзину. Джулс делает всё возможное, чтобы не выдать на лице ни капли страха: позади Полли тихо, как опасная ядовитая змея, из катушки выползает длинная лента плёнки. Проворачивается — и встаёт ребром в сантиметрах от бледной шеи. Джулс моргает — и наваждение не уходит — катушка так и висит в воздухе. — Эй, подруга, всё в порядке? Может, ещё бокальчик? Джулс уверена: секунды хватит, и эта лента дёрнется, разрезав Полли шею. — Наверное, неправильно расслышал имя адресата. Ну, сама понимаешь, — она сглатывает, — где Джулс, там и Джейн… — Странно. Я бы на его месте тебе бы её не отдала. Дорогая камера же. — Просто я… в его вкусе. Пожалуй, это самая идиотская улыбка в её бесконечной жизни. Первые секунды Полли не меняется в лице, а потом заливается искренним смехом с кашлем и шмыганьем. «Пожалуйста, не надо. Пожалуйста». — Точно. Допивай. Клянусь, я прямо сейчас сяду за машинку и распишу на бумаге всё, что видела на выставке пишущих машинок. И да, Стивенсона я тоже сюда приплету. И тебя. Ты не против? Будешь свидетелем. «Пожалуйста, боже, не надо, умоляю». Дёрнувшись на жалкий миллиметр — будто припугнув, лента плавно и так же бесшумно заходит обратно в пустую катушку. Нужно присесть. Ей нужно сейчас же присесть. — Без проблем, Полли Монро. Та улыбается. — Обожаю тебя, подруга. Эй, ты чего такая бледная? Может, ещё джина? Уже завтра она наберётся смелости и проявит плёнку, но не обнаружит ничего из ряда вон: все кадры будут засвечены. Ёлка, кажется, попалась с потенциалом прижиться, и соседка — по имени Ингрид — посоветует почаще прибегать к… как там? Декоративной обрезке? Полли выздоровеет и дни напролёт будет стучать на машинке. Тук-тук-тук. Звоньк. Тук-тук.  Дзынь. И на новую строчку.